Был ранний час, и солнце в тверди ясной

Сопровождали те же звезды вновь,

Что в первый раз, когда их сонм прекрасный

Божественная двинула Любовь.

Доверясь часу и поре счастливой,

Уже не так сжималась в сердце кровь.

Повествование о семье Сергея Петровича Трубецкого и Екатерины Ивановны Лаваль мы начнем с их встречи в Париже. Сергею Трубецкому в 1821 году было немногим более 30 лет, Екатерине исполнился 21 год. В доме графини Александры Григорьевны Лаваль и ее мужа Жан-Шарля-Франсуа молодой человек познакомился с их дочерью, недолго ухаживал за ней и сделал предложение. В своем выборе он не сомневался, понял сразу, что влюблен.

Князь Евгений Петрович Оболенский запомнил встречу молодых людей и много позже написал об этом в своих «Воспоминаниях». «Кажется, в 1820 году она (Екатерина Лаваль) находилась в Париже с матерью, когда Сергей Петрович Трубецкой приехал туда же… Познакомившись с графиней Лаваль, он скоро сблизился с Катериной Ивановной, предложил ей руку и сердце, и таким образом устроилась их судьба, которая, впоследствии, так резко очертила высокий характер Катерины Ивановны и среди всех превратностей судьбы устроила их семейное счастье на таких прочных основаниях, которых ничто не могло поколебать впоследствии»¹.

Трубецкой Сергей Петрович.

Гравюра с акварели Н.А. Бестужев

Князь Оболенский не случайно запомнил встречу Сергея Трубецкого и Екатерины Лаваль. Так сложилось, что в течение многих лет он не просто был свидетелем их отношений, он издали восхищался поведением Екатерины Ивановны в самых трудных обстоятельствах ее жизни.

В 1821 году, еще ничего не подозревая о своей будущей судьбе, Екатерина жила среди роскоши и «с малолетства видела себя предметом внимания и попечения как отца, который нежно ее любил, так и матери, и прочих родных»². Познакомившись с Сергеем Петровичем, Екатерина Ивановна, не раздумывая, согласилась стать его женой. Молодой человек ей сразу понравился: он был воспитанным, элегантным, с военной выправкой, из знатного рода князей Трубецких. Однако не только это отметила молодая женщина: она увидела в нем человека образованного, имевшего по разным вопросам свое мнение и умевшего объяснить и доказать это мнение.

Здесь надо сказать несколько слов о семье и воспитании князя. Его отец, князь Петр Сергеевич, был действительным статским советником. Мать, Дарья Александровна Грузинская, рано ушла из жизни – мальчику было 6 лет. Сергей сначала получал образование дома, его обучали известные преподаватели: немецкий пастор Лундберг, англичанин Изиневуд (был его дядькой до 16 лет), француз Стадлер. Кроме того, в 16 лет юноша слушал лекции в Московском университете, одновременно на дому проходил курсы математики и фортефикации. Затем продолжил образование в Париже.

Службу Сергей Петрович начал подпрапорщиком в Семеновском полку. В 1812 году участвовал в Бородинском сражении, отличился храбростью, был ранен, получил орден Святой Анны 3-й степени, Святого Владимира 4-й степени. Участвовал в заграничных походах. Службу продолжал и дальше, в 1822 году стал полковником³.

К 30 годам С.П. Трубецкой не только считался человеком храбрым, доблестным, честно выполнявшим воинский долг, он был уже одним из образованных, просвещенных людей своего времени. После окончания войны он остался на службе, но совершенствовал свое образование: изучал историю, законодательство, знакомился с политическим состоянием европейских государств. Для дворянина честью было служить своей Родине, но это означало не только защищать ее от врагов. Сергей Трубецкой явно готовил себя к серьезной государственной деятельности, он понимал: в России необходимы перемены.

Трубецкая Екатерина Ивановна.

Репродукция акварели Н.А. Бестужева

Семья Екатерины Ивановны тоже была известной в высших кругах и по-своему интересной. Ее отец, Жан-Шарль-Франсуа Лаваль, со времен Французской революции поселился в России, имел чин действительного тайного советника, получил графский титул, женился на богатой дворянке Александре Григорьевне Козицкой. В их шикарном доме в Петербурге на Английской набережной, в литературном салоне, собирались известные, интересные люди: любители музыки, литературы, искусства. Н.А. Некрасов описал этот дом в поэме «Русские женщины»:

Итак, семьи Трубецких и Лавалей породнились. Венчание состоялось в Париже, в православной церкви на улице Берри. После бракосочетания молодые приехали в Петербург и поселились в доме Александры Григорьевны на Галерной улице.

Как приятно рассказывать о людях влюбленных, счастливых… Ведь это большая удача – встретить душевно близкого тебе человека! Правда, омрачало их жизнь отсутствие детей, однако они надеялись и верили: дети у них будут. Екатерина Ивановна проходила курсы лечения, съездила в Баден-Баден, но лечение никак не помогало. Прошли четыре года их совместной жизни. Именно в это время муж и жена все более сближались: каждый из них понимал другого, они доверяли друг другу во всем. Однако в жизни человеческой важно не только встретить любовь, но ее нужно сохранить, удержать – это, пожалуй, самое трудное.

Почему же тогда Сергей Петрович Трубецкой не отказался от членства в тайном обществе? Почему его политические взгляды и воззрения оказались сильнее семейного счастья? Известно, что, несмотря на клятву неразглашения, он рассказал жене о тайном обществе, она узнала много нового о своем муже и… поняла его.

С 1816 года Сергей Петрович сблизился с прогрессивно мыслящими людьми, которые по-настоящему любили Родину и хотели быть полезными ей. После окончания войны 1812 года они ожидали от государя Александра 1 не обещаний обеспечить благо народа, а действий. Отечественная война проявила все недостатки и в государственном управлении, и в армии. Победа над Наполеоном окрылила Александра 1, и он многое пообещал исправить в стране, прежде всего, приступить к освобождению крестьян от крепостной зависимости. Время шло, кое-какие попытки были предприняты, но результатов они не дали.

С 1816 года Трубецкой стал членом и организатором «Союза спасения», он хотел по-настоящему быть полезным своей Родине. Союз со временем распался, точнее, был распущен. Стало известно, что государю на членов тайной организации поступили доносы, но Александр 1 пока не увидел в них серьезной опасности.

«Союз благоденствия» был образован в 1818 году. Вот как в своих «Записках» Сергей Петрович вспоминал это время: «Члены общества, огорченные поступком Государя и обманутые в своих надеждах, не могли, однако же, расстаться с мыслью, что, действуя соединительными силами, они много могут сделать для пользы своего отечества. Число готовых содействовать ежедневно увеличивалось, оставалось ясно определить порядок действия и начала, на которых он должен был быть основан»⁴. Сергей Волконский, уходя мысленно к тому времени, когда общество привлекало к себе много новых участников, замечает, что порядок действий определен не был, и «начала», то есть задачи, четко сформулированы не были. «Общество названо по предмету своей цели Союзом Благоденствия, и эпиграф его означал твердое намерение членов посвятить всю свою жизнь исполнению этой цели». Конечно, это звучит весьма благородно, но цель явно была не одна и четко определена не была. Между тем руководящий состав был избран, и над новым уставом шла работа. «Большая часть членов общества находилась в Москве, и в числе их почти все основатели. Они избрали четырех членов, которым поручено было составление нового устава. Это были Н.Н. Муравьев, кн. П. Долгорукий, Никита Муравьев и кн. Трубецкой»⁵. Союз был ликвидирован в 1821 году.

Однако «Союз благоденствия» сыграл свою роль. Члены союза старались четко формулировать свои взгляды по многим обсуждаемым ими вопросам, чуть позже сформулированным П.И. Пестелем в «Русской правде»: об уничтожении сословий; уничтожении крепостничества; о разделении земельного фонда между сельскими хозяевами и государством; об уничтожении самодержавной формы правления и проч.

На смену «Союзу благоденствия» образовались Южное общество, членами которого стали П.И. Пестель, С.И. Муравьев-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин, В.Л. Давыдов, С.Г. Волконский и др., и Северное общество с центром в Петербурге, членами которого стали Никита Муравьев, И.И. Пущин, К.Ф. Рылеев, Е.П. Оболенский, С.П. Трубецкой и другие. Члены обществ часто расходились в своих взглядах, особенно по вопросам решительных действий, то есть воплощения в жизнь планов общества и отмены крепостного права. Одни считали, что действовать надо решительно и быстро; другие были убеждены, что ни помещики, ни крестьяне к реформе еще не готовы.

Сегодня не стоит ставить перед собой задачу определить, кто в своих убеждениях был ближе к истине. О порядке проведения реформы и процессе освобождения крестьян были написаны статьи и исследования М.С. Луниным, П.И. Пестелем, М.А. Фонвизиным, И.Д. Якушкиным и, конечно, С.П. Трубецким. Для современных людей, учитывающих исторический опыт, интересно, что С. Трубецкой обращал особое внимание на необходимость приобретения знаний, изучения состояния общества, общественных связей, потому что реформа отмены крепостного права должна была коснуться всех слоев общества.

В «Записках» князя С.П. Трубецкого чувствуется его государственный подход к решению проблем Отечества. И тем удивительнее кажется реакция государя Александра I, которому многое доносили из того, что планировали члены Союза. Желание учиться он нашел «очень странным» и «несколько раз повторял слова: Это странно! Очень странно! Отчего они вздумали учиться!»⁶

В 1823 году Сергей Петрович Трубецкой стал одним из председателей Северного общества. Единства во взглядах членов общества не было. Идеологом стал Никита Муравьев, написавший проект Конституции. С.П. Трубецкой не был согласен с идеей установления республики, был против истребления царской фамилии. Он считал: если государь не согласится на их условия, надо вывезти его за границу. Однако о каком государе шла речь в дни перед 14 декабря, было не понятно. По закону о престолонаследовании императором должен был стать Константин Павлович, брат скончавшегося Александра I. Однако Константин от престола отказался, и Сенат присягнул Николаю I.

Члены Северного общества решили использовать обстановку междуцарствия и выйти с войсками на Сенатскую площадь. Руководить восстанием должны были К.Ф. Рылеев и С.П. Трубецкой. Однако Трубецкой был против кровопролития, не верил, что войска выйдут на площадь. Он считал, что надо убедить Николая I принять их план о временном правительстве. В день восстания Трубецкой на Сенатскую площадь не явился. Декабристы расценили это как измену, но было все сложнее. Сергей Петрович был арестован 15 декабря 1825 года и отправлен в Петропавловскую крепость.

На допросе Николай I воскликнул: «Что было в этой голове, когда вы с вашим именем, с вашей фамилией вошли в такое дело? Гвардии полковник, князь Трубецкой!.. Как вам не стыдно быть с такой дрянью! Ваша участь будет ужасная»⁷.

В показаниях Следственному комитету сохранились объяснения князя Трубецкого, почему 14 декабря он не примкнул к восставшим.

«Вчерашний день (14-го декабря) поутру Пущин и Рылеев были у меня и говорили, что если роты выйдут, то они полагаются на меня, что я примкну к ним. Я сказал Пущину, чтоб он на меня не полагался, и если такое несчастие будет, то оно ни к чему не приведет, кроме погибели… Я в душе моей уверен был, что ничего быть не может, и потому отправился в канцелярию дежурного генерала спросить, когда мне надобно будет прийти к присяге, оттуда я по обыкновению пошел к сестре моей Графине Потемкиной, которой читал Манифест… На площади, выезжая с Невского проспекта, увидел большое на оной смятение, встал с саней и спрашиваю, что такое, мне сказывают, что Московский полк кричал “ура” Императору Константину Павловичу»⁸.

С.П. Трубецкой понял, что схватка неизбежна, и был в ужасе от того, что вовремя не смог предотвратить пролившуюся кровь.

На допросах в Следственном комитете обвиняемый отвечал обстоятельно, подробно, нисколько не умаляя своей вины.

На вопрос: «С какого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей?»

Трубецкой отвечал: «Свободный образ мыслей заимствовал я по окончании войны с французами, из последовавших по утверждении мира в Европе происшествий, как-то: преобразование Французской империи в конституционную Монархию, обещания других Европейских Государей дать своим народам конституцию». Затем он напомнил следствию, что «покойный Государь Император на Сейме в Варшаве “обещал и Россию со временем «привести в такое же состояние”»⁹.

Когда знакомишься с материалами следственного дела, создается впечатление, что обвинители и обвиняемый разговаривали на разных языках. С.П. Трубецкой объяснял, каково было его участие в тайном обществе, но вины своей в этом не видел. Именно на этих допросах рождались две правды. Одна основывалась на твердых убеждениях, определенности, доказательности, уверенности в своих словах Сергея Трубецкого. Эта правда была нова, непривычна, чужда императору и его чиновникам. Вторая правда, подтвержденная законами, была уже старой, потертой, изношенной, уходящей в прошлое, но еще живой и жестокой.

В приговоре по 1-му разряду смертная казнь С.П. Трубецкому была заменена вечной каторгой. Сергей Петрович позже узнал, что придать смертной казни должны были 9 человек, в этом списке он был № 6. Однако Николай I сократил список до пяти человек.

Но пора вернуться к Екатерине Ивановне, которая знала об аресте мужа и мучительно ожидала хоть каких-то сведений о нем. В декабре 1825 года ей исполнилось 25 лет, и за это время у нее не случалось еще серьезных переживаний – родители от всего неприятного ограждали свою дочь. И вдруг – неожиданное письмо мужа, пришедшее прямо из Зимнего дворца:

«Друг мой, будь спокойной и молись Богу!.. Друг мой несчастный, я тебя погубил, но не со злым намерением. Не ропщи на меня, ангел мой, ты одна еще привязываешь меня к жизни, но боюсь, что ты должна будешь влачить несчастную жизнь, и, может быть, легче бы тебе было, если б меня вовсе не было. Моя участь в руках Государя, но я не имею средств убедить его в искренности. Государь стоит возле меня и велит написать, что я жив и здоров буду. Бог спаси тебя, друга моего. Прости меня.

Друг твой верный Трубецкой». 15 декабря 1825 года¹⁰.

Это первое после ареста письмо мужа было действительно написано в присутствии государя. На допросе Сергея Петровича Николай I не выдержал и буквально взорвался: «Какая фамилия князь Трубецкой, гвардии полковник и в каком деле! Какая милая жена! Вы погубили вашу жену!»¹¹ Николаю I действительно трудно было понять, почему такие люди, как С.Г. Волконский, Е.П. Оболенский, Н.М. Муравьев, С.П. Трубецкой и другие представители высшего сословия, как он считал, предали его! Действительно, юность и молодость этих людей протекала в одном пространстве: они встречались на вечерах в княжеских и графских гостиных, они общались на балах, виделись в театрах. У Николая Павловича и Екатерины Ивановны Лаваль было одно общее воспоминание: в 1818 году на рождественском балу она и будущий государь кружились в танце, разговаривали, улыбались друг другу. Николаю Павловичу понравилась обаятельная, образованная девушка. Он запомнил ее. Теперь же он должен был судить ее мужа! Принести ей боль. Он предложил Трубецкому написать письмо жене и передать ей, что будет жив и здоров.

Н.А. Некрасов в поэме «Русские женщины» попробовал представить себе, с каким чувством Екатерина Ивановна вспомнила ту кадриль, которую танцевала с будущим государем.

Это воспоминание о юношеском увлечении, последний раз вспыхнув, погасло навсегда. Через несколько каторжных лет Екатерина Трубецкая рискнула обратиться к государю с просьбой ускорить их переезд из Петровского Завода на поселение и получила отказ. Кроме того, не было получено разрешения приехать в Петербург проститься с умирающим отцом. Но все это случится много позже.

Сегодня муж писал ей из Петропавловской крепости. 28 дек. 1825 г.

«…Ангел мой, ты все уговариваешь меня, чтоб я берег здоровье свое, но не меньше ли бы ты мучилась, если б все уже со мной свершилось. Каждая минута жизни моей не есть ли уже для тебя минута мученья. И если жизнь моя продлится, то что от того для тебя произойдет, кроме терзаний и несчастья. При всем милосердии Государя он не может и не должен меня пощадить. Он не может не осудить меня на самую ужаснейшую участь, если жизнь мне оставляет. Скажи мне, друг мой, какая же может быть твоя участь, если жизнь моя продолжится. Какую горькую чашу я заставил тебя пить. Нет сил думать о том»¹².

Прочитав первые письма арестованного мужа, Екатерина Ивановна отправила ему ответные уже в Петропавловскую крепость:

«Я, право, чувствую, что не смогу жить без тебя. Я все готова снести с тобою… не буду жалеть ни о чем, когда буду с тобой вместе. Меня будущее не страшит. Спокойно прощусь со всеми благами светскими. Одно меня может радовать: тебя видеть, делить твое горе… и все минуты жизни тебе посвящать. Меня будущее иногда беспокоит на твой счет. Иногда страшусь, чтоб тяжкая твоя участь не показалась тебе свыше сил твоих. Мне же, друг мой, все будет легко переносить с тобою вместе».

Янв. 1826 г.¹³

Еще не зная, какой будет приговор, Екатерина Трубецкая уже твердо решила следовать за мужем, куда бы его ни отправили. Не случайно на Руси говорили: «Нет выше той любви, как за друга душу свою полагать»¹⁴. Любящая женщина не столько умом, сколько всей душой своей поняла: она должна быть рядом с мужем.

В поэме Н.А. Некрасова мужественная женщина, прощаясь с отцом, объясняет ему свой выбор:

В действительности 24 июля Екатерина Ивановна уехала с матерью в Москву: Александре Григорьевне необходимо было присутствовать на коронации Николая I. 27 июля Екатерина Трубецкая получила разрешение на отъезд в Сибирь, и, уезжая, она знать не могла, что больше никогда не увидит ни мать, ни отца. Долгие годы их будут соединять только письма, идущие одни – в Петербург, другие – в Сибирь.

Екатерина Ивановна мысленно собиралась следовать за мужем, куда бы его ни отправили, но Сергей Петрович, хоть и надеялся на не самый страшный приговор, понимал, что возможно и худшее. Однако жена добилась свидания. Через много лет в «Записках» Трубецкой передал то чувство благодарности, преклонения перед этой женщиной, которая спасла его от уныния, от страшных дум в первые дни его ареста. «В понедельник на святой неделе я имел неожиданное счастье обнять мою жену… Не легко изобразить чувства наши при этом свидании. Казалось, все несчастья были забыты, все лишения, все страдания, все беспокойства исчезли. Добрый, верный друг мой, она ожидала с твердостью всего худшего для меня, но давно уже решилась, если только я останусь жив, разделить участь мою со мной и не показала ни малейшей слабости… До сих пор я не имел никакой надежды увидеть когда-нибудь жену мою, но это свидание заставило меня надеяться, что мы опять будем когда-нибудь вместе… Ничего отчаянного, убитого не было ни в лице, ни в одежде, во всем соблюдено пристойное достоинство»¹⁵.

Это свидание сыграло огромную роль в жизни князя Трубецкого: он уверился в том, что для него не все еще кончено, он поверил, что они еще будут вместе. Уже совершенно с другим чувством он принял свой приговор, и надежда давала ему силы во время тяжелой дороги в Сибирь: он теперь знал, что жена его не оставит, а значит, будет и дальше продолжаться жизнь, сил вынести трудности у него хватит. Однако все это произойдет позже.

Вернемся к тому времени, может быть, самому страшному, когда в Петропавловской крепости заключенные ждали суда, формулировки их вины.

Наконец, 10 июля 1826 года всех собрали «в большом зале комендантского дома». За огромным столом сидели члены совета, сенаторы и различные служащие. С.П. Трубецкой, как и С.Г. Волконский, всю жизнь помнили этот момент своей жизни. «Торжественно прочли каждому из нас, начиная с меня, сентенцию Верховного Уголовного Суда. Все мы были приговорены им к отсечению головы, которая казнь Императором уменьшена и заменена осуждением вечно на каторжную работу… Я думал, что меня осудят за участие в бунте, меня осудили за цареубийство. Я готов был спросить, какого царя я убил или хотел убить»¹⁶. И все же чувство, что осужден не на смерть, было сильным.

Далее в «Записках» С.П. Трубецкой описал процесс перехода дворянина, офицера в разряд «государственных преступников». Семерых вызвали из камер, провели перед знаменем лейб-гвардии Семеновского полка, «прочли вновь сентенцию», сломали над головой шпагу; с трудом, но сорвали с него мундир. Примерно так же акт гражданской казни запомнил и С.Г. Волконский. В кострах горели блестящие мундиры офицеров, которые в Отечественную войну под пулями защищали свою Родину, а теперь на них надели тюремную робу.

В этот день Трубецкому передали письмо от жены: она «уведомляла меня, что вслед за мной едет в Сибирь»¹⁷. Ночью с 23 на 24 июля 1826 года С.П. Трубецкого отправили из Петропавловской крепости к месту каторги.

Сергей Петрович всю жизнь помнил письма жены, написанные после того ужасного и непоправимого, что случилось в их жизни. В письмах Екатерины Ивановны не было ни слова упрека, ни обиды на мужа, ни жалости к себе. Понимала ли она в те дни, что предстоит ей пережить, как изменится теперь их жизнь? Пока она была готова только проститься со светскими благами, но трудная дорога в Сибирь, требования иркутского губернатора отказаться от всех прав, четыре месяца ожидания разрешения продолжить дорогу, прибытие на Благодатский рудник и свидания с мужем в каземате, конечно, заставили ее понять, что та легкая, беззаботная жизнь графини Лаваль, которой она жила совсем недавно, ушла в безвозвратное прошлое. Что будет впереди? К чему себя готовить? Она не знала…

Когда заключенных повезли в Сибирь, Сергей Петрович еще раз увиделся с женой.

«В Пелле я нашел жену мою и брата Александра, княгиню М.Н. Волконкую с сыном. Жена сказала мне, что она завтра же за мной выезжает; мы пробыли часа два и расстались»¹⁸.

Однако еще в Иркутске, получив оставленное ей письмо мужа, она почувствовала: Сергей Петрович надеется на нее, верит в то, что вдвоем они все «перенесут».

«Ангел мой, я прошу И(вана) Б(огдановича) не отказать мне в милости видеть тебя и обнять тебя пред отправлением моим… Храни себя, обо мне не беспокойся, с помощью божию я все перенесу. Во время пути, я надеюсь, что мне не откажут в утешении писать к тебе и оставлять письма на станциях»¹⁹.

И она ждала писем мужа. Она читала их и понимала, что обожаемый муж ждет ее, что ему нужна ее помощь, поддержка. Он уже, вероятно, прибыл на Благодатский рудник, и она всей душой стремилась к нему, потому что безмерно любила этого человека.

Мы же, читая письмо Сергея Петровича, написанное 29 октября уже на Благодатском, постараемся понять, что же это такое – каторга. Трубецкой с Винокуренного завода прибыл на рудник четыре дня назад и только-только постигал законы и условия каторжного существования.

Е.А. Трубецкой. Благодатский рудник. 29 октября 1826 года.

«Милый ангел! Четвертая неделя пошла, что я с тобою разлучился, и вчера только обрадован был известием от тебя, получив письма твои от 10-го и 14-го. Ангел мой! Если б стал я тебя благодарить за все то, что ты в них пишешь, за всю ту беспредельную любовь твою ко мне, которая в них так сильно («так сильно» вписано поверх строки) изображается и которой уже ты столько подала несомненных доказательств…

Ты права, милый, безутешный друг мой, когда уверена в твердости моей… я буду тверд во всех обстоятельствах… Сверх того, любовь твоя придает мне неимоверные силы…

Здесь находят нужным содержать нас еще строже, нежели мы содержались в крепости; не только отняли у нас все острое до иголки, также бумагу, перья, чернила, карандаши, но даже и все книги и самое священное писание и евангелие… Забыл сказать тебе, что в комнате, в которой я живу, я не могу во весь мой рост установиться, и потому я в ней должен или сидеть на стуле, или лежать на полу, где моя постель. Три человека солдат не спускают глаз с меня»²⁰.

В письме С.П. Трубецкой, кстати, не сообщил жене, что работа на Благодатском руднике шла под землей и он боялся легочного кровотечения, которое было в Петропавловской крепости. В другом письме Сергей Петрович добавил сведения о себе, понимая, что жена очень беспокоилась о его здоровье:

«Я привыкаю действовать молотом, и работа не вредит моему здоровью… Если бы я был без действия, то, конечно, здоровье мое пострадало бы, как от воздуха, так и от нечистоты, в которой я живу… Тебе, друг милый, должно ко многому приготовиться: вообрази, что та бедная хата, в которой мы жили в Николаевском заводе, была бы дворцом в здешнем месте; ты еще не видывала таких тесных, низких и бедных изб, каковы здесь. Кроме того, истинно должна будешь жить в нищете, ибо многих из самых простых потребностей в жизни не достанешь здесь ни за какие деньги»²¹.

На Благодатском руднике княгиня сняла маленький домик и надеялась на свидания с мужем. Свидания разрешили 10 февраля 1827 года, но проходили они в арестантской камере в присутствии офицера. Жене не разрешили передавать мужу вещи, деньги, бумагу, чернила. Это были горестные свидания. Екатерина Ивановна видела, как похудел, осунулся муж. Она знала, что работа на руднике очень тяжелая, тем более для человека, не привыкшего к физическому труду. Она писала мужу письма, убеждала его, что даже в таких условиях надо заботиться о своем здоровье, но подходила к окну и, кроме крутящихся вихрей снега, ничего не видела. На улицу она старалась не выходить: жестокий мороз, пронизывающий ветер не давали возможности дышать. Было 30 января 1827 года. Как долго она сможет вытерпеть все это? В столицах, в Москве и Петербурге, в разговорах люди ее круга предполагали, что каторга продлится года 2 или 3. Но, похоже, скоро это не кончится, а значит, нельзя расслабляться.

Она снова брала в руки письмо мужа, от которого шло тепло, она чувствовала его нежность, понимала желание скрыть свои трудности.

«Милый ангел мой, ты можешь судить, что произвело во мне сегодняшнее письмо твое; друг мой сердечный, как опишу тебе радость мою?.. Друг мой, ты все беспокоишься о моем здоровье, поверь мне, друг милый, что, истинно, тебе не о чем беспокоиться. Я, право, совершенно здоров; ты знаешь, я никогда не лгал, и стал ли бы я тебя обманывать? Я тебе обещал не скрывать от тебя, если бы я занемог. А мое нездоровье так было незначаще, что я и не думал, что об нем будут доносить»²².

Жена читала и видела не строки письма, а то, что было между строк. «Нездоровье незначаще» означало, что мужа осматривал врач; «крови же у меня нисколько не вышло» значило, что кашель был сильный, его легкие подземной работы не выдерживали. Иногда наступали минуты отчаяния: сможет ли она хоть чем-то облегчить участь мужа?

К счастью, вскоре по приезде Екатерина Ивановна встретила Марию Николаевну Волконскую, тоже последовавшую за мужем в Сибирь, а в Чите к ним присоединилась и Александра Григорьевна Муравьева, обворожительно красивая и энергичная женщина, и жизнь для них перестала казаться такой уж беспросветной. Три женщины, образованные, каждая по-своему талантливые, активные, решительные и верно, преданно любящие – разве это не победительная сила добра? Если эта сила и не вершила чудеса, то все же помогала преодолеть многие препятствия. Сначала женщины поддерживали своих мужей, но вскоре их помощь распространилась на всех осужденных декабристов. Е.П. Оболенский вспоминал: «…С их прибытием у нас составилась семья. Общие чувства обратились к ним, и их первой заботой были мы же; своими руками шили они нам то, что им казалось необходимым для каждого из нас; остальное покупалось ими в лавках; одним словом, то, что сердце женское угадывает по инстинкту любви, этого источника всего высокого, было ими угадано и исполнено»²³. Жены взяли на себя переписку с родственниками, т. к. осужденные не имели права переписки. Они переводили крупные суммы денег, присылаемые родственниками, в артель, и питание декабристов наладилось. Из своих денег женщины покупали одежду тому, кто уж совсем поизносился, в письмах они просили родных людей присылать лекарства, книги. Та жизнь, которую организовали жены декабристов, спасала десятки изнуренных, иногда доходивших до отчаяния ссыльных.

Е.П. Оболенский запомнил много хорошего и доброго из того, что делали жены декабристов, но о некоторых ситуациях написал с юмором. Иной раз Трубецкая и Волконская приносили в казарму «импровизированные блюда, которые иногда не очень у них получались, но были приготовлены от чистого сердца… мы были в восторге, и нам все казалось таким вкусным, что едва ли хлеб, недопеченный княгиней Трубецкой, не показался бы нам вкуснее лучшего произведения первого петербургского булочника»²⁴.

Пребывание декабристов в Нерчинских заводах беспокоило правительство: во-первых, на рудниках работали не только «государственные преступники», но и уголовные, и их общение могло иметь непредсказуемые результаты; во-вторых, близко была граница с Китаем; кроме того, начальству не нравилось, что установилось общение осужденных с местным населением. В результате было принято решение перевести заключенных в Читинский острог. В 1827 году произошло переселение. С осужденными каторжниками перебрались на новое место и их жены – Е.И. Трубецкая и М.Н. Волконская. Первой из женщин в Читу приехала А.Г. Муравьева. Позже подъехали невеста декабриста Анненкова П. Гебль, А.И. Давыдова, Н.Д. Фонвизина, Е.П. Нарышкина. Все эти женщины поселились в различных домах недалеко от каземата. Чита в то время представляла собой небольшое поселение с несколькими разбросанными домами.

Как уже вспоминала М.Н. Волконская, для заключенных здесь предназначалась более легкая работа. Они засыпали ров, который называли Чертовой могилой, рыли канавы, работали на мельнице. Трудились три часа утром и два-три часа после обеда. Женщины несли на себе те же обязанности, что и в Благодатском руднике: писали письма родственникам заключенных, поддерживали работу артели, чинили и шили одежду нуждающимся. Мария Николаевна, позже вспоминая этот период жизни, отметила то главное, что определилось к этому времени в характере Екатерины Трубецкой: «Каташа была нетребовательна и всем довольствовалась, хотя выросла в Петербурге, в великолепном доме Лаваля, где ходила по мраморным плитам, принадлежавшим Нерону, приобретенным ее матерью в Риме, – но она любила светские разговоры, была тонкого и острого ума, имела характер мягкий и приятный»²⁵.

Дом Трубецкого в Чите. Фото А.К. Кузнецова. 1889 г.

В начале 1830 года, когда, казалось, к Чите привыкли и более или менее освоились в ней, стали ходить слухи о переводе заключенных в новую тюрьму – в Петровский Завод. Однако семья Трубецких была в другом ожидании: вскоре должен был появиться на свет их первенец. Они девять лет ожидали детей, надеялись и почти потеряли уже надежду, и вот в феврале 1830 года родилась долгожданная дочь – Александра. В семь месяцев малышка вместе с Екатериной Ивановной переехала на новое место жительства, а ее отец – на новое место каторги. Жены декабристов добились к этому времени права жить вместе с мужьями в тюремных камерах. 28 сентября 1830 года Екатерина Ивановна написала матери:

«Эта жизнь от свидания до свидания, которую нам приходилось выносить столько времени, нам всем слишком дорого стоила, чтобы мы вновь решились подвергнуться ей: это было бы свыше наших сил. Поэтому все мы находимся в остроге вот уже четыре дня»²⁶.

Княгиня уточнила, что ребенка взять с собой не разрешили. Для дочери и няни был временно снят дом, было разрешено построить собственные дома, которые вскоре образовали Дамскую улицу.

Однако на то, чтобы построить собственное жилище, требовалось время. Женщины, имеющие детей, находились с мужьями в казематах, затем спешили к ребенку проверить, все ли там в порядке, и опять-таки возвращались в свой каземат. Вот как выглядели казематы:

«Если позволите, я опишу вам наше тюремное помещение. Я живу в очень маленькой комнатке с одним окном, на высоте сажени от пола, дверь выходит в коридор, освещенный также маленькими окнами. Темь в моей комнате такая, что мы в полдень не видим без свечей. В стенах много щелей, отовсюду дует ветер, и сырость так велика, что пронизывает до костей»²⁷.

В таком «тюремном помещении» жила Екатерина Ивановна Трубецкая, женщина, совершившая свой подвиг жены декабриста.

Из прошлого повествования мы узнали, что жены заключенных писали гневные письма и коменданту, и родственникам в Москву и Петербург с просьбой помочь. Окна были прорублены, но А.Х. Бенкендорф был недоволен «неумеренным ропотом жен декабристов».

В 1832 году пришло известие, что срок каторги сокращен до 15 лет, в 1835 году – до 13 лет. Это означало, что еще несколько лет придется зимовать в Сибири, а морозы стояли там жестокие: печи приходилось топить несколько раз в сутки, но это уже происходило в собственном доме. В целом жизнь в Петровском Заводе шла размеренно, и заключенные в 30-е годы не только выживали, но работали в артели, читали присылаемые книги, принимали участие в работе «казематской академии», изучали иностранные языки²⁸. О занятиях в «академии» оставил воспоминания осужденный А.Ф. Фролов: «В среде наших товарищей были люди высокообразованные, действительно ученые, а не желавшие называться только такими, и им-то мы были обязаны, что время заточения обратилось в лучшее, счастливейшее время всей жизни. Некоторые, обладая обширными специальными знаниями, охотно делились ими с желающими»²⁹. О «каторжной академии» позже написали А.П. Беляев, Д.И. Завалишин, А.Е. Розен, Н.И. Лорер, П.Н. Свистунов и другие.

С.И. Черепанов, познакомившись с «каторжной академией», написал: «Могу сказать, что Петровский завод составлял для меня нечто похожее на академию или университет со 120 академиками или профессорами»³⁰.

А.И. Герцен был возмущен: «Цвет всего, что было образованного, истинно благородного в России, отправились закованными на каторгу в почти необитаемый угол Сибири»³¹.

Интересно, что в то время, когда еще шло следствие по делу декабристов, адмирал С.Д. Мордвинов, председатель департамента экономии Государственного совета, познакомившись со списком арестованных, понял, что под судом находятся высокообразованные, талантливые люди. Он предложил государю не судить их, а использовать как преподавателей Академии и чтобы «члены ее занимались лишь вышеназванными науками»³². Однако государь не последовал совету адмирала, и этот цвет общества был отправлен в Сибирь.

С.П. Трубецкой, конечно, участвовал в общественной жизни заключенных, но в эти годы он продумывал и писал свои работы: о крепостном праве; о политическом устройстве в России; о состоянии в армии – позже это вылилось в его «Записки».

В семье Трубецких, к их великой радости, стали рождаться дети. Подрастала маленькая Александра, в 1834 году родилась Елизавета, в 1835 году родился Никита и в 1837 году – Зинаида. Детей надо было кормить, одевать, воспитывать, учить. Родители организовали для подрастающих малышей домашнее образование. О распорядке дня и в целом о том, как была построена жизнь семьи, Екатерина Ивановна написала сестре Зинаиде в 1836 году:

«Мы встаем в 7 утра и завтракаем в 8, после чего Сергей дает уроки Сашеньке. До сих пор это ограничивается чтением и писанием по-русски и немного арифметики. Если погода хорошая, дети идут гулять или играют в нашем маленьком саду, если нет, Сашенька берет свою работу и вышивает рядом с моими пяльцами. Если госпожа Давыдова или лицо, находящееся при маленькой Муравьевой, соглашается взять на себя моих маленьких для прогулок, то я с радостью пользуюсь этим, чтобы остаться дома поработать над диваном, который я вышиваю для мама. Мы обедаем в полдень. После обеда мы иногда идем с детьми к Давыдовой или маленькой Муравьевой. Иной раз мы остаемся дома. Дети играют. Сергей чем-нибудь занимается, а я, как всегда, за моими пяльцами. Мы пьем чай в 4 часа, ужинаем в 8, и наступает время укладывания детей. Тогда мы с Сергеем читаем, беседуем и очень спокойно заканчиваем вечер, почти всегда скорее довольные своим днем. Время от времени мы видим остальных дам или у них, или у нас, но вообще наш образ жизни, как видишь, не очень оживленный»³³.

В этом письме Катерина Ивановна не только описала распорядок дня своей семьи. Она хотела дать сестре понять, что, несмотря на каторжные условия существования, у них с мужем настоящая семья, где все живут в согласии, все объединены той заботой друг о друге и любовью, которые и организуют семью. Именно семья спасала Трубецких на каторге.

Трубецкие часто получали посылки из Петербурга от родных. Приходили заказанные книги, кое-что из одежды. Иногда доставлялись продуктовые передачи, которые отчасти распределялись между другими декабристами. Иногда на радость детям родители устраивали веселые праздники, приглашали детишек соседей. Дочь Анненковых Ольга вспоминала: «Однажды за мною пришел Федор Федорович Вадковский от Трубецких с приглашением на детский праздник. Там разыгрывали детские вещи в лотерею, что, конечно, очень заняло и радовало детей»³⁴.

В одном из писем Екатерина Трубецкая с гордостью рассказывала сестре об отношениях между Сергеем Петровичем и его детьми: «…он любит их до обожанья», а они «его предпочитают мне».

Здесь снова возникает вопрос о счастье: где были бы супруги счастливее – на Английской набережной или в Петровском Заводе? Здесь, в Петровском, у них была уже настоящая семья, дети, радости и заботы, свой дом. Кстати, Екатерина Ивановна в письме к сестре подробно описала свой дом.

«У нас двухэтажный дом. В нижнем – комната для служанки и кладовые. В верхнем этаже три комнаты. Я сплю в первой из них с Никитой и его кормилицей. Другую комнату занимают две малышки (Елизавета и Зинаида) и их няня, а средняя служит гостиной, столовой и кабинетом для учебных занятий Сашеньки. Окна наши выходят на тюрьму и горы, которые нас окружают. Ты, конечно, знаешь, что Петровск представляет собой заболоченную впадину среди высоких гор, покрытых редким лесом. Вид их не имеет ничего веселого»³⁵.

Екатерина Ивановна помнила, что из окон дома Лаваля в Петербурге открывался более живописный вид на Неву, да и жизнь в Петербурге, одном из красивейших городов, резко отличалась от быта Петровского Завода. Но разве в столицах среди людей, живущих в роскоши, не было несчастливых, не нашедших свою любовь жителей? Значит, счастье не всегда зависит от благоустроенности, комфорта? Кстати, как раз во дворцах и шикарных гостиных немало пролито слез от равнодушия, измен, несложившихся судеб супругов.

Ведь истинное богатство – не в золоте и шелках, а в теплоте взгляда, в искренности объятий, в понимании без слов. И эти сокровища рождаются и хранятся в душе, и, как редкий цветок, требуют заботы и внимания.

В 1839 году Трубецкие отправились на поселение в село Оек, находившееся в 36 верстах от Иркутска. Здесь был снова построен дом, разработан огород, даже заведен домашний скот. Екатерина Ивановна делилась новыми впечатлениями:

«Огород дает нам в смысле овощей все, в чем мы можем иметь нужду в течение года. Мы имеем несколько коров, которые также помогают нам сводить концы с концами»³⁶.

Упоминание о коровах не случайное. В село Оек Трубецкие приехали на пустое место. Обжитый в Петровском дом и налаженный быт ушли в прошлое. Семья же к этому времени разрасталась. Старшей девочке Александре было 9 лет, Елизавете – 5 лет, сыну Никите – 4 года, малышке Зинаиде – 2 года. К сожалению, сын Владимир, рожденный в 1838 году, не выжил. Детей надо было не только кормить, но воспитывать, начинать учить, а делать это на пустом, необжитом месте было трудно. Родители, мать и отец, обожали своих детей, и даже друзья, приходившие в гости, любовались на милых, ухоженных малышей. Мария Казимировна Юшневская, жившая неподалеку, часто навещала семью Трубецких и написала об этом в письме к И.И. Пущину:

«Китушка чудесный мальчик и очень красив собою. Лиза очень хороша будет. Саша всегда кроткая, добрая девочка. Я их также часто видаю. И, кажется, час от часу более привязываюсь к этому доброму семейству»³⁷.

Трубецкие действительно были добрым семейством: в этом доме царили мир и любовь. Но жизнь иногда жестоко испытывает и хороших людей.

В 1839 году, не выдержав переезда из Петровского Завода, умер новорожденный сын Владимир. Через год после переезда заболел скарлатиной пятилетний Никита и через несколько дней беспамятства, сказав родителям «иду спать», мальчик скончался. М.К. Юшневская написала об этом горестном событии в письме к И.И. Пущину:

«Можете себе представить, как это несчастие поразило Сергея Петровича и Катерину Ивановну. Первый так похудел, что кости означились у него на лице. Катерина Ивановна плакала много, горько – но не роптала»³⁸.

Екатерина Ивановна после смерти сына Никиты почувствовала себя нездоровой, но не за себя она испугалась, а за своего мужа, который тяжело переживал утрату. В 1842 году она передала сестрам письмо-завещание:

«Когда меня не станет, я вам доверю моих мужа и детей. Позаботьтесь о них, сделайте так, чтобы они ни в чем не нуждались. Пока Сергей жив, место его дочерей подле него. Они должны помогать ему, облегчить последние дни его, закрыть ему глаза»³⁹.

Сергею Петровичу предстояло прожить еще восемнадцать лет, вырастить детей и быть счастливым мужем в течение двенадцати лет.

Сестра Е.И. Трубецкой, Зинаида Ивановна, в свое время вышла замуж за австрийского посла Лебцельтерна, и сестры были очень дружны. Однако после ареста Сергея Петровича Лебцельтерны вынуждены были покинуть Россию, но дружба сестер не прекращалась, шла переписка, из которой сестра понимала, что Екатерина Ивановна была по-настоящему счастлива в своей семье, она буквально растворялась в делах детей и мужа. В первые годы своего замужества она мечтала о детях, но их не было. В Сибири мужественная женщина родила восьмерых детей, из которых выжили только четверо. В 1843 году родился сын Иван, родители были рады рождению мальчика, но Екатерина Ивановна чувствовала себя все хуже.

Мать, графиня Лаваль, настойчиво обращалась к правительству с просьбами дать семье Трубецких разрешение на переезд в Иркутск. В результате Екатерина Ивановна разрешение получила, а Сергею Петровичу надлежало по-прежнему проживать в селе Оек. К счастью, генерал-губернатор Н.Н. Муравьев посчитал это указание формальностью, и отец семейства часто приезжал в Иркутск и, сколько хотел, жил с семьей.

Трубецкие подыскивали дом, в котором смогла бы разместиться семья, на этом настаивала и Александра Григорьевна, матушка Екатерины Ивановны. Она переписывалась с дочерью, была в курсе ее дел, знала, что у нее прекрасные внуки, но видела их только на портретах, созданных Николаем Бестужевым.

В Знаменском предместье Иркутска семья Трубецких наконец приобрела дом, в котором все удобно разместились. Так получилось, что в недалеком прошлом это был дом того самого И.Б. Цейдлера, который безжалостно в течение нескольких месяцев задерживал Екатерину Трубецкую, спешившую к мужу в Благодатский рудник. Так время иногда переставляет людей, как шахматные фигуры на доске.

Дом с садом был последним подарком графини Лаваль семье любимой дочери. В 1846 году ушел из жизни Иван (Жан-Шарль-Франсуа Лаваль), а в 1850 году за мужем последовала его жена, Александра Григорьевна. Так старшее поколение уходит, но жизнь молодых продолжается. Дом Трубецких в Иркутске славился гостеприимством. Друзей, приезжавших в город, хозяева встречали всегда с радостью, приглашали остановиться на несколько дней. Дом имел и другую славу: сюда всегда можно было обратиться за помощью, голодного человека здесь всегда кормили, если надо было, давали одежду. Екатерина Ивановна, сама пережив трудные годы, не могла отказать никому.

Воспитывая своих четверых детей, Трубецкие, кроме того, взяли на воспитание мальчика Федора, сына ссыльного А.Л. Кучевского, дочь декабриста Михаила Кюхельбекера Анну, Марию Неустроеву, дочь чиновника. Часто в доме жила подруга одной из дочерей. Конечно, родители думали о будущем своих детей, которые получали домашнее воспитание и образование⁴⁰. Однако в 1842 году С.П. Трубецкому было неожиданно предложено, в связи с высочайшим указом, поместить детей в учебные заведения, «для дворянского сословия учрежденных», но не под фамилией Трубецкие, а «именовать по отчеству», «при выпуске же возвратить им права, утраченные отцами их».

Это предложение оскорбило Сергея Петровича. В письме к Г. Руперту он объяснил, что «лишение детей фамильного имени отцов» причисляет их к незаконнорожденным. И продолжил:

«Касательно же согласия моего на помещение детей моих в казенное заведение, я в положении моем не дерзаю взять на себя решение судьбы их; но не должен скрыть, что разлука на век дочерей с их матерью будет для нее смертельным ударом»⁴¹.

Читая это письмо, яснее понимаешь характер С. П. Трубецкого, человека гордого, самолюбивого, не допускающего унижения или даже снисхождения по отношению к себе.

Однако дело на этом не закончилось. Александра Григорьевна Лаваль, которая, вероятно, думала не так, как ее зять, обратилась к государю с просьбой разрешить поместить ее внучек в учрежденный в Иркутске «девичий институт». Государь дал это разрешение в начале 1845 года. Екатерина Ивановна, понимая, что с матерью не поспоришь и разрешение уже есть, написала графине Лаваль:

«…Самым сильным желанием нашим, вы это знаете, дорогая мама, всегда было сохранить детей своих около себя, и если вы вспомните письмо мое от апреля 1842 года, вы поймете все, что мы должны были перенести при получении известия, которое вы нам объявляете. Не хочу огорчать вас, распространяясь об этом. Скажу вам, что в данном случае нам ничего другого не остается сделать, как покориться воле Государя… И благодарность эта тем более искренна и прочувствована, что нам не придется разлучиться со своими детьми совершенно и на всю жизнь. Обитая в том же месте, мы будем иметь возможность видать их, знать, что они делают, давать им доказательства своей нежности, и это громадное утешение»⁴².

В результате в институт благородных девиц были помещены Елизавета, ей тогда исполнилось 11 лет, и позже Зинаида. Александру решили не отдавать в институт, ей уже исполнилось 15 лет, домашнее образование она получила и учиться вне дома отказалась.

В будущем судьбы всех детей были устроены: Александра в 1852 году вышла замуж за генерала Ребиндера, кяхтинского градоначальника. Елизавета стала женой Петра Давыдова, сына В.Л. Давыдова. Зинаида была замужем за Николаем Дмитриевичем Свербеевым, сыном дипломата и мемуариста Д.Н. Свербеева. Сын Иван был женат на княгине В.С. Оболенской⁴³.

Сергею Петровичу и Екатерине Ивановне оставалось радоваться за детей, определивших свою судьбу, и, конечно, волноваться за них.

Многие декабристы, побывавшие в Иркутске, оставили о том времени свои воспоминания. Н.А. Белоголовый написал: «Двумя главными центрами, вокруг которых группировались иркутские декабристы, были семьи Трубецких и Волконских, так как они имели и средства жить шире, и обе хозяйки – Трубецкая и Волконская своим умом и образованием, а Трубецкая – и своею необыкновенной сердечностью, были как бы созданы, чтобы сплотить всех товарищей в одну дружескую колонию, а присутствие детей в обеих семьях вносило еще более оживления и теплоты в отношениях»⁴⁴.

Находясь на поселении, Трубецкие иногда выезжали за пределы Иркутска. Михаил Бестужев вспоминал: «Потом нас посетил… Трубецкой, и когда дочь его Александра Сергеевна вышла за генерала Ребиндера, кяхтинского градоначальника, то и княгиня, жена его, Катерина Ивановна с дочерями (Зинаидой и Александрою) и сыном (Иваном). Впоследствии Трубецкой и Ребиндер с женою всегда бывали у нас проездом в Иркутск и обратно…» Бестужевы жили в это время в Селенгинске⁴⁵.

Дом Трубецких в Иркутске. Акварель И.Г. Бухман. 1985–1986 гг.

С.П. Трубецкой на поселении не только посещал иногда друзей, но выезжал из Иркутска по делам. Как глава семьи он занимался хозяйством: разводил скот, выращивал овощи, вел простую и новую для него жизнь на земле.

Кроме того, еще в Сибири он начал писать «Записки», мемуары. В 50-е годы С.П. Трубецкой написал статью «Мысли об истекшем тридцатилетии России». В этой работе Сергей Петрович постарался оглянуться на пройденный путь и понять, «что сделано и чего не сделано» было в стране во время его каторжной ссылки, то есть во времена царствования Николая I. Обстоятельно и подробно Трубецкой исследовал государственное устройство, построенное по типу Австрийского, чуждое природе российского народа, но полностью сохраненное Николаем I. Ошибочным, по мнению автора, было создание огромной армии, «какой еще никогда не видала Россия». Армия требовала огромных расходов, людских ресурсов, что привело к принятию новых налогов. Трубецкой был уверен, что срок службы солдат необходимо было сократить с 25 лет «до 10 и даже 8 лет». Не будем здесь пытаться передать смысл серьезного исследования автора. Государь Николай I к этому времени ушел из жизни, даже мысленный спор с ним был уже бесполезен. Для чего же С.П. Трубецкой так подробно анализировал прошедшие годы? Сам он ответил на этот вопрос так: «Постараемся отдать себе отчет в прожитом, ибо только тогда, когда уразумеем прошлое, мы в состоянии оценить, куда можем, должны идти и как достичь того, чтобы наша земля цвела и крепла в добре и правде, в просторе русского ума и русских сил».

Знакомясь с работами Сергея Петровича, с болью понимаешь: время обратить вспять нельзя, а как много прогрессивных изменений в России, опираясь на ту, лучшую часть общества, он мог бы воплощать в жизнь. Трубецкой ощущал движение времени, он улавливал ход истории. Г.С. Батенькову он писал:

«Я часто подобно вам мыслю, что мы живем в переходной эпохе и что она должна покончиться новым образованием общественного мира».

Это он ощущал в 1852 году.

И все же, несмотря на все жизненные трудности и постоянные испытания, Сергей Петрович был счастлив: рядом была женщина, по-настоящему любившая его. Муж и жена Трубецкие были по характерам своим очень разными. Сергей Петрович был серьезным, сдержанным, немногословным, иногда мало общительным человеком. Екатерина Ивановна, наоборот, была обаятельной, располагающей к себе, невероятно доброй, отзывчивой женщиной.

Е.П. Оболенский, знавший Екатерину Трубецкую многие годы, написал о ней: «В 1821 году я в первый раз увидел Катерину Ивановну, и с того времени дружба к ней и глубокое уважение не изменились, но, с каждым годом все более и более развиваясь… остались начертанными чертами неизгладимыми… События 14 декабря и отправление в Сибирь князя Сергея Петровича служили только поводом к развитию тех сил души, коими одарена была Катерина Ивановна и которые она так прекрасно умела употребить для достижения высокой цели исполнения супружеского долга»⁴⁶.

А.Е. Розен подметил другие особенности этой женщины: «Екатерина Ивановна Трубецкая была некрасива лицом, но стройна, среднего роста, но когда заговорит, – так что твоя краса и глаза – просто обворожит спокойным приятным голосом и плавною, умною и доброю речью, так все бы слушал ее. Голос и речь были отпечатком доброго сердца и очень образованного ума от разборчивого чтения, от путешествий и пребывания в чужих краях, от сближения со знаменитостями дипломатии»⁴⁷.

Жизнь этих двух людей сложилась так, что, разные по характерам, супруги успешно дополняли друг друга и не мыслили жизни один без другого. Летом 1854 года Екатерина Ивановна Трубецкая тяжело заболела. Вызванные врачи не сказали ничего определенного, но и опасного не увидели. Однако с каждым днем больной становилось хуже. Дочь Александра Сергеевна написала в письме Е.А. Бестужевой:

«Ее здоровье очень меня беспокоит, дай бог, чтобы оно быстрее поправилось. Теперь туда приехал Якушкин с сыном; папенька и маменька очень были рады видеть его после восемнадцатилетней разлуки»⁴⁸.

Сергей Григорьевич Волконский, находясь в Иркутске, узнал о болезни Екатерины Ивановны, пришел ее проведать, но к ней в последние дни никого не допускали. В письме к дочери Елене он написал о последних днях дорогого для них человека:

«…с 13 на 14 октября в 6 утра Катерина Ивановна сама попросила, чтобы «ей назначили соборование… больная приняла это, будучи в здравом уме и твердой памяти»… «14 числа Якушкин, Поджио и я приехали каждый со своей стороны. Мы приехали к 9 часам, раньше врачей, но мы уже не застали Катерину Ивановну в живых»⁴⁹.

Е.И. Трубецкая ушла из жизни, не дожив двух лет до амнистии, но прожила с мужем на каторге и в ссылке почти 30 лет.

Мысленно проследив историю семьи Сергея Петровича и Екатерины Ивановны, попробуем ответить на вопрос: что помогло им в тяжелых условиях ссылки не только все выдержать, все перетерпеть, но, прежде всего, не уронить себя, создать и сохранить большую, дружную семью? Не будем на этот раз много думать: ответить на этот вопрос помогает письмо иркутскому губернатору И.Б. Цейдлеру, написанное Екатериной Трубецкой 14 января 1827 года:

«…я старалась хладнокровно рассмотреть свое положение и рассуждала сама с собою о том, что мне предстояло выбирать. Оставляя мужа, с которым я пять лет была счастлива, возвратиться в Россию и жить там во всяком внешнем удовольствии, но с убитой душой, или из любви к нему, отказавшись от всех благ мира, с чистой и спокойной совестью добровольно предать себя унижению, бедности и всем неисчислимым трудностям горестного его положения в надежде, что, разделяя все его страдания, могу иногда с любовью своею хоть мало скорбь его облегчить? Строго испытав себя и удостоверившись, что силы мои душевные и телесные никак бы не позволили мне избрать первое, а ко второму сердце сильно влечет меня»⁵⁰.

«…из любви к нему…» – говорила молодая женщина, отправляясь к мужу на Нерчинские рудники. Один из декабристов вспоминал: «Когда на Благодатском руднике арестантов вели на работы, Сергей Трубецкой срывал по пути цветы и делал букет, который оставлял для жены на дороге». Екатерина Ивановна постоянно ходила к высокому забору, за которым в шахтах работали каторжники, чтобы хоть издали увидеть мужа. Букет, оставленный для нее, она с радостью поднимала. Это было выражением нежности, любви мужа к ней. В годы тяжелой ссылки им, конечно, помогала любовь друг к другу, но важно то, что на протяжении многих лет муж и жена не предали своей любви, не растеряли ее.

Трубецкой Сергей Петрович (1790–1860).

Фото С.Л. Левицкого. 1860-е гг.

Сергей Петрович Трубецкой прожил без жены шесть лет. В 1856 году Александр II подписал Указ «о милостях государственным преступникам», декабристам была объявлена амнистия. Тем из них, кто оставался в Сибири на поселении и на службе – их было 32 человека – было разрешено вернуться в любую часть России, кроме Москвы и Петербурга.

Сергей Петрович «по манифесту об амнистии был восстановлен в правах дворянства, но без княжеского титула» (дети его княжеский титул получили)⁵¹. Уезжая из Иркутска, верный муж пришел на могилу жены попрощаться и, как говорят, долгое время плакал там. С.П. Трубецкой приехал в Москву в 1857 году, но жить в столице ему было запрещено. Он съездил к дочери в Киев, побывал в Варшаве, Одессе, Петербурге, но приближался конец его жизни. Скончался С.П. Трубецкой в 1860 году в возрасте 70 лет.

Человек уходит из жизни, но его мысли, суждения, убежденья остаются в его трудах, написанных им статьях и книгах, в доброй памяти о нем. Дети Трубецких, родственники и друзья надолго сохранили память о прекрасной семье, о муже и жене, которым выпало большое счастье, пусть горькое, но настоящее: всю жизнь быть рядом, и в горе, и в радости.

Список литературы

1. Оболенский Е.П. Воспоминания. // Верные сыны отечества. Воспоминания участников декабристского движения в Петербурге. // Лениздат, 1982. С. 253.

2. Оболенский Е.П. Там же. С. 253.

3. Декабристы. Биографический справочник. М.: Наука. 1988. С. 178–179.

4. Записки кн. С.П. Трубецкого. Издание его дочерей. СПб., 1906. С. 18–19.

5. Там же. С. 19.

6. Там же. С. 22.

7. Там же. С. 41.

8. Следственное дело С.П. Трубецкого. Восстание декабристов. Т 1. С. 6.

9. Там же. C. 9.

10. Записки кн. С.П. Трубецкого. Письмо к Е.И. Трубецкой. Там же. С. 43.

11. Там же. С. 42.

12. Декабристы. Эпистолярное наследие. Письмо С.П. Трубецкого жене Е.И. Трубецкой. № 5.

13. Письмо Е.И. Трубецкой к С.П. Трубецкому. Янв. 1826.

14. Владимир Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: «Русский язык». Т. 2. С. 282.

15. Записки кн. С.П. Трубецкого. Там же. С. 65–66.

16. Там же. С. 73.

17. Там же. С. 76.

18. Там же. С. 78.

19. Письмо С.П. Трубецкого к Е.И. Трубецкой. 5 окт. 1826 г. Серия «Полярная звезда». Иркутск.: Восточно-Сибирское книжное издательство. 1987. № 11. С. 77.

20. Письмо С.П. Трубецкого к Е.И. Трубецкой. Серия «Полярная звезда», Иркутск. Там же. 1987. № 11. С. 74.

21. Письмо С.П. Трубецкого к Е.И. Трубецкой. Там же. № 12. С. 77.

22. Письмо С.П. Трубецкого к Е.И. Трубецкой. Там же. С. 83–84.

23. Оболенский Е.П. Воспоминания. В кн. Верные сыны отечества. 1982. Там же. С. 26.

24. Там же. С. 260.

25. Записки кн. Марии Николаевны Волконской. Предисловие кн. М.С. Волконского. СПб. 1904. С. 72.

26. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Издание Академии наук СССР. М. 1956. С. 168.

27. Литературное наследство. Из письма Е.И. Трубецкой. Там же. С. 168.

28. К России любовью горя. Декабристы в Восточном Забайкалье. Восточно-Сибирское книжное издательство. Иркутск. 1976. С. 114.

29. Фролов А.Ф. Воспоминания и рассказы деятелей тайного общества. Том 11. С. 329–330.

30. Черепанов С.И. Отрывки из воспоминаний сибирского казака. – Деревня и новая Россия. 1876. Т. 11. С. 267.

31. Герцен А.И. Русский заговор 1825 года. Герцен, т. IХ. С..49.

32. Архив графов Мордвиновых. Т. 8. СПб. 1903. С. 41–42.

33. Кологривов И.Н. Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая. Из письма к сестре Зинаиде Ивановне. «Современные записки». Париж. 1836. С. 261.

34. Анненкова О.И. В кн. Воспоминания Полины Анненковой. М., 1932.

35. Из письма Е.И. Трубецкой к сестре Зинаиде. 1836. Кологривов И.Н. Там же. С. 261.

36. Трубецкой С.П. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 11. Письма, дневник 1857–1858. Восточно-Сибирское кн. издательство. Иркутск, 1987. С. 22.

37. Зейман Н.В. Неизданные письма к И. И Пущину. Записки отдела рукописей. Государственная библиотека В.И. Ленина. Вып. 43. Из письма М.К. Юшневской И.И. Пущину. 5 декабря 1839 г. № 25. М., 1982.

38. Из письма М.К. Юшневской к И.И. Пущину. 29 сентября 1840. Зейман Н.В. Там же. № 27.

39. Е.И. Трубецкая – письмо сестрам. Кологривов И.Н. Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая. Там же. С. 260.

40. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 178–179.

41. Письмо С.П. Трубецкого к В.Я. Руперту. «Записки…». СПб., 1906. С. 119.

42. Письмо Е.И. Трубецкой к матери, А.Г. Лаваль, 1845. «Записки кн. С.П. Трубецкого». Там же. С. 120.

43. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 179.

44. Белоголовый Н.А. Из воспоминаний сибиряка о декабристах. В кн. Русские мемуары. СПб., 1901. С. 28.

45. Письмо М.В. Бестужева к С.П. Трубецкому. Не издано. Архив Бестужевых, ед. хр. 15, лл. 137, об. 141.

46. Оболенский Е.П. Верные сыны отечества. Воспоминания. Л., 1982. С. 253.

47. Розен А.Е. Записки декабриста. Восточно-Сибирское книжное издательство. Иркутск., 1984. С. 229.

48. Письмо А.С. Ребиндер к Е.А. Бестужевой от 4 сент. 1854. Архив Бестужевых, ед. хр. 16, лист 144, об.

49. Письмо С.Г. Волконского к Е.С. Молчановой, окт. 1854 г. «Записки кн. С.П. Трубецкого». Там же.

50. Из письма Е.И. Трубецкой иркутскому губернатору И.Б. Цейдлеру, 14 янв. 1827 года. ПОЛИТ. РУ. Мемория. Е.И. Трубецкая.

51. Биографический справочник. Декабристы. Там же. С. 179.