Был ранний час, и солнце в тверди ясной

Сопровождали те же звезды вновь,

Что в первый раз, когда их сонм прекрасный

Божественная двинула Любовь.

Доверясь часу и поре счастливой,

Уже не так сжималась в сердце кровь.

В феврале 1823 года в Петербурге, в Симеоновской церкви на Моховой улице, состоялось венчание очень красивой пары. Никита Михайлович Муравьев женился на Александре Григорьевне Чернышевой. Счастливый, но сдержанный жених смотрел в сияющие глаза невесты и был уверен: они будут счастливы. Это был брак по любви, и действительно муж и жена любили друг друга до последнего мгновения, к сожалению, короткой жизни.

Н.М. Муравьев, в будущем главный идеолог движения декабристов, родился в 1795 году в Петербурге. Его отец, Михаил Никитич, был писателем, публицистом, попечителем Московского университета, сенатором. Мать, Екатерина Федоровна Колокольцева, была богатой женщиной, имела имения, дом в Петербурге.

Портрет Никиты Михайловича Муравьева (1795–1843).

Акварель Н.А. Бестужева, 1833–1834 гг

Никита получил воспитание, обычное для детей его круга. Сначала его обучали дома, причем лучшие учителя, затем юноша учился в Московском университете на физико-математическом факультете, кроме того, занимался изучением иностранных языков. Характер юноша имел целеустремленный, был упрямым в достижении задуманного. Так, в начале Отечественной войны 1812 года он решил попасть на фронт. Матушка, понимая, что сыну только исполнилось семнадцать лет, всячески его задерживала. Однако решительный юноша сбежал из дома, был схвачен бдительными крестьянами как французский шпион и доставлен к генерал-губернатору В.Ф. Растопчину, который вернул беглеца домой. Бегство на фронт можно, конечно, расценить как детский или, скорее, юношеский необдуманный поступок, но несомненно то, что двигала им, может, еще не до конца осознанная, но уже проявившаяся любовь к Родине и неодолимое желание защитить ее¹.

Во время военных событий семья Муравьевых эвакуировалась в Нижний Новгород, где Никите надо было продолжить обучение в университете. Однако здесь произошло еще одно событие, показавшее молодого человека уже с другой стороны. Ректор Московского университета вручил ему степень кандидата без экзаменов «по известным его дарованиям и достаточным сведениям в науках». Кстати, юноша знал шесть языков. Как видно, Никита Михайлович рано начал выстраивать судьбу по своему усмотрению и серьезно и обдуманно выбирал свой жизненный путь.

В 1813 году он все же был зачислен в армию, участвовал в сражениях при Дрездене, Лейпциге, Гамбурге, был награжден орденами Святой Анны IV степени, Святого Владимира IV степени. Продолжил службу в Гвардейском генеральном штабе, находился при дежурном генерале Главного штаба в Вене. Звание капитана получил в 1825 году. По возвращении в Россию Н.М. Муравьев продолжал повышать свое образование: слушал курс политэкономии профессора К.Ф. Германа и самостоятельно штудировал книги по экономике и праву, т. е. постепенно становился одним из образованных людей своего поколения. В эти годы четко сформировались его взгляды по вопросам государственного устройства, отношения к крепостному праву, федерального устройства в России. Но это происходило уже в 20-е годы.

Резкий поворот и в карьере, и в жизни Н.М. Муравьева произошел еще в 1816 году, когда он принял участие в создании «Союза спасения», позже стал одним из основателей «Союза благоденствия». Вместе с младшим братом Александром и С.П. Трубецким создавал устав – «Зеленую книгу».

Мысленно обращаясь к Никите Муравьеву, еще раз зададим ему ключевой вопрос: зачем все это было нужно офицеру, успешно продвигающемуся по служебной лестнице, дворянину, зажиточному человеку? Ответ и в этом случае будет примерно таким, как и у других членов тайных обществ. Б.С. Мейлах, исследователь движения декабристов, сформулировал его так: «Декабристы – участники Отечественной войны 1812 года, надеялись, что великий подвиг России разбудит к новой жизни молодое поколение, что Александр I произведет ожидавшиеся реформы, что прекратится рабство, откроются новые широкие возможности и для перемен политических, и для развития культуры. Но произошло обратное»².

Были и другие причины. Молодое поколение, участвующее в Отечественной войне, почувствовало огромный эмоциональный подъем, понятие патриотизма стало ощутимым, важным. Однако к 1820 году энтузиазм тех, кто верил в прогрессивные изменения в России, явно поутих. Руководителям и активным участникам тайных обществ хотелось вновь зажечь огонь теперь уже не побед, а преобразований, в которых так нуждалась Россия. В 1821 году «Союз благоденствия» по разным причинам был ликвидирован. Однако многие его члены, не желавшие прекращения активной деятельности, образовали Южное и Северное общества, понимая, что страна большая, а связь между членами общества налаживается с трудом.

Идеологом Северного общества стал Никита Михайлович Муравьев, который был по убеждениям своим сторонником конституционной монархии. Мысли свои он сформулировал в работе «Любопытный разговор» (1820–1822 гг.) Он считал разработку Конституции важным шагом для осмысления дальнейших действий тайного общества. Если государь Александр I Конституцию не примет, то, как считал Н.М. Муравьев, установление республики возможно даже в результате государственного переворота. Влияние Н.М. Муравьева в обществе в 1821–1823 годах было велико.

В Петербурге легальным филиалом тайного общества стало Вольное общество любителей российской словесности. К.Ф. Рылеев, Ф.Н. Глинка, А.А. Бестужев, В.К. Кюхельбекер, Н.И. Тургенев и другие члены тайного общества собирались на Вознесенской улице или в доме № 72 по набережной Мойки, иногда в большой квартире поэта Александра Одоевского на Исаакиевской площади или на 7-й линии Васильевского острова у Бестужевых³. О таких тайных собраниях написал Александр Сергеевич Пушкин:

А.С. Пушкин здесь имел в виду Никиту Муравьева и Илью Долгорукова. Муравьев в эти годы жил в доме на набережной Фонтанки, где иногда собирались его друзья и единомышленники. В 1821 году он работал над первым вариантом конституции. В 1823–1824 годах был создан 2-й вариант, а в 1825–3-й.

Конституция Муравьева, как ее называли, сохраняла исполнительную власть за императором. Законодательная власть отдавалась двухпалатному представительному органу – «Народному вечу». Учреждался высокий имущественный ценз для участия в выборах. Провозглашалось равенство всех граждан перед законом (кроме женщин). Уничтожались сословия.

В вопросе об отмене крепостного права споры между будущими декабристами велись яростные. Н.М. Муравьев был, конечно, за отмену этого рабства, но земля, по его мнению, должна была остаться в собственности помещиков. Кроме того, необходимо было уничтожение рекрутчины, военных поселений. Конституция предполагала осуществление в России больших изменений и вызвала разные суждения среди членов Северного общества.

В 20-е годы было высказано много мнений и по поводу Конституции, и по поводу изменений в Российской действительности, но многие члены тайного общества не считали, что решительные события должны произойти в ближайшее время, страна к этому была еще не готова.

Н.М. Муравьев в своей работе «Мысли об “Истории государства Российского” Н.М. Карамзина», отдавая должное труду автора, вступал с ним в спор, начиная с посвящения. Карамзин посвятил свою работу Александру I: «История народа принадлежит царю». Муравьев начал свою «Записку» «Мысли об “Истории…”» словами: «История принадлежит народам»⁴.

Н.М. Муравьев, как считал академик Н.М. Дружинин, именно после победы народа в Отечественной войне 1812 года «пришел к формированию многих своих взглядов». «Муравьев пришел к мысли, что исторический процесс не является результатом субъективного творчества, а представляет закономерный, естественный ход событий. Слабы соображения наши противу естественного хода вещей. И тогда даже, когда мы повинуемся прошедшему: дополняем то, что сделано, делаем то, что требует от нас общее мнение, последствие необходимее прежних действий». Он был уверен: «От времени до времени рождаются новые понятия, новые мысли. Они долго таятся, созревают, потом быстро распространяются и производят долговременные волнения, за которыми следует новый порядок вещей, новая нравственная система»⁵.

В результате Муравьев подходил к выводу, что нынешний период развития России – это «самодержавная узурпация», а «истинная свобода обеспечивается народным верховодством»⁶.

Мы не случайно остановились здесь на выдержках из трудов Н.М. Муравьева. Будущий декабрист в своих работах чутко улавливал ход времени, пытался понять перспективу развития России.

Однако общественная деятельность ничуть не помешала Никите Михайловичу, как и его друзьям, сподвижникам, думать в это время не только об общественных проблемах, но и о личном счастье, о любви, о создании семьи. В 20-е годы браки заключили Орловы (1821 г.), Фонвизины (1822 г.), Трубецкие (1823 г.), Давыдовы (1825 г.), Волконские (1825 г.), Розены (1825 г.).

Красивая, обаятельная Александра Чернышева очаровала Никиту. В 1823 году ей исполнилось 23 года, ему – 28 лет. В семье царило счастье, рождались дети – Екатерина, Михаил, Елизавета. Александре Григорьевне казалось, что ее счастье никогда не иссякнет: оно безгранично. Муж и жена понимали друг друга, доверяли во всем, однако… Никита Михайлович ни словом не обмолвился с женой о том, что он является членом тайного общества, т. е. был верен клятве, данной при вступлении. В 20-е годы Н. Муравьев строго разграничивал дела семьи, т. е. отношения с матерью, женой, появление на свет детей – это были дорогие для него люди, которых он любил. Но существовала и другая жизнь: его умственное существование, общественная деятельность – это было дело, которому он служил. Как ему казалось, общественная деятельность и личная жизнь могли не пересекаться.

Такое разделение было для него не просто удобством, а фундаментальным принципом, отражающим его мировоззрение. Он верил в возможность существования двух параллельных реальностей, каждая из которых имела свои законы и свои приоритеты. В одной царила любовь и тепло семейного круга, в другой – неумолимый долг общественного служения.

В годы женитьбы Никита Михайлович, как и раньше, был идеологом и руководителем тайного общества. Он знал, насколько это опасно для него и его семьи, но задачи общества несли в себе столько нового, рационального, прогрессивного, что он, как и другие его члены, был уверен в правоте своего дела.

В декабре 1825 года Никита Муравьев был арестован в орловском имении Чернышевых, где они с женой отдыхали. 26 декабря он был помещен в Петропавловскую крепость. Переписка была разрешена. Матери, Екатерине Федоровне, сын написал письмо через три дня после водворения в камеру:

«Дорогая матушка, я падаю ниц к вашим ногам, охваченный чувством самого глубокого и искреннего раскаяния. Мои глаза раскрылись поздно, но окончательно. Являясь одним из руководителей этого несчастного общества, я несу на себе ответственность за пролитую кровь и за горе такого огромного количества семей… Поверьте, угрызения совести будут преследовать меня в течение всей моей жизни»⁷.

В первых письмах Н.М. Муравьева главным чувством являлось раскаяние. Не участвуя в событиях 14 декабря, он оказался не подготовлен к поражению восстания, полному его разгрому. Однако он был одним из организаторов тайного общества и понимал, что его ответственность за все произошедшее огромна.

И все-таки главная его вина, как он считал, была перед семьей, родными людьми, которые не подозревали о его связях с тайным обществом, не знали, какая опасность им грозила.

Вскоре начались вызовы в Следственную комиссию, допрос следовал за допросом, и здесь Муравьев начал понимать, что допрашивают многих его товарищей, значит, арестовано множество людей, и он уже как один из руководителей общества будет отвечать и за этих людей, своих единомышленников. Постепенно происходило переосмысление его отношения к тому большому делу, которому были посвящены годы. Он начинал отказываться от идеи насильственного переворота, но остался верен гражданским идеалам, сформулированным в Конституции.

На вопрос № 7 Следственного комитета: «С которого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей?»

Н.М. Муравьев ответил: «Прокламации Союзных Держав в 1813-м году, предлагавшие народам Германии представительное правление вместо награды за их усилия, обратили, во-первых, мое внимание на сей предмет; впоследствии я был утвержден в оном речью покойного Императора к Сейму Царства Польского, в коей он объявлял свое намерение ввести представительное Правление в Россию. Рукописей я не читал. Никакие книги и лица не имели на меня влияния»⁸.

На вопрос: «Кем и когда вы приняты в члены тайного Общества?» – был дан ответ: «Я не был принят никем, поелику общество составилось из целого круга знакомых, в котором я имел несчастье находиться».

На вопрос: «Какие причины вас побудили вступить в оное?»

Н.М. Муравьев ответил эмоционально: «Я был ослеплен пламенным желанием видеть Россию на высочайшей степени благосостояния посредством учреждений равно благотворительных для всех состояний людей в оной находящихся, твердого устройства судебной части в нижних инстанциях и гласности во всех действиях Правительства, наподобие Английского».

И после этого искреннего не признания, а объяснения своих поступков он добавил: «Но я не привожу сего в оправдание, ибо в полной мере чувствую безнравственность и беззаконность сего Общества»⁹.

В этом ответе выразился характер Никиты Михайловича. В первой части ответа он обращался к тем, кто был способен его понять. Это, между прочим, и к нам, потомкам, людям, живущим в XXI веке. Во второй части он называет тайное общество «беззаконным», потому что понимает: те, кто его допрашивают, именно это хотят от него услышать, а затем его же осудить. Какой-то горький, убийственный юмор скрыт в этом ответе. Однако члены следственной комиссии уловили другое: растерянность подсудимого, в его ответах не было твердости и уверенности.

В следственных документах был выверен путь подсудимого от основания общества до 1825 года. Отмечено также, что арестованный слышал разговоры об уничтожении царской фамилии, но «был противного мнения».

Из Петропавловской крепости Никита Михайлович написал жене покаянное письмо. Он понимал, что особенно виноват перед ней. И это более всего терзало его.

«Мой добрый друг, ты вспоминаешь, как при моем отъезде ты мне сказала: “Чего тебе бояться, если ты не совершил ничего плохого?” Этот вопрос в тот миг пронзил мое сердце, и я ничего не ответил тебе. Увы! Мой ангел, я виновен. Я один из руководителей тайного общества, которое раскрыли. Я виноват перед тобой, которая столько раз просила меня не иметь никаких секретов от тебя. Если бы я был благоразумен! Сколько раз после нашей женитьбы я хотел рассказать тебе, но как нарушить слово, которое когда-то дал?.. Я причинил несчастье тебе и твоим родным… Мой ангел, я падаю к твоим ногам, прости меня. У меня остались на всем свете только мать моя и ты. Молись за меня Богу»¹⁰.

Получив письмо от мужа, потрясенная всем происшедшим, Александра Григорьевна тотчас поделилась своим горем с сестрой.

«Я обращаюсь к тебе, мой добрый друг Софи, зная твой твердый характер и твое благоразумие, чтобы поделиться с тобой новостями, которые я узнала, вернувшись, увы, домой 30 декабря. Мне не пришлось еще раз увидеть Никиту, и я совершенно в неведении, куда он заключен, думаю, что он в крепости. Когда ты прочтешь копию душераздирающего письма, которое он мне написал и которую я тебе отправляю, я полагаю, что не будет никакой необходимости добавлять что-то еще. На самом деле я едва могу писать: так я раздавлена горем»¹¹.

Александра Муравьева не скрывала от сестры, насколько она была потрясена арестом мужа – «раздавлена горем», но в письме к Никите Михайловичу она не показала своего отчаяния. Наоборот, она спокойна, уверена в себе и настраивает мужа быть сильным, сильным ее любовью к нему. Это письмо было написано 2 января 1826 года.

«Мне нечего тебе прощать. В течение трех лет, что я была замужем, я не жила в этом мире – я была в раю. Счастье не может быть вечным. Не предавайся отчаянию, это слабость, недостойная тебя. Не бойся за меня, я все вынесла. Ты упрекаешь себя за то, что сделал меня кем-то вроде соучастницы такого преступника, как ты. Я самая счастливая из женщин. Письмо, которое ты мне написал, показывает все величие твоей души»¹².

Никите Муравьеву писала в крепость и его мать Екатерина Федоровна. Сохранилось несколько ее писем:

«…сообщаю тебе с радостью, что труды Александрин благополучно завершены. И супруга твоя, и дочь новорожденная пребывают в добром здравии, хоть и опечалены тем, что обнять тебя не могут.

Легкомыслие твое, сын мой, преступно было. Я могу лишь молить о милости августейшего нашего Государя к преступной твоей особе. Моли Его Императорское величество о снисхождении, чтобы трудами на благо Отечества, верною своею службой искупил ты сей грех.

От брата твоего Александра сведения мы имеем подробные. Он полнится раскаянием и тебя, глупую голову, ни в чем не винит, простив всецело.

Молюсь за тебя еженощно и надеюсь, что Господь простит тебя – он милостив к дуракам и блаженным. Тверд будь в раскаянии своем и будешь награжден по заслугам. Мать твоя Е. Муравьева»¹³.

Вероятно, получив письмо от матери о рождении еще одной дочери, ее назвали Елизаветой, Никита Михайлович написал письмо жене, а может, по какой-либо причине не смог этого сделать, но Александра Григорьевна сама написала ему, потому что молчание мужа заставило ее волноваться. Как правило, неизвестность переживается тяжелее плохого известия. Из письма А.Г. Муравьевой. Январь, 1826 год.

«От молчанья твоего сделалась я больна, и, как ни утешала меня добрая твоя маминька, не могу я об ином думать, кроме как о судьбе твоей. Или, может быть, судьба твоя уже определена и ужасна, а родные скрывают ее по слабости моей?»¹⁴

Никита Михайлович, получив письмо жены, поспешил сразу ответить:

«…письмо твое принесло мне счастливейшее известие! Оно успело раньше письма моей матушки, и только этим объясняется то, что до сих пор я не поздравил тебя! Целую маленькую Лизаньку и передай ей, что папа уже любит ее всем сердцем!

Я был бы вполне счастлив, если б не беспокойство о твоем здоровье. Прошу тебя, заботься о себе, исполняй предписания господина Сутгофа. Не пиши мне много, довольно пары слов, чтоб я знал, что вы благополучны»¹⁵.

Письма Никиты Муравьева ценны для нас тем, что они не только несут через годы информацию о происходящих событиях, но они дают понять, что чувствует человек, недавно благополучный, уверенный в себе, идущий к выбранной цели, и вдруг подвергнутый аресту, помещенный в Бастион № 4 Петропавловской крепости и подвергающийся допросам. Конечно, первое ощущение, что его жизни наступает конец, действует очень угнетающе. Обидно, что так мало еще сделано, так рано, не вовремя произошло выступление.

«Действительно, я оказался дураком, который возомнил себя умнее прочих людей, да не сумел рассчитать, какую лавину вызовет сдвинутый мною камень»¹⁶.

Какая неудовлетворенность собой слышится в этом признании.

17 июля 1826 года в петербургской газете «Русский инвалид или военные ведомости» (№ 170–171) была напечатана та часть «указа его императорского величества самодержца всероссийского», где были перечислены осужденные «к разным казням и наказаниям». Среди них под № 19 был указан капитан Никита Муравьев, «осужденный к смертной казни отсечением головы»¹⁷. Он находился в числе государственных преступников первого разряда. Приговор был смягчен – срок сокращен до 20 лет каторжных работ. Такой приговор страшно было услышать осужденному, но каково было осознать приговор матери, Екатерине Федоровне. Друг Никиты Муравьева поэт Н.И. Гнедич через день после выхода газеты послал письмо матери Никиты, которая была в полном отчаянии:

«Простите, почтеннейшая Катерина Федоровна, что осмеливаюсь тревожить Вашу горесть священную, справедливую. Но побуждение печальной дружбы может быть уважит и горесть матери. Вам известно, люблю ли я Никиту Михайловича. Более, нежели многие, умел я оценить его редкие достоинства ума и уважать прекрасные свойства души благородной; более, нежели многие, я гордился и буду гордиться его дружбою. Моя к нему любовь и уважение возросли с его несчастием»¹⁸.

Конечно, искренняя поддержка друга и поэта была приятна матери. Но деятельная и активная женщина понимала: сыну в Сибири нужна будет реальная помощь, и она уже готова была помогать ему.

Муравьева Александра Григорьевна.

Художник П.Ф. Соколов. 1825 г.

Александра Григорьевна тоже быстро приняла решение: она должна следовать за мужем в Сибирь. Екатерина Федоровна горячо поддержала невестку, поддержали ее и в семье Чернышевых. Как видим, обстановка в семьях Муравьевых и Чернышевых была совсем другой, нежели у Марии Николаевны Волконской, где все домочадцы были против ее отъезда в Сибирь.

У Муравьевых оказались под следствием два сына – Никита и Александр, который был на пять лет младше брата и заметной роли в тайном обществе не играл. Осужден был по четвертому разряду и прибыл в Читинский острог в январе 1827 года. В семье Чернышевых под следствие попал единственный сын Григория Ивановича – Захар Григорьевич. Он был осужден по седьмому разряду и в Читинском остроге отбывал наказание только год, затем был переправлен в Якутск, потом – на Кавказ. Однако в 1827 году в Читинском остроге содержались двое Муравьевых из семьи Екатерины Федоровны и брат Александры Григорьевны. Конечно, Муравьевы и Чернышевы готовы были сразу помогать своим сыновьям и отчаянной, решительной дочери. Но все же главная тяжесть легла на плечи жены Никиты Муравьева. Ее сестры, графини Чернышевы, поддерживали старшую сестру морально, они считали осужденных героическими личностями, несправедливо приговоренными самодержавной властью. А Александра Григорьевна разрывалась между одинаково сильными чувствами: любовью к мужу и беспокойством о детях, с которыми надо было расстаться. С болью в сердце молодая мать оставляла в Москве двоих дочерей и сына, но она понимала: мужу сейчас труднее, а в трудностях они должны быть рядом.

В июле она получила от него письмо, которое ее обрадовало, но и обеспокоило: в Сибирь его еще не отправили, а он уже страдал.

«В минуту наибольшей подавленности мне достаточно взглянуть на твой портрет, и это меня поддерживает. Я беспрестанно о тебе думаю и люблю тебя от всей души моей. Любовь взаимная наша достаточна для нашего счастья. Ты сама прежде мне писала, что благополучие наше в нас самих. Милая Сашези, укрепляй себя, не поддавайся печали. Твои письма и письма маменьки производят на меня такое впечатление, будто самый близкий друг каждый день приходит побеседовать со мной»¹⁹.

Н.М. Муравьева отправили в Сибирь на каторжные работы 10 декабря 1826 года. В январе 1827 года Александра Григорьевна уже готова была ехать к мужу. В эти дни произошла ее встреча с Александром Сергеевичем Пушкиным. Он передал ей стихотворение «Послание в Сибирь» и послание И.И. Пущину, другу лицейских лет. Поэт понимал, какие муки испытывают его друзья на каторге и, как мог, старался поддержать их. Во время восстания декабристов Пушкин находился в Михайловском. О том, что произошло 14 декабря в Петербурге, узнал у друзей, Осиповых, от приехавшего из Петербурга повара Арсения. Через несколько дней все подробности были изложены в газетах. Поэт был потрясен: он знал пятерых декабристов, приговоренных к смерти. Из тех, кто был осужден по 1-му разряду, знал одиннадцать человек. Конечно, поэт был потрясен суровым приговором.

Не будучи членом тайного общества, он всегда был вольнолюбивым человеком, вращался в среде тех, кто был осужден. Узнав, что некоторые жены декабристов решили последовать за мужьями в Сибирь, Пушкин решил через кого-либо из них передать послание, в котором всем сердцем поддерживал осужденных. Для поэта дело декабристов – это «дум высокое стремленье».

Александра Григорьевна Муравьева в течение всей дороги в Сибирь берегла сложенную бумажку со стихами Пушкина, понимая, что при возможном обыске стихи могут изъять. К счастью, стихи добрались до Читинского острога. Их прочитали и запомнили те, к кому они были обращены. А.Н. Одоевский. один из самых молодых декабристов, поэт, ответил Пушкину своим стихотворением.

Никита Михайлович Муравьев был отправлен в Сибирь в партии с И.А. Анненковым, К.П. Торсоном и братом Никиты – Александром. В Читу они приехали 28 января 1827 года. Эта четверка декабристов были молодыми людьми, в Нерчинские рудники они не попали, поэтому привыкать к условиям каторги в Чите им было легче, чем тем, которые прибыли в Сибирь первыми: С.Г. Волконскому, С.П. Трубецкому, А.Е. Оболенскому, В.Л. Давыдову, А.З. Муравьеву, А.И. Якубовичу, братьям А.И. и П.И. Борисовым.

Каземат, в котором разместили Никиту Михайловича Муравьева и его сподвижников, мы увидим глазами И.Д. Якушкина, который в своих «Записках» описал не только работу заключенных, но и их бытовые условия:

«В большом каземате помещалось человек около шестидесяти. Все были в цепях, которые скидывались только, когда водили в баню или к причастию. Все двигалось, гремело, но только ни на ком не было уныния, и все было как будто на каком-то торжественном пиршестве.

Один только Никита Муравьев был болен и жестоко страдал и телом и душой. В Москве у матери он оставил троих малолетних своих детей – мальчика и двух девочек, и недавно получил известие, что мальчик скончался; бедный Никита в этом печальном положении не имел даже возможности делить горе с своей женой, тотчас последовавшей за ним в Сибирь.

В малом каземате мы обедали все вместе и поочередно дежурили; обязанность дежурного состояла в том, чтобы приготовить все к обеду и к ужину и потом все прибрать. К обеду приносил сторож огромную латку артельных щей и в другой латке накрошенную говядину; хлеб приносили в ломтях; нам не давали ни ножей, ни вилок»²⁰.

В Читинском остроге заключенные работали с 6–9 часов утра и с 17–19 вечером. Работа не была тяжелой, об этом мы уже говорили, но условия содержания были острожными. На содержание заключенных полагалось по 6 копеек в сутки. Цены в Чите были низкие, но денег на руках у заключенных не должно было быть. Вероятно, они бы голодали, если бы не было получено разрешение использовать деньги, присылаемые родственниками. Кому-то приходили сотни рублей, кому-то не присылали ничего. Декабристы образовали «артель», то есть общий котел. Общие деньги и помощь приехавших жен – все это помогло на первых порах выжить, а позднее и жить – заниматься огородничеством, читать книги, выступать с сообщениями и докладами в тюремной академии, собираться на импровизированные музыкальные вечера.

Во всей этой жизни в течение пяти лет активно и с воодушевлением участвовала очаровательная, внутренне сильная, но физически не приспособленная к тюремной жизни Александра Григорьевна Муравьева.

Она добиралась до Читы зимой. Проезжать по заснеженным дорогам было трудно, но все же легче, чем весной или осенью, когда дороги расползались под колесами, а дождь иногда не давал двигаться дальше. В январе 1827 года, только прибыв в Читу, усталая, измученная женщина узнала, что через несколько минут уедет почтовая карета, а сообщить матери о приезде надо было непременно.

Все же несколько слов она отправила матери:

«Моя добрая, моя дорогая масинька! Я только что приехала. Слава богу, чувствую себя хорошо. Увы! Я опоздала, и ничего не могу вам сообщить, еще ничего сама не знаю… Пошли, душенька, словечко моей бедной свекрови. Я нежно обнимаю ее и тебя также. Целую ваши руки. Мое благословение моим деточкам. Прощайте. Обнимаю папеньку и моих сестер. Н.М. здоров. Известите о сем Катерину Федоровну. Никита и Александр оба просят ее благословения»²¹.

Александра Григорьевна добралась до Читы за шесть недель. Представьте себе: более сорока дней на колесах по сибирским дорогам! Но в первых письмах к родным – ни слова о трудностях пути, о сибирских морозах и снегопадах, об усталости – она беспокоилась об оставленных в Москве детях и печалилась о муже. Причем эта печаль была так сильна, что сердце казалось ей «раненым, растерзанным». Матери, Елизавете Петровне, она признавалась:

«Печаль обессилела меня: у меня нет никаких известий о моих детях с тех пор, как я оставила их… Я здесь уже три дня и вплоть до сего времени не ощутила никаких личных неприятностей, а если и произойдет что-то, то я к этому прекрасно подготовлена. Все, что касается меня, мне безразлично. Что же до моего Разина, то сердце мое не может быть ни более ранено, ни более растерзано, чем сейчас»²².

Другое письмо было написано через четыре месяца, 17 мая 1827 года.

«Ваше последнее письмо, моя дорогая матушка, мы получили 12 дня сего месяца… Бога ради, не беспокойтесь за нас. Уверяю вас, что Никита, так же как и Александр, чувствует себя хорошо. Я хотела было написать вам одно письмо вместе с моей матушкой, (каждое) письмо так обременяет меня, не знаю, чем заполнить страницу. Такое ни с чем не сравнимое однообразие. Я вижусь со своим мужем каждые три дня. 15 лет подобного существования – это печальное будущее… Всего лишь три месяца я здесь, а кажется – 10 лет. Никогда время не казалось мне таким долгим»²³.

Все письмо Александры Григорьевны проникнуто тоской и неприкаянностью, но вскоре появились и другие чувства, никогда не испытанные раньше. Она знала, что свидания с мужем должны проходить в присутствии офицера из охраны, но, к счастью, им давали время побыть наедине, поговорить о детях, об оставленных родственниках. Это были те драгоценные минуты, ради которых жена приехала к мужу в Сибирь: сказать ему несколько ласковых, ободряющих слов, поддержать, рассеять уныние. Она понимала, что охрана должна была быть строгой по отношению к заключенным, но к ней, женщине, никаких оскорблений до одного из случаев не было. П.Е. Анненкова в своих «Воспоминаниях» описала «ужасный случай, произошедший с А.Г. Муравьевой» в Чите.

На свидании с мужем Александра Григорьевна осмелилась сесть на стул и говорила по-французски.

«Он (офицер. – Примеч. авт.) был, кажется, в нетрезвом виде и под влиянием вина начал говорить грубости, наконец крикнул, схватив А.Г. Муравьеву за руку: “Говори по-русски, и как ты смеешь садиться при мне!”… Несчастная женщина так перепугалась, что выбежала из комнаты в истерическом припадке»²⁴.

Брат Александры Муравьевой и И.А. Анненков бросились на офицера. Инцидент мог окончиться неприятностями для декабристов, но комендант извинился перед оскорбленной женщиной и перевел дежурного офицера в другое место службы. Уже в Чите комендант С.Р. Лепарский, будучи человеком добрым по характеру, но исполнительным по службе, понял, что перед ним не обыкновенные государственные преступники, а люди, пострадавшие за свои убеждения, причем люди эти были благородными, образованными, воспитанными, и он понемногу старался помочь им переживать каторгу.

Дома княгини Е.И. Трубецкой, А.Г. Муравьевой и коменданта на одной из улиц Читы. Иллюстрация конца XIX – начала XX вв.

С трепетом читая письма жен декабристов, посланные родителям или родным людям из Читы, замечаешь много повторений: женщины описывали казематы, в которых содержались их мужья; писали о кандалах, которые мешали заключенным передвигаться (кстати, кандалы были сняты только в августе 1828 года); описывали короткие свидания с мужьями – из всего этого складывался повседневный быт. Зимой осужденные кололи лед для погребов на реке, чистили конюшни, расчищали дороги; летом – засыпали Чертову могилу, копали канавы. Казалось, это никогда не кончится, жизнь проходила впустую: не использовался внутренний потенциал этих образованных, мыслящих, талантливых людей. И все-таки само присутствие жен помогало мужьям переносить годы каторги.

Постепенно из переписки и воспоминаний узнавая Александру Григорьевну, конечно, хочешь увидеть или хотя бы представить себе эту молодую женщину… Это нетрудно сделать. Сохранились немногие портреты и многочисленные воспоминания об этой очаровательной женщине.

Полина Гебль, будущая Анненкова, увидела Александру Григорьевну, едва приехав в Читу: «Недалеко от острога был дом с балконом, а на балконе стояла дама. Заметя повозку мою, она стала подавать знаки, чтобы я остановилась, и стала настаивать, чтобы я зашла к ней, говоря, что квартира, которую для меня подготовили, еще далеко и что там может быть холодно. Я приняла приглашение и таким образом познакомилась с Александрой Григорьевной Муравьевой. Это была чрезвычайно милая женщина, молодая, красивая, симпатичная, но ужасно раздражительная. Пылкая от природы, восприимчивая, она слишком все принимала к сердцу и с трудом выносила и свое, и общее положение»²⁵.

М.Н. Волконская вспоминала свою подругу так:

«…к Александрине Муравьевой я была привязана больше всех, у нее было горячее сердце, благородство проявлялось в каждом ее поступке»²⁶.

А.Е. Розен в своих «Записках» признался, как он сочувствовал А.Г. Муравьевой, первой из женщин, приехавших в Читу: «Одна душа жила в Чите, о которой я душевно соболезновал, Александра Григорьевна Муравьева, урожденная графиня Чернышева… В первый раз увидел я эту редкую жену, когда повели нас на работу против ее квартиры. Наемный домик ее находился через улицу против временного первого острога, в котором содержался муж ее, дабы иметь предлог увидеть его хоть издали…

Наша милая Александра Григорьевна, с добрейшим сердцем, юная, прекрасная лицом, гибкая станом, единственно белокурая из всех смуглых Чернышевых, разрывала жизнь свою сжигающими чувствами любви к присутствующему мужу и отсутствующим детям»²⁷.

И.И. Пущин восторженно высказывался об Анне Григорьевне:

«В ней было какое-то поэтически возвышенное настроение, хотя в сношениях она была необыкновенно простодушна и естественна. Непринужденная веселость с доброй улыбкой на лице не покидали ее в самые тяжелые минуты первых годов нашего исключительного существования»²⁸.

И.Д. Якушкин в «Воспоминаниях» о А.Г. Муравьевой написал:

«Отличительная черта в Александре Григорьевне была теплота сердца, разливавшаяся почти независимо от нее самой на всех ее окружающих… Мужа своего Александра Григорьевна обожала. Один раз на мой вопрос в шутку, кого она более любит, мужа или бога, она мне отвечала, не шутя, что сам бог не взыщет за то, что она Никитушку любит более»²⁹.

Такой была Александра Муравьева в 1825 году. Она обожала своего мужа, была матерью первого ребенка, девочки, родившейся в 1824 году в Москве. Узнав об аресте мужа, она передала эту акварель работы П.Ф. Соколова в каземат Петропавловской крепости. Никите Муравьеву удалось увезти портрет в Сибирь, где он и хранил его в остроге. На обороте портрета надпись на французском языке: «Моему дорогому Никите».

Александра Григорьевна Муравьева, как и все жены, приехавшие в Читу, выполняла свою каждодневную работу: писала письма за осужденных и отправляла их под своей фамилией, ожидала свиданий с мужем. По-своему она была счастлива: прежде всего, не была разлучена с мужем. Но с детьми, оставленными в Москве, даже надежды не имела увидеться. Привыкнуть к этому, как оказалось, было невозможно. В одном из писем к родным она благодарит их за заботу и внимание к детям, но все письмо проникнуто болью от разлуки с ними:

«Мы оба, Никита и я, очень благодарим Вас за подробности, которые Вы сообщаете нам о детях, они заставляют нас одновременно смеяться и плакать; я с радостью вижу, что дети много времени проводят с Вами; прошу Вас, закажите для них копию моего портрета… Все находят его удивительно похожим; быть может, они, по крайней мере Катя, не совсем забыли мое лицо и узнают меня»³⁰.

В марте 1829 года в семье Муравьевых родилась дочь – Софья. К этому времени у них был приобретен дом. По сравнению с первыми месяцами ареста, пребыванием в Петропавловской крепости, в Чите некоторые заключенные, которым помогали родственники, смогли почувствовать себя вполне сносно. Работа не была физически тяжелой, питание было организовано, одежда и обувь приобретались или изготовлялись. Семье Муравьевых постоянно и активно помогали Екатерина Федоровна и отец Александры Григорьевны – граф Г.И. Чернышев.

Никита Михайлович постепенно успокоился, привыкал к неизбежному, но все же мысль о бессмысленности такого существования мучила его, постоянная внутренняя умственная работа не находила применения.

Однако вскоре пошли слухи, что заключенных из Читы переведут в Петровский Завод – новое место прохождения каторги. Это известие взволновало всех. Александра Григорьевна решила заранее начать там строительство дома, потому что маленькую дочь Софью надо будет привезти на приготовленное для нее место. От свекрови, Екатерины Федоровны, всякими способами переводились в Сибирь деньги, поэтому дом удалось построить, причем недалеко от тюрьмы. М.Н. Волконская в «Записках» уточнила, что постройка была «произведена тем же инженером, который строил и саму тюрьму».

В Петровский Завод заключенные прибыли в сентябре 1830 года. Там была выстроена для них новая тюрьма. Первые впечатления Александра Григорьевна передала своему отцу:

«Итак, дорогой батюшка, все, что я предвидела, все, чего я опасалась, все-таки случилось… Мы – в Петровском и в условиях в тысячу раз худших, нежели в Чите. Во-первых, тюрьма выстроена на болоте, во-вторых, здание не успело просохнуть, в-третьих, хотя печь и топят два раза в день, но она не дает тепла, и это в сентябре».

Александра Муравьева, как и все женщины, была потрясена отсутствием окон в камерах, где им разрешено было жить с мужьями. Однако детям в камерах было запрещено находиться, и женщины, купившие себе дома, должны были оставлять крошечного ребенка с няней и целый день бегать то в острог к мужу, то в дом к ребенку.

«У меня душа болит за ребенка, который остается дома один, с другой стороны, я страдаю за Никиту и ни за что на свете не соглашусь видеть его только три раза в неделю, хотя бы это даже улучшило наше положение»³¹.

Александра Григорьевна в конце письма признается, что больна, находится в постели, но просит отца не показывать письма сестрам – «зачем их огорчать».

В декабре в семье родилась дочь Ольга, которая прожила всего несколько дней.

В то время, когда заключенные привыкали к Петровскому Заводу и даже обживались там, муж и жена Муравьевы чувствовали себя по-разному. Никита Михайлович еще в Чите искал себе настоящее дело и постепенно нашел его. Он стал читать лекции для осужденных товарищей или, скорее, проводил беседы с желающими получить те или иные знания. Выписывая из Москвы книги, он смог подготовиться к занятиям по курсу стратегии и тактики. Начал писать заметки к своим будущим работам по государственному устройству, задумывался о современном этапе развития общества, т. е. искал работу, свойственную ему.

Александра Григорьевна оказалась в гораздо более сложном положении: она старалась обустроить новый дом, глаз не спускала с дочери Нонушки. В период Петровской ссылки Екатерина Федоровна, болея душой за своих детей и понимая, что ни ее сыновья, ни невестка не смогут примениться к условиям сибирской ссылки, старалась облегчить их положение. Исследователь Н.М. Дружинин написал об этой доброй, любящей матери, старавшейся помогать не только своим детям, но и чужим для нее людям, много слов благодарности. Она «снабжала сыновей запасами провизии, мебелью, утварью, книгами. Иногда по сибирскому тракту направлялись целые обозы с разнообразными грузами для декабристов. Количество пересылаемых вещей обращало на себя внимание III Отделения… Заботливая мать пересылала детям большие суммы денег, до 40 тысяч рублей ежегодно, часть из которых вносилась в артель»³².

Кажется, можно было жить и надеяться на освобождение, но силы Александры Григорьевны иссякали… Это письмо было написано в Петровском Заводе 11 января 1831 года.

«Дорогая и добрая матушка! Мы имели удовольствие получить оба ваших письма от 18 и 24 ноября почти в одно и то же время. Зима имеет для меня одну лишь прелесть: наконец-то Байкал замерз, и мы получаем новости от вас на неделю раньше… Я была удивлена и обрадована, что Катиш уже может играть маленькие (пьесы). Я думаю, что ее маленький талант не ограничится гаммами. Потому как у нее есть наклонности к музыке, я буду очень довольна, если она приложит к этому свои старания…

Что касается меня, то мне очень нужна нянька, потому что моя (Параша) – девушка добрая, но такая глупая и упрямая, что нет никакой возможности доверить ей ребенка без моего присмотра. Она приводит меня в отчаяние, так же как и ее слепая вера в чертей, домовых и так далее. Я боюсь, что в один прекрасный день она научит всем этим милым вещам Ноно (это София, которой в это время было два года)»³³.

Почти в каждом письме к матери или свекрови Александра Григорьевна заводила разговор о своих детях, оставленных на попечение бабушек в Москве, или писала о Нонушке. Она постоянно переживала и за тех, которые подрастали без нее, и о малышке, которой здесь было необходимо ее постоянное внимание. Между делом, почти не обращая на это внимания, Александра Григорьевна замечала:

«У нас непереносимые холода… В доме довольно тепло, за исключением одной комнаты, где страшно холодно»³⁴.

За четыре года жизни в Сибири эта избалованная с детства, любимая родителями, утонченная светская дама сумела примириться и с жестоким климатом, и с неудобствами быта, но мечтать о возвращении домой не перестала.

В неволе жизнь шла, принося небольшие радости, но больше было трудностей, печали, иногда обрушивались трагедии. Несчастьем было узнать о смерти маленького сына, оставленного в Москве. Но девочки, Катенька и Лизонька, подрастали и хорошели. Однако несчастья пошли чередой, как будто выстроились в ряд одно за другим. В 1828 году скончалась любимая мать, через два года ушел из жизни отец, который очень помогал дочери выжить в Сибири: он постоянно посылал деньги, посылки. В 1830 и 1832 годах умерли две дочери, родившиеся в остроге. Все эти трагедии Александре Григорьевне было трудно пережить. Муж поддерживал жену как мог, и она не сдавалась, заставляла себя жить деятельной жизнью, но сил на такую жизнь уже не было. Иногда она смотрела на портрет отца Никиты, на котором была изображена часть московской комнаты, и в письме к свекрови появлялись такие строки:

«Он (портрет. – Примеч. авт.) так напоминает мне Вашу комнату, что иногда, глядя на него, мне становится совсем грустно. Что ни делай, как ни бери себя в руки, а все-таки смерть как хочется домой»³⁵.

В другом письме она признавалась:

«Я по целым дням ничего не делаю, у меня нет еще сил взяться ни за книгу, ни за работу, такая все еще на мне тоска, что все метаюсь, ноги отказываются»³⁶.

Ее силы убывали, но она была мужественной женщиной и старалась продлить жизнь уже не для себя: понимала, что ее уход подорвет силы Никиты, который без любимой жены не мыслил своей жизни. Беспокойные думы были и о Нонушке, которая была слабенькой и требовала материнской заботы.

За несколько месяцев до смерти она написала свекрови:

«Я старею, милая маменька, Вы и не представляете себе, сколько у меня седых волос».

В это время Александре Григорьевне было только 27 лет.

Е.П. Нарышкина, искренне любившая Александру Григорьевну, писала своей матери:

«…все последние года страшно истощили ее силы, она была очень слаба, хотя ничем особенно не болела, и организм не имел сил вынести осложнение опасной болезни»³⁷.

Этот портрет был написан Н.А. Бестужевым в последние месяцы жизни Александры Григорьевны. Видно, насколько она изменилась за прошедшие годы. Лицо так же красиво, но в нем нет жизни. Ей только 28 лет, но выглядит она много старше. Портрет отразил все страдания, переживания, муки, выпавшие на ее долю.

Портрет Александры (Александрины) Григорьевны Муравьевой (1804–1832), урожденной графини Чернышевой.

Акварель Н.А. Бестужева. 1832 г.

Письмо А.Г. Муравьевой к Е.Ф. Муравьевой. 10 октября 1832 года.

«Дорогая и добрая матушка, не пугайтесь, умоляю вас, что я вам пишу так мало: все, чего я могла добиться у доктора, – это набросать несколько строк. А так, как он ухаживает за мной, как за родной сестрой, и завтра будет уже три недели, как он не выходит от нас, то у меня нет никакого желания ему противоречить. Никита, Саша и Ноно, слава богу, чувствуют себя превосходно, я вам говорю истинную правду… болезнь моя прошла, и лишь только слабость мучает меня. Мы обнимаем наших деток и благословляем их»³⁸.

Осенью 1832 года Александра Григорьевна Муравьева простудилась и, проболев три недели, ушла из жизни. О ее кончине написали в письмах многие декабристы и их жены, многие искренне любили эту решительную, самоотверженную, обаятельную женщину.

Н.И. Лорер в «Записках моего времени» написал об Александре Григорьевне:

«Она была первой жертвой, выхваченной неумолимым роком из среды нас. Нежная женщина эта, с восприимчивым характером, во всем продолжении и исполнении своего супружеского долга постоянно тревожилась за мужа, за брата его и за своих детей, оставленных в России, и за всех нас. Не вынесло слабое тело»³⁹.

Е.П. Нарышкина поделилась со своей матерью:

«26 числа прошлого месяца бренные останки нашей милой г-жи Муравьевой были преданы земле; вы хорошо понимаете, что мы испытали в этот миг. Все слезы были тут искренни, все печали естественны, все молитвы – пламенны. Она обладала самым горячим, любящим сердцем, и в ней до последнего вздоха сохранился самоотверженный характер; характер матери, любящей своих детей»⁴⁰.

М.Н. Волконская считала ее «святой женщиной, которая умерла на своем посту».

Николай Бестужев испытывал к Александре Григорьевне особые чувства: благодарности, уважения, восхищения. Он посвятил ей свой рассказ «Шлиссельбургская станция» («Отчего я не женился»). Муравьева считала Бестужева талантливым художником и в письмах домой просила высылать для него кисти, бумагу, краски. Н.А. Бестужев «сделал сначала модель, а потом поставил на могиле памятник из камня, который и доныне стоит на Петровском Заводе. Под сим же памятником похоронены и двое детей ее»⁴¹. Н.А. Некрасов в поэме «Русские женщины» посвятил Муравьевой такие строки:

Известно, что Некрасов планировал посвятить Александре Григорьевне следующую часть поэмы, причем, как считал К.И. Чуковский, «темой этой части… должна была служить не поездка жен декабристов в Сибирь, а их многострадальная жизнь в Чите и Петровском Заводе. Но Некрасову осуществить этот замысел не удалось»⁴².

Никита Михайлович в последний год жизни жены понимал, что она тяжело болела, но он все же надеялся на ее выздоровление. Врач Ф.Б. Вольф, осужденный по 11-му разряду, и в Чите, и в Петровском Заводе помогал заболевшим товарищам, но помощь эта была ограниченной: ни больниц, ни медицинских препаратов не было. Трудно было ощущать свое бессилие, но доктор пытался помочь Александре Григорьевне, которой с каждым днем становилось все хуже. Никита Михайлович был в отчаянии: он знал, что жена своей жизнью пожертвовала, приехав к нему. Брат Никиты, Александр, мог отправиться на поселение в 1832 году, но, видя, в каком состоянии был Никита, решил остаться в Петровском Заводе до того времени, пока брат не сможет покинуть место упокоения жены и двоих детей.

После смерти матери дочь, Нонушку, родственники пытались как-то переправить в Москву, но все прошения были отклонены.

В 1836 году вместе с братом и доктором Вольфом Н.М. Муравьев прибыл в с. Урик Иркутской губернии, где прожил до 1843 года. Эти 7 лет жизни Никиты Михайловича прошли в постоянной деятельности, но необычной для него. На новом месте надо было начинать жить заново. В селе Урик братья сначала сняли дом, но вскоре решили построить свой, просторный и удобный. Новоселье состоялось через год. Из писем Никиты Муравьева к матери узнаем, что сыновья были удовлетворены новым местом своего проживания:

«Вокруг дома развели сад, засадили его деревьями и цветами, защитили дом от порывов холодного ветра; обратили большое внимание на устройство отопления, обеспечили комнаты обилием света и воздуха».

За дом было уплачено 23 тысячи рублей – это много по сибирским меркам. Однако Н. Муравьев был доволен «созданной обстановкой, достигнутым уединением и спокойствием своего изолированного существования»⁴³.

Жизнь Никиты Михайловича на поселении четко поделилась на зимнюю и летнюю. Зимой он много времени уделял воспитанию Нонушки; ее обучение он полностью взял на себя. Не забывал отец и старших дочерей, находившихся в Москве: он постоянно руководил их воспитанием.

Зимними вечерами он обращался к книгам, которые получал из Москвы. Кроме того, хотелось спокойно подумать о прожитом, оценить его с точки зрения полученного опыта. В это время Никита Михайлович начал записки о западноевропейской политике и внутренней, писал статьи о современном развитии общества.

Однако, начиная с ранней весны, он полностью погружался в сельскохозяйственные работы, это было для него неожиданным увлечением. Каждый поселенец имел право на получение 15 десятин земли, братья Муравьевы получили на двоих 30 десятин и присоединили еще несколько наделов из земель, расчищенных от болот и лесов. Никита Михайлович заметил, что местные хозяева плохо обрабатывали землю, которая со временем была уже истощена. Ему захотелось показать земледельцам, что земля при грамотной обработке, даже несмотря на суровый климат, способна дать хорошие урожаи. И он стал производить агрономические опыты, которые очень его увлекали.

Каждая часть работы записывалась им, все шло по продуманному плану, наделы увеличивались. В результате сельскохозяйственная работа стала давать доход. Братья построили мельницу, стали продавать муку – это тоже было доходным предприятием.

Никита Михайлович, будучи человеком разносторонних интересов, в последние годы своей жизни думал не только о своих наделах земли, он размышлял о России. Он сделал исследование о широкой сети каналов, которые помогут улучшить сообщение на огромных пространствах страны; он проанализировал политику Николая I, пытаясь понять, что задерживает развитие страны на долгие годы, но на какие моменты развития все же положительно повлияло то, что планировалось в тайном обществе.

После нового ареста Михаила Лунина, который на каторге и в ссылке продолжал политическую работу, Н.М. Муравьев многие свои работы уничтожил, но оставил записи на полях страниц в некоторых книгах. Брат Александр после ухода из жизни Никиты Муравьева собрал оставшиеся материалы и издал их под названием «Mon journal».

Уход из жизни Никиты Михайловича Муравьева опечалил многих его товарищей. В 1843 году ему исполнилось всего 48 лет. Он многого не успел сделать, а замыслов и проектов было много. Его друг М.С. Лунин написал в письме к М.Н. Волконской:

«Смерть моего дорогого Никиты – огромная потеря для нас. Этот человек один стоил целой академии»⁴⁴.

В селе Урик рядом с домом Муравьевых расположился дом Волконских. На поселении и даже раньше, в Петровском Заводе, Сергей Григорьевич увлекся сначала огородничеством, в парниках выращивал огурцы, а в открытом грунте – морковь, капусту и другие овощи. Позже, в селе Урик, занимался в целом сельским хозяйством. Декабристы, однако, не только ставили перед собой цель накормить свою семью. Никита Михайлович и Сергей Григорьевич, относившиеся к высшему дворянскому обществу, на каторге и в ссылке проходили, как и другие их товарищи, путь внутреннего если не перерождения, то развития, изменения. Желание заняться земледелием – это был результат их нового внутреннего мира. Прежде всего, произошло внешнее опрощение: они одевались в крестьянскую одежду, понимая, что в ней удобнее работать с землей. Внутреннее опрощение проявлялось как то народное начало, которое глубинно было заложено в них, но вначале никак не замечалось. Их отношение к крепостному праву, ощущение позора от владения рабами, общение с народом на каторге и в тюрьме – все это меняло внутренний мир многих, переживших годы ссылки.

Возделывая землю, расширяя свои угодья, ни Волконский, ни Муравьев не использовали труд крепостных крестьян – у них трудились нанятые работники. Не заботясь о своей одежде, они одевались проще, их руки, всегда натруженные, были похожи на руки простых рабочих.

Это, конечно, не значило, что умственная жизнь их угасала, наоборот, они много читали, постоянно размышляли, в головах рождались новые проекты, в это время они писали свои работы.

История жизни и любви Никиты Михайловича и Александры Григорьевны трагичная и светлая одновременно. Она буквально пронизана, как солнечными лучами, чувствами сильными, любовью преданной, беспредельной. Когда читаешь воспоминания об отце его дочери Софьи, то неожиданно снова встречаешься со словом «светлый»:

«Все его действия, слова, побуждения были прямы, светлы и двигателями его были любовь к Богу, к Родине, к правде и к ближнему. К величайшему моему счастью, личность отца так светла и чиста, что мне не придется скрывать ни одного пятнышка»⁴⁵.

Никита Михайлович ушел из жизни, когда дочери было уже 15 лет, конечно, она его хорошо запомнила. Об Александре Григорьевне у дочери воспоминаний не осталось: девочке было четыре года, когда матери не стало. В семье остались портреты родителей и память о неумирающей любви Никиты Михайловича и Александры Григорьевны.

Список литературы

1. Данные из биографического справочника. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 120.

2. Мейлах Б.С. Декабристы и русская культура. Л.: Наука. Л.: 1976. С. 16–17.

3. Докусова А.М. Литературные памятные места Ленинграда. Лениздат, 1953. С. 104–108.

4. Муравьев Н.М. Мысли об «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина. В книге Литературное наследство. Декабристы – литераторы. Изд. Академии наук СССР. М., 1954. Т. 2. С. 582.

5. Муравьев Н.М. Мысли об «Истории…» Там же. С. 583.

6. Дружинин Н.М. Революционное движение в России в Х1Х в. М.: Наука. 1985. С. 80.

7. Письмо Н.М. Муравьева к Е.Ф. Муравьевой. 29 декабря 1825 г. Петропавловская крепость. Дружинин Н.М. Там же. С. 198–199.

8. Следственное дело Н.М. Муравьева. Восстание декабристов. Документы. Т. 1. С. 294–295.

9. Там же. С. 298.

10. Письмо Н.М. Муравьева к А.Г. Муравьевой, Петропавловская крепость. ГАРФ. 1153. Оп.1. Д. 135. Л 1–1об.

11. Письмо А.Г. Муравьевой к С.Г. Чернышевой. 2 янв. 1826 г.

12. Письмо А.Г. Муравьевой к Н.М. Муравьеву. Январь, 1826 г. Декабристы. Эпистолярное наследие. Российский Архив. М., 2001. Т. ХI. С. 39–41.

13. Письмо Е.Ф. Муравьевой к Н.М. Муравьеву, 1826. Переписка Н.М. Муравьева.

14. Письмо А.Г. Муравьевой к Н.М. Муравьеву. Январь, 1826.

15. Письмо Н.М. Муравьева к А.Г. Муравьевой. Петропавловская крепость, 1826.

16. Письмо Н.М. Муравьева к Е.Ф. Муравьевой. Петропавловская крепость, 1926.

17. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Книга 2. Изд. Академии наук СССР. М.,1956. С. 77.

18. Письмо Н.И. Гнедича. Из переписки Е.Ф. Муравьевой. Воспоминания и рассказы деятелей Т.О. Т. 1. С. 146.

19. Письмо Н.М. Муравьева, 10 июля 1826. Петропавловская крепость.

20. Якушкин И.Д. Записки, статьи, письма… Издание Академии наук СССР. М., 1952. С. 107.

21. Письмо А.Г. Муравьевой к Е.Г. Чернышевой. 29 янв. 1827.

22. Письмо А.Г. Муравьевой к Е.П. Чернышевой. 4 февр. 1827.

23. Письмо А.Г. Муравьевой к Е.Ф. Муравьевой. 17 мая 1827 г. Там же.

24. Анненкова Полина. Воспоминания. Русская старина, 1888. Гл. 15, С. 16.

25. Анненкова Полина. Там же. С. 16.

26. «Записки княгини Марии Николаевны Волконской». СПб, 1904. С. 72.

27. Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск. Восточно-Сибирское кн. изд. 1984. С. 225–226.

28. Пущин И.И. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Там же. С. 112.

29. Якушкин И.Д. Записки, статьи, письма… Там же. С. 168.

30. Письмо А.Г. Муравьевой к Е.Ф. Муравьевой. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Там же. С. 114.

31. Письмо А.Г. Муравьевой к Г.И. Чернышеву, 1 окт. 1830 г. Петровский Завод. Декабристы на каторге и в ссылке. С. 45–46.

32. Дружинин Н.М. Революционное движение в России в Х1Х веке. М.: Наука, 1985 г. С. 206.

33. Письмо А.Г. Муравьевой к Е.Ф. Муравьевой. 11 янв. 1831 г. «Письма из Сибири родным». Самаль А. 1996–2003 гг.

34. Там же.

35. Письмо А.Г. Муравьевой к Е.Ф. Муравьевой. Апрель 1832 г. Не изданы. ЦГИА ф. № 1153, оп.1, ед. хр. 36, л. 40.

36. Там же.

37. Из письма Е.Г. Нарышкиной к А.И. Коновницыной. 2 дек. 1832 г. Петровский Завод. На фр. яз. Л.Б.М. 5801.

38. Письмо А.Г. Муравьевой к Е.Ф. Муравьевой, 1832 г. Не издано. Архив Бестужевых.

39. Лорер Н.И. Записки моего времени. М.: Правда. 1988. Гл. ХII.

40. Из письма Е Г. Нарышкиной к А.И. Коновницыной. Там же.

41. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Там же. С. 297.

42. Чуковский К.И. «Некрасов. Статьи и материалы». Л., 1926. С. 368–371.

43. Письма Н. Муравьева к матери. 1836–1837 гг. ЦГАОР СССР, ф. 1153, оп. 1, д. 46–48. Государственный архив Иркутской области.

44. В письме М.Н. Волконской, 1843 г. М.С. Лунин. «Письма из Сибири». М.: Наука, 1988. С. 258.

45. Воспоминания Софьи Муравьевой об отце. ЦГАОР, ф. 1153, оп.