Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Каков он был, о как произнесу,

Тот дикий лес, дремучий и грозящий,

Чей давний ужас в памяти несу!

На допросе в Следственном комитете С.Г. Волконский с достоинством ответил генерал-адъютанту Дибичу, назвавшему его изменником: «Я никогда не был изменником моему Отечеству, которому желал добра, которому служил не из-за денег, не из-за чинов, а по долгу гражданина».

Когда называешь дату – 14 декабря 1825 года – память высвечивает имена гордых, непокорных, свободолюбивых патриотов своей Родины, приговоренных к казни: П.И. Пестеля, С.И. Муравьева-Апостола, М.П. Бестужева-Рюмина, К.Ф. Рылеева, П.П. Каховского. Они искренне желали блага для России, но погибли, не достигнув цели, к которой стремились.

Вспоминаются и другие имена, их десятки: декабристов, осужденных и отправленных в Сибирь, разбросанных по крепостям. Перед глазами встают портреты блестящих офицеров, образованных, стойких, красивых людей, которые еще в начале XIX века мечтали о новой, преображенной России, сбросившей позорные цепи крепостного права, живущей по Конституции, ценящей просвещение, достижения культуры.

Князь Сергей Григорьевич Волконский.

Акварель Н.А. Бестужева

Один из них – князь Сергей Григорьевич Волконский. В сибирской ссылке Н.А. Бестужев написал несколько его портретов. На одном из них изображен строгий, серьезный, благородный человек, уже 15 лет отбывающий ссылку. Он не молод, но подтянут, сосредоточен. Не давая себе расслабиться, он верен выбранному пути.

Но почему именно такой выбор сделал князь С.Г. Волконский в решающий момент своей жизни?

Почему за ним, пойдя против воли своей семьи, последовала хрупкая, очаровательная женщина, воспитанная в роскоши и ни на миг не разочаровавшаяся в своем выборе?

Что в условиях каторги и ссылки спасло не только семью Волконских, но и другие семьи «государственных преступников», как назвал их в гневе Николай I?

Вопросы поставлены, и их возникает все больше и больше, когда знакомишься с этими людьми. Приоткроем книгу судеб, откроем главу на букву «В» и попробуем разобраться в жизненных переплетениях семьи С.Г. Волконского.

Отец Сергея, Григорий Семенович Волконский, был генералом, членом Государственного совета, но он ушел из жизни в 1824 году и о будущей судьбе сына ничего знать и даже предполагать не мог. Мать, Александра Николаевна, была из знатного рода Репниных, дочерью фельдмаршала князя Н.В. Репнина. Она служила при дворе, была статс-дамой и обер-гофмейстериной и очень гордилась этим. Сергей Волконский сначала получил домашнее воспитание и образование, затем с 14 лет учился в пансионах. Как и многие дворянские дети, прошел службу в армии, в 17 лет стал поручиком в Кавалергардском полку. В Отечественную войну 1812 года находился при Александре I в звании флигель-адъютанта, участвовал в сражениях, был ранен, удостоен чина полковника. В 1813 году стал генерал-майором, в это время ему было 25 лет¹.

О таких молодых, удалых генералах написала Марина Цветаева:

За войну С.Г. Волконский был награжден орденами Владимира III степени, Георгия IV степени, Анны II степени, Анны I степени и несколькими иностранными наградами.

Этот послужной список многое говорит о деловых качествах С. Волконского и почти ничего не объясняет о нем как о человеке. Но вот, читая его воспоминания, «Записки», которые он начал писать в пожилом возрасте, уже многое пережив и обдумав, вдруг останавливаешься на моменте, где он вспоминает те чувства, которые были испытаны им при получении ордена Св. Анны I класса.

«Наконец скажу и словечко о себе, чтобы высказать, что человек весьма падок к тому, что клонится к его честолюбию. Я, кажется, позабыл сказать, что 15 сентября 1813 года я был произведен в генерал-майоры, а теперь во Франкфурте был пожалован в кавалеры ордена Св. Анны I класса… Не утаю, что получить Аннинскую ленту, едва произведённый в генерал-майоры, я был очень обрадован этим награждением, и чистосердечно сознаюсь в малодушестве своем, а именно, получив ленту около вечера, я так любовался ею, что, ложась спать, ее повесил на стул, поставленный насупротив меня, с тем, чтобы до сомкнутия глаз любоваться ею. Сознаюсь, что это малодушие, но лучше признаться в оном, нежели таить его»³.

Этой награды Сергей Григорьевич был удостоен в 25 лет, уже далеко не мальчиком, побывав на Отечественной войне и получив ранение. Но описывал эти события он уже в возрасте 60 лет, однако сколько в этом рассказе искренности, душевной чистоты, которые не исчезли с годами.

Но вернемся к тому, как складывалась дальнейшая жизнь С.Г. Волконского. Кажется, он родился под счастливой звездой, судьба благоволила ему: карьерный рост, быстрое продвижение по служебной лестнице. После войны Сергей Григорьевич остался в армии, был назначен бригадиром 1-й бригады 2-й уланской дивизии⁴.

В начале 20-х годов Сергея Волконского увлекла иная стезя, но об этом чуть позже.

В 1825 году Волконскому было уже 36 лет. Давно пора было обзавестись семьей. Но женщины, которую бы он любил, рядом не было. Выбор пал на Марию Николаевну Раевскую, о которой ему много хорошего рассказывал его друг Михаил Орлов, женатый на сестре Марии – Екатерине Раевской. Друзья решили породниться, но Сергей Волконский, зная, что отец Марии Николаевны, герой Отечественной войны генерал Николай Николаевич Раевский, человек решительный и суровый, не посмел сразу обратиться к такому человеку и посватался через своего друга Михаила. Отец Марии посчитал эту партию блестящей, но решил, что спутника жизни должна все-таки выбрать дочь сама.

Мария Николаевна Волконская. Акварель Н.А. Бестужева.

Петровский завод, 1837 г.

Марии в это время было 20 лет, одному из претендентов на ее руку отец недавно отказал. Сергея Волконского она не знала, лишь мельком видела несколько раз. Она не любила его, даже не была им увлечена, но на брак согласилась.

Сергей Григорьевич был старше невесты на 16 лет, но выглядел великолепно. Каким увидела его Мария? Высокий, стройный, красивый, герой войны, к тому же из знатного, состоятельного семейства – какая девушка откажется от такого жениха!

А какой предстала перед Сергеем Мария? Высокая, смуглая, черноволосая, обаятельная девушка. Это были первые впечатления. Душевного порыва у них не возникло, но причин отказываться от брака тоже не было.

Мария получила хорошее домашнее воспитание: она училась музыке, считалась талантливой пианисткой, кроме того, имела красивый певческий голос. Она знала французский и английский языки, любила книги и много читала. По тому времени была довольно образованной барышней. Известно, что А.С. Пушкин, бывая в семье Раевских, особенно в период южной ссылки, часто виделся с Марией Николаевной то в Одессе, то в Киеве, то в Каменке. Ему нравилась эта юная прелестная девушка, возможно, он был тайно влюблен в нее. Известно, что некоторые стихи он посвятил ей. В стихотворении «Разговор книгопродавца с поэтом» есть такие строки:

Считается, что эти строки посвящены Марии Раевской, однако Александр Сергеевич любовался всеми дочками Николая Николаевича, а их было четыре, и ни в одном стихотворении не назвал имени той девушки, которой тогда был не на шутку увлечен.

Если в свои 20 лет Мария Николаевна только готовилась к самостоятельной жизни, то Сергей Григорьевич уже был человеком сложившимся, с большим жизненным опытом, высокообразованным, многого достигшим.

Кажется, они были совершенно разными. Однако С.Г. Волконский приехал в Киев, где и состоялась 5 октября 1824 года помолвка, а 11 января 1825 года свадьба. Позже, в «Воспоминаниях», Мария Николаевна Волконская написала об этом значимом событии в своей жизни, но очень кратко.

Волконская вспоминала: «…я вышла замуж в 1825 году за князя Сергея Григорьевича Волконского, вашего отца, достойнейшего и благороднейшего из людей, мои родители думали, что обеспечили мне блестящую по светским воззрениям будущность»⁵. Она не описала ни предсвадебных волнений, ни ожидания счастья – со временем все это уже не казалось ей главным. Однако оценка мужа как благороднейшего человека с годами стала для нее определяющей.

После свадьбы муж и жена вместе прожили три месяца, и их отношения складывались трудно. Марии казалось, что муж резок, грубоват с ней. А он стремился поскорее уехать в армию. Кроме службы, там ждали его дела, о которых жене было знать не положено.

Молодая женщина тосковала без мужа, ведь она уже ждала ребенка и хотела быть рядом с Сергеем. В одном из писем Мария обращалась к нему:

«…Мой милый, мой обожаемый, мой кумир Серж! Заклинаю тебя всем, что у тебя есть самого дорогого, сделать все, чтобы я могла приехать к тебе, если решено, что ты должен остаться на своем посту»⁶.

Несмотря на искреннее, с первого взгляда, обращение, в глаза бросается фраза «мой кумир Серж» – чисто книжный оборот из любовного романа того времени. Чего-то недостает в этом письме?

Мария Николаевна была уверена, что служба мужа не дает возможности быть им вместе, но дело было в другом: она еще многого не знала о своем супруге. Сергей Волконский в 1819 году вступил в «Союз благоденствия» и был занят делами тайного общества. С 1823 года он вместе с В.Л. Давыдовым возглавлял Каменскую управу Южного общества, осуществлял связь с Северным обществом. Известия о восстании на Сенатской площади дошли до него, когда он находился во 2-й армии на юге Российской империи. Однако 5 января 1826 года Сергей Григорьевич был арестован, доставлен в Петропавловскую крепость и заключен в камеру № 4 Алексеевского равелина.

О чем думал Сергей Волконский, что было в душе этого человека, когда он оказался в камере? Конечно, он думал о родных людях, с болью представлял себе, как весть о его аресте ударит по ним. Тайно, через караульного, он передает записку своей сестре, Софье Григорьевне.

«Ma chere Sophie, дорогая сестра моя. Я очень тревожусь, не имея о вас никаких известий. Любая весть о тебе и моей обожаемой Marie была бы драгоценной для меня. Я надеюсь покорно и достойно встретить уготованное мне Господом и прошу лишь об утешении моей дорогой жены в ее горе. Поручаю ее твоим заботам… Сергей»⁷.

Из переданных записок видно: Сергей Григорьевич понимает, что ему может грозить, но его сестра София в ответном письме волнуется о том, что в камерах темно и сыро, что с заключенными «дурно обращаются». Она даже не представляет себе, какая судьба ожидает брата.

Мать Сергея, Александра Николаевна, находящаяся при императрице Марии Федоровне, в письмах к сыну просила его быть покорным и раскаяться.

«…от материнского моего благословения я тебя лишить не в силах никогда, а прошу слезно Бога о твоем чистом и сердечном раскаянии пред мной и пред Господом… Откровенно признайся во всем Государю и твоим чистым раскаянием перед ним возврати мне, твоей несчастной матери, в тебе сына утешительного»⁸.

В эти же дни, 2 января, Мария Николаевна родила сына, которого назвали Николаем. Родные об аресте мужа ничего ей не сказали, однако плохие вести распространяются быстро. Узнав о заключении мужа в Петропавловскую крепость, она передала ему письмо:

«Я узнала о твоем аресте, милый друг. Я не позволяю себе отчаиваться. Какова бы ни была твоя судьба, я ее разделю с тобой, я последую за тобой в Сибирь, на край света»⁹.

В тоне этого письма нет колебаний. Но она здесь просто верная жена, готовая разделить судьбу мужа.

Еще одна записка от Сергея Волконского помогает лучше понять, каким был этот человек, по каким правилам жил, какие принципы были для него незыблемыми.

«Ma chere ami Sophie, прости мне небрежность моей записки. Я даже не знаю, получишь ли ты ее – из твоих ответов я вижу, что ты не получаешь моих писем, кроме того одного, что было послано через официальное разрешение. Благодарю тебя, дорогой друг мой, за участие в моей судьбе. Мне было даровано свидание с моей обожаемой Marie. Она уверила меня, что последует за мной, если меня приговорят к каторге. Не знаю, имею ли я право на такое утешение, хотя не могу не желать его всем сердцем. Береги себя, моя дорогая сестра, и будем мужественны. Даже когда нас лишают прав дворянства, его обязанности нам остаются»¹⁰.

Сергей Волконский пишет записки из тюрьмы на любых клочках бумаги, но на этих клочках оказываются очень важные сведения о нем самом. Говоря о лишении его дворянства, он не жалеет о потере привилегий, но уточняет важное для него: «обязанности нам остаются».

Одной из обязанностей Сергея Григорьевича Волконского, мужа и отца, было позаботиться о жене и сыне. До отъезда в ссылку он отправил на имя генерал-лейтенанта А.Х. Бенкендорфа «Завещание».

Своему сыну он завещал два имения: Нижегородское и в Черниговской губернии, «чтобы до его совершеннолетия управлялись они его братом Н.Г. Репниным», «с выделением положенной части М.Н. Волконской», ей же был завещан дом в Одессе и там же земельные угодья.

С.Г. Волконский, которого допрашивали в Следственном комитете, на вопросы отвечал подробно, своего участия в делах тайного общества не скрывал.

В «Алфавите членам бывших злоумышленных тайных обществах» отмечены все этапы его деятельности, активное участие в работе по объединению Южного и Северного обществ; однако отмечен и его отказ принять участие в «злоумышлении при Бобруйске в 1823 (году)» и позже, т. е. Сергей Григорьевич был против истребления царской фамилии¹¹.

Арестованные, находящиеся под следствием, и их родственники с тревогой ожидали решения Верховного суда. Первоначально Сергей Григорьевич Волконский в числе 31 «государственного преступника первого разряда» был приговорен к смертной казни «отсечением головы», затем приговор был смягчен: его приговорили к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу на 20 лет. Вскоре срок каторги был сокращен до 15 лет с последующим поселением в Сибири.

Позже С.Г. Волконский рассказал жене, а она подробно описала его переход к каторжной жизни: «Вот как это произошло: 13 июля, на заре, их всех собрали и разместили по категориям на гласисе против пяти виселиц. Сергей, как только пришел, снял с себя военный сюртук и бросил его в костер: он не хотел, чтобы его сорвали с него… затем им всем приказали встать на колени, причем жандармы подходили и переламывали саблю над головой каждого в знак разжалования». Это был акт гражданской казни. В крепости осужденные получили одежду каторжников – «куртку и штаны грубого серого сукна»¹².

Когда представляешь себе мучительную, оскорбительную процедуру этой казни и подготовки заключенных к долгой, тяжелой ссылке и каторге, вдруг ясно понимаешь, что судить декабристов все же будет не государь, не члены суда, не жандармы, а время. Жестокая судьба выдающихся людей останется в памяти потомков примерами мужества, благородства, силы воли, способности все выдержать и не смириться. А имена тех, кто их казнил, бесславно растворились во времени.

Данте Алигьери не сомневался: каждый из живущих в результате получит по заслугам.

В этот же день, 13 июля 1826 года, на Кронверке Петропавловской крепости были казнены пятеро декабристов, приговоренных к повешению: П.И. Пестель, К.Ф. Рылеев, С.И. Муравьев-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин, П.П. Каховский. И в Москве, и в Петербурге не верили, что эта страшная казнь состоится. Государь Николай I, которого ни одна пуля не тронула на Сенатской площади, стал убийцей этих людей. Такое иногда случается в истории…

Декабрист Александр Поджио, отбывавший ссылку в Сибири, друживший с семьей Волконских, в «Записках», написанных после отбытия ссылки, размышлял о причинах той жестокости, с которой Николай I и судьи расправились с людьми, желавшими блага для России.

«И каким образом все эти судьи, зародившиеся при Екатерине и возникшие при Александре, не были проникнуты духом кротости этих двух царствований, чтобы так скоро, внезапно отказаться от всего прошедшего и броситься, очертя голову, в пропасть казней и преследований! Каким образом решились они так быстро, необдуманно перейти ту черту, так резко отделявшую правление милосердное, человеколюбивое от правления жестокого, бесчеловечного! Скажите, где и когда они видели во всю свою долголетнюю жизнь и эти виселицы, и эти каторги в таком числе и таком размере?»

«Власть при Александре хотя была и дремлющая, но при Николае она сделалась притеснительною и, достигши до высшей степени своевластия, она тяжко и непробудно залегла смертным гнетом на все мыслящее в России!»¹³

Примерно о том же написал С.П. Трубецкой в статьях «Мысли об истекшем тридцатилетии в России», «Записках».

Трудно представить себе, как озвученный приговор приняли родственники осужденных, как перенесли мать, сестры, братья Сергея Волконского известие о ссылке в Сибирь.

Александра Николаевна надеялась на свое влияние при дворе, на поддержку императрицы. Она посылала прошения государю Николаю I с просьбами о сокращении срока каторги, ведь сын был ранен на войне и здоровья крепкого не имел. Но письма государю с просьбами о милости никакого результата не принесли.

Мария Николаевна, ожидая приговора, была готова ко всему. Когда узнала, что мужу оставлена жизнь, поняла – это главное. Решение следовать за мужем в Сибирь возникло мгновенно. Она знала, что Екатерина Ивановна Трубецкая сразу после отправки арестантов к месту каторги последует за ними, и готова была тоже ехать в Сибирь.

Но на руках молодой матери был маленький сын. Надо было получить согласие на поездку у родных, которые возьмут на себя воспитание ребенка; надо было отправить прошение государю.

Мария сообщила о своем решении отцу и матери. Все члены семьи встретили это сообщение с неодобрением. Ее убеждали, что долг матери – растить сына. Она же видела, что сына ее все любят и лелеют, о нем есть кому позаботиться, а вот муж будет находиться в условиях каторжного существования, ему потребуется ее помощь и поддержка.

Мать Марии, Софья Алексеевна, не желала слушать никаких доводов дочери. По характеру неуравновешенная, вспыльчивая, она запрещала ей даже думать о поездке в Сибирь.

И все же труднее всего смириться с отъездом дочери было ее отцу, Николаю Николаевичу Раевскому. Он был героем на войне, с сыновьями своими храбро выходил навстречу наступавшим врагам. Поэт В.А. Жуковский посвятил ему стихи:

Однако мужественный Николай Николаевич не мог представить себе, как его юная дочь в Сибири, в глуши станет жить рядом с каторжниками. Он рассказывал ей о тюрьме, о жизни в каземате, но понимал: если она решила, ничто уже не сможет изменить ее решения разделить с мужем тяжесть ссылки.

Мария Николаевна в это время не понимала политических взглядов Сергея Григорьевича. В юности, в своем доме она видела свободолюбивых, передовых людей, которые приходили к ее отцу. Она слышала их страстные речи, но согласна с ними не была. Она считала, что муж ошибся, что его увлекли, что он запутался. Она ехала в Сибирь, чтобы поддержать любимого человека, мужа, а не декабриста. Она исполняла свой долг быть рядом с мужем и в горе, и в радости.

Вы спросите: и где же здесь счастье? Счастья действительно пока не было. Они и друг друга еще едва знали. Счастье приходит тогда, когда приходит любовь, а они еще стояли только на пороге любви.

Конечно, ее мысли были не только о муже, но и о ребенке, маленьком Николеньке. Иногда она успокаивала себя тем, что съездит к Сергею на год, на это был согласен и ее отец, который предупредил: «Я тебя прокляну, если ты через год не вернешься». Однако в глубине души Мария Николаевна понимала, что уезжает навсегда – где будет находиться ее муж, там будет и она.

15 декабря Мария Волконская обратилась к императору с просьбой разрешить ей выехать в Сибирь. 21 декабря, получив разрешение, она поспешила уехать. Оставив ребенка свекрови, она на два дня заехала в Москву и остановилась у сестры мужа, Зинаиды Александровны Волконской. Та устроила для нее прощальный музыкальный вечер, собрала музыкантов и гостей. Но Марии было не до веселья – она уже была мысленно готова к преодолению трудного пути.

Один из гостей, поэт А.В. Веневитинов, на всю жизнь запомнил эту встречу: «Я видел во второй раз и еще более узнал несчастную княгиню Марью Волконскую, коей муж сослан в Сибирь и которая 6 января сама отправляется в путь за ним… Так рано обреченная жертва кручины, эта интересная и вместе могучая женщина – больше своего несчастья. Она его преодолела, выплакала, источник слез уже иссяк в ней. Она уже уверилась в своей судьбе и, решившись всегда носить ужасное бремя горести на сердце, по-видимому, успокоилась… Она теперь будет жить в мире, созданном ею собою. Во вдохновении своем, она сама избрала свою судьбу и без страха глядит в будущее»¹⁴.

Как удивительно чутко и точно поэт понял душевное состояние этой сильной, решительной и в то же время слабой и страдающей женщины.

Из Москвы Мария Николаевна выехала в последних числах декабря и через Казань направилась в Иркутск. Сопровождали ее горничная Марья и лакей Ефим, крепостные люди, добровольно согласившиеся следовать за своей госпожой.

По заснеженным дорогам России неслись две кибитки – вещи и передачи осужденным в одной не поместились. Не будем даже в воображении пытаться воссоздавать этот путь – не испытав на себе, представить его трудности невозможно.

Однако уже 21 января, т. е. за двадцать четыре дня, Мария Волконская доехала до Иркутска. Здесь губернатору удалось задержать ее только на неделю. Екатерину Ивановну Трубецкую губернатор держал уже четыре месяца. Мария Николаевна, не задумываясь, подписала все бумаги, по которым она лишалась прав и дворянских привилегий. Далее, сменив 2 кибитки на перекладные телеги, на которых по снегу и льду ехать было быстрее, хоть и менее удобно, мужественная женщина добралась до Благодатского рудника.

Остановившись вместе с Екатериной Трубецкой в бедной и тесной избе, она поспешила ответить на первые письма, присланные ей родными.

«Только что, милая и добрая матушка, я получила ваше письмо от 26 января (1827 г.). Вы, по-видимому, беспокоитесь насчет препятствий, которые я встретила при отъезде из Иркутска; будьте уверены, что… то единственное утешение, какое осталось мне на земле, – разделять участь моего мужа, и потеря титулов и богатства – для меня, конечно, не потеря. На что бы все это было мне нужно без Сергея, на что бы мне жизнь вдали от него?»¹⁵

На Благодатском руднике Мария Николаевна не раз вспоминала слова отца, убеждавшего ее, что сибирская каторга – это страшное место, это бедное, убогое жилье, в котором ютится местное население, это жестокие нравы каторжников, измученных тяжким трудом. И вот он, Нерчинский рудник, который она увидела своими глазами: «Это была деревня, состоящая из одной улицы, окруженная горами, более или менее изрытыми раскопками, которые там производились для добывания свинца, содержащего в себе серебряную руду. Местоположение было бы красиво, если бы не вырубили на 50 верст кругом лесов из опасения, чтобы беглые каторжники в них не скрывались: даже кустарники были вырублены; зимою вид был унылый»¹⁶. Представим себе эту вырубленную и утопающую в глубоком снегу пустынную местность. Каково было там, особенно на первых порах, двум молодым женщинам, воспитанным в роскоши, привыкшим к легкой, беззаботной жизни?

Мария Николаевна навсегда запомнила маленькие покосившиеся хибарки и «страшную бедность» местного населения.

Деньги, взятые с собой в дорогу, отчасти были сданы коменданту, отчасти розданы особо нуждающимся. Декабрист А.Е. Розен в «Воспоминаниях» обратил внимание на то, что Волконская и Трубецкая зимой 1826–27 года «терпели от холода и голода, что они сами стирали белье, мыли полы, питались хлебом и квасом». Об этом периоде написала в «Записках…» и М.Н. Волконская: «Мы ограничили свою пищу: суп и каша – вот наш обыденный стол; ужин отменили. Каташа, привыкшая к изысканной кухне отца, ела кусок черного хлеба и запивала его квасом»¹⁷. Вероятно, отправляясь в Сибирь, такую жизнь ни одна, ни другая даже представить себе не могли.

Путь на каторгу Сергея Григорьевича был не менее трудным, чем у Марии Николаевны, но он был готов к нему, понимал, что ожидает его впереди. Отправлен в Сибирь он был 23 июля 1826 года, из Иркутска его переправили на винокуренный завод, а затем с октября 1826 года он выполнял работу на Благодатском руднике. Рядом с ним трудились С.П. Трубецкой, Е.П. Оболенский, А.З. Муравьев, В.Л. Давыдов, А.И. Якубович, братья А.И. и П.И. Борисовы – осужденные по I разряду. То есть те, кого суд посчитал руководителями, организаторами восстания и активными членами тайных организаций.

Заключенные работали в шахте, вырубали руду под землей. Рабочий день длился с 5 часов утра и до 11 часов, затем с 15 до 17 часов. Через некоторое время их перевели на поверхность разбирать, сортировать и складывать куски руды. Работа была физически тяжелой для заключенных, несмотря на то, что многие были из офицерской среды, т. е. людьми, привыкшими к кочевой и военной жизни. Однако каторжная работа была однообразной, беспросветной – все работающие находились под усиленным надзором охраны.

Там, на руднике, Мария Николаевна получила свидание с мужем, увидела, в каких условиях пребывали заключенные. Помещения, в которых они находились, были тесные, дышать в этих «палатах» было нечем.

Поделиться своим отчаянием бедной женщине было не с кем, муж Екатерины Ивановны Трубецкой находился в таких же условиях. И Мария Волконская начинает писать письма, десятки, сотни писем из Сибири родным и близким людям. К счастью, некоторые из них сохранились. Письма – это и крик души, и попытка разобраться в своих чувствах, и надежда хоть кем-то быть услышанной. Ответные послания шли не менее трех месяцев, поэтому если с очередной почтой письма не приходили, она не знала, что и думать: здоров ли ее маленький сын; как чувствует себя болевшая Софья, сестра ее мужа; вспоминают ли они их, живущих в засыпанной снегом Сибири? В каждом письме Марии Николаевны тревога за мужа и никаких жалоб на трудности своей жизни. От письма к письму раскрывается характер этой удивительной женщины, способной перенести иногда непереносимые трудности.

Это письмо было написано 12 февраля 1827 года:

«Милая и добрая матушка. Я наконец водворена в той самой деревне, где мой обожаемый Сергей; это важно, и тем не менее мое сердце не удовлетворено. Прежде всего, не могу не передать вам, как худо и как болезненно выглядит мой бедный муж. Его здоровье меня беспокоит, ему нужны все мои заботы, а я не могу отдать их ему. Нет, я не оставлю его, пока его участь не будет значительно облегчена… Как ни тяжелы для моего сердца условия, которыми обставили мое пребывание здесь, – я подчиняюсь им с щепетильной аккуратностью»¹⁸.

Письмо от 26 марта 1827 года тоже полно беспокойством о здоровье мужа:

«Его нервы последнее время совершенно расстроены и улучшение… было лишь кратковременным, потому что его грудные боли возобновились с еще большей силой. Милая матушка, хоть он и старается скрыть от меня свои страдания, мне было достаточно увидеть его дважды на прошлой неделе, чтобы составить себе ясное представление о них. Судите-ка, что я должна чувствовать, не имея возможности сама ухаживать за ним»¹⁹.

Письма от Александры Николаевны, матери Сергея Волконского, которую Мария Волконская называет матушкой, приходили нерегулярно, а иногда и вовсе пропадали в пути. Чтобы понять, на какое письмо пришел ответ, решено было их нумеровать.

Это фрагменты из писем от 21 мая и 2 сентября 1827 года:

«…Положение, в котором я оставила мою сестру и моего бедного ребенка, беспокоит и мучит меня до такой степени, что я не в силах выразить это… Здоровье Сергея по-прежнему довольно хорошо, милая матушка, дай Бог, чтобы и впредь было так же. Вы – единственный предмет его мыслей и разговоров; огорчения, которые он вам причиняет, мучают его больше всего».

В письме, написанном 30 апреля 1827 года, – буря чувств. Шесть недель – и ни одного письма от Александры Николаевны.

«…вы понимаете, милая и добрая матушка, что мое беспокойство о вас, о моем сыне и обо всех ваших дошло до крайнего предела, и Сергей делит мою пытку… В своих предыдущих письмах к вам и к сестре Софье я подробно сообщала вам о здоровье моего бедного Сергея; оно все в таком же положении, то лучше, то хуже. Я была у него сегодня утром; нынче – один из его хороших дней; он выглядел получше, не жаловался, и голос его значительно окреп. Облегчать его душевные страдания – долг сладкий моему сердцу, и будьте уверены – это цель моей жизни»²⁰.

В это время Марии Николаевне всего 22 года – она молода, хороша собой. Всего два года замужем, всего годик ее сыну Николеньке. Заброшенная судьбой в Сибирь, без писем от родных, без известий о сыне… Что же в это время давало ей силы все переносить: и нездоровье мужа, и ужасные бытовые условия, и разлуку со всеми родными людьми?

Она четко определила для себя главное: находиться рядом с мужем, облегчать его страдания, забыв о страданиях своих – это ее долг. В этом выразилась ее русская душа. Она не любила Сергея Волконского пылкой любовью. Но она до боли сердечной жалела его. А разве жалость – не составляющая любви?

И эта жалость, глубокая, всепоглощающая, стала той нитью, что связала их судьбы крепче всяких клятв. Она видела в нем не только мужа, но и человека, измученного болью, одинокого в своей беде. И в этой уязвимости, в этой хрупкости, она находила не слабость, а причину для безграничного сострадания.

Более полугода прошло с того дня, когда Мария Николаевна прибыла в Благодатский рудник. Здоровье мужа за прошедшее лето улучшилось. Редкие, но периодичные свидания – раз в три дня – стали необходимыми в их жизни.

«…как ни редки и как ни стеснены эти свидания, они много облегчают наши страдания. Подле Сергея я счастлива, но не видя его, я чувствую себя невыразимо одинокой»²¹.

И все же Мария Николаевна не давала себе впасть в уныние. Она ехала сюда спасать мужа. В своих «Воспоминаниях» она привела выдержки из отчетов тюремных надзирателей о поведении и состоянии здоровья заключенных. Так, в декабре 1826 года, когда Мария Николаевна только приехала к мужу, сделана такая запись:

«Сергей Трубецкой одержим грудною и внутреннею болезнью, как кажется, чахоткою, одержим кровохарканьем, чувствует великую тяжесть в груди»²².

А вот запись 16 февраля 1827 года, прошло четыре месяца со дня ее приезда:

«Сергей Трубецкой и Сергей Волконский – с приездом жен – сделались приметно веселыми». В марте 1827 года записано: «Сергей Трубецкой и Сергей Волконский навыкают к роду нынешней жизни, больше бывают спокойны, но Волконский, по слабому здоровью, чаще задумчив»²³.

О чем же мог думать в немногие свободные минуты в недавнем прошлом князь, в недавнем прошлом генерал, потерявший титул, дворянские привилегии, звание? Теперь он имел темную, грязную «палату», каторжную работу. Его жена, покинувшая уютный родной дом, постоянно терпела неудобства быта. И самое страшное, что вдали от них умер их первенец, Николенька.

Стоило ли одно другого?

Он мысленно произнес: «…ни от одного слова и сейчас не откажусь». От этих слов он не откажется в течение всей жизни.

Нерчинский период ссылки был самым трудным для всех заключенных. Утром и днем, работая под землей, они хотя бы могли дышать, выпрямляться, шевелить руками, но вечером, входя в темные казематы – это были чуланы, разделенные дощатой перегородкой, – заключенные не могли даже стоять. Надо было или сидеть, или лежать

Мария Николаевна, проехавшая 6 тысяч верст, чтобы быть рядом с мужем, жила вместе с Екатериной Ивановной Трубецкой в тесной избе и получала разрешение видеться с мужем два раза в неделю в присутствии офицера и унтер-офицера. Это был их третий год совместной жизни.

Кажется, какая тут семья… Даже встречи Сергея и Марии были мукой для обоих. Но они ждали этих коротких свиданий. Мария заботливо оглядывала мужа – как он, похудел, истощен, болен? Нет, не похудел, не болен, наоборот, кажется здоровей, чем прежде. Девять месяцев жизни на Нерчинских рудниках показали: даже в таких условиях можно выжить, если хочешь жить.

В декабре 1827 года Мария Николаевна написала в письме к сестре Сергея Григорьевича:

«Пишу вам, милая сестрица. Чтобы сообщить вам о Сергее, который был очень счастлив, узнав о быстром ходе вашего выздоровления. Одно только его огорчило… эпитет “бедная”, который прилагает ко мне его племянница. Могу вас уверить, милая сестра, это слово вовсе не подходит ко мне: я совершенно счастлива, находясь подле Сергея. Я горда мыслью, что принадлежу ему, он образец покорности и твердости. Его здоровье по-прежнему хорошо, он прилежно ходит на работу – это лучше всего доказывает вам, что его силы восстановились. Что до меня, то я привыкла к своему положению, веду деятельную и трудовую жизнь. Я нахожу, что нет ничего лучше, нежели работа рук, она так хорошо усыпляет ум, что никакая печальная мысль не мучит человека, тогда как чтение непременно приводит на память прошлое»²⁴.

Это письмо было написано уже из Читы. Читинский период – это был новый этап испытаний для декабристов и их жен. Заключенные прибыли туда в конце сентября 1827 года. Читу описали в своих воспоминаниях многие осужденные. Н.А. Бестужев создал несколько акварелей, одну из которых он назвал «Главная улица Читы». В этом был горький юмор, потому что улиц в этом селении не было вообще. Михаил Бестужев вспоминал: «В эпоху прибытия нашего в Читу это была маленькая деревушка заводского ведомства, состоящая из нескольких полуразрушенных хат»²⁵. Полина Анненкова насчитала в этом селе 18 домов, но это уже было несколько позже.

Для размещения первой партии были выделены два частных дома, которые назвали «малыми казематами». Вскоре был достроен вместительный каземат «большой». Строения были обнесены высоким забором. Позже на тюремном дворе были построены мастерские и лазарет. Осужденные располагались в отведенных домах на нарах, расставленных по стенам. В каждой комнате находился часовой и двое конвойных.

Работали на улице: чистили конюшни, вывозили навоз, рыли канавы, рубили мерзлую землю под фундаменты домов. Долгое время засыпали котлован, который называли Чертова Могила²⁶.

Чита. Часть в которой жили декабристы.

Фото конца XIX – начала XX вв.

Осужденные трудились с 6 часов утра до 9 часов и с 17 до 19 часов. Эта работа была значительно легче той, что была на рудниках. Все мужчины были физически сильными. Сергей Григорьевич Волконский, несмотря на ноющие раны, постепенно, как и другие, привыкал к тяжелой каторжной работе, но спокоен не был: что-то ложилось тяжестью на душу. Тяжким было бессмысленное существование, нерастраченные умственные возможности и слабая надежда на избавление – вот что делало жизнь мрачной, бесцельной, беспросветной.

Эти чувства переживал не один Волконский. Рядом жили и трудились такие же, как он, образованные, благородные, достойные люди.

Для заключенных в Сибирском остроге удачным для их выживания оказалось то, что они не были одиноки. Рядом с каждым из них отбывали срок каторги люди их бывшего круга общения. В недавнем прошлом они встречались в театрах, светских гостиных. Сергей Григорьевич некоторых знал по службе в армии, с другими общался в Москве, Петербурге, Каменке. Так, в тюрьме, в заключении создавалась общность людей, объединенных едиными взглядами, одинаковыми условиями существования, и это помогало им в трудные минуты.

Сейчас они были жестоко наказаны, но не за преступление, а за правое по своей сути дело. В этом они были убеждены.

Е.П. Оболенский позже об этом написал: «Большое утешение было для нас то, что мы были вместе, тот же круг, в котором мы привыкли, в продолжение стольких лет, меняться мыслями и чувствами, перенесен был из петербургских палат в нашу убогую казарму; все более и более мы сближались, и общее горе скрепило еще более узы дружбы, нас соединившей»²⁷.

Как видим, заключенных на каторге спасали укрепляющиеся «узы дружбы», взгляды на жизнь, объединявшие их. Общее горе и общие радости – все это помогло сначала выжить, а затем – жить дальше. Спасали, конечно, приехавшие в Сибирь жены. Спасали своим участием, вниманием, искренним желанием помочь каждому.

Кроме Марии Николаевны Волконской и Екатерины Ивановны Трубецкой, которые были первыми и вместе с мужьями прошли самый трудный период работы на Благодатском руднике, в феврале 1827 года в Читу прибыла Александра Григорьевна Муравьева, затем – Елизавета Нарышкина, в марте – Полина Гёбль. Постепенно приехали еще 6 жен осужденных.

Их приезд изменил саму обстановку жизни. Мария Николаевна Волконская и другие жены, получавшие помощь от родных людей, старались, насколько можно, благоустроить свое жилище. Общими усилиями они добились, чтобы с осужденных были сняты цепи и кандалы. Ведь декабристы, вопреки закону, были закованы до 1828 года. В Чите установилась переписка заключенных с родственниками – написание писем и их отправку взяли на себя женщины.

Чтобы как-то украсить тюремный двор, женщины упросили коменданта О.А. Лепарского разрешить им разбить клумбы и посадить растения – цветы расцвели через год после переезда в Читинский острог.

Чита. Вид по дороге в Иркутск. Фото конца XIX – начала XX вв.

Однако исправить сибирский климат женщины были не в силах. Суровые зимы затрудняли общение заключенных с их женами.

20 декабря 1827 года Мария Николаевна написала Софье Григорьевне:

«Пишу вам на адрес матушки, милая сестра, чтобы заодно сообщить вам обеим о Сергее. Его здоровье сейчас довольно хорошо, но стоящие здесь ужасные морозы не могут не повлиять на его состояние; уже более двух месяцев у нас от 30 до 36 градусов холода. Со времени вашего отъезда в Италию вы пишете довольно неисправно… Я умею ценить вашу неизменную дружбу к Сергею, потому-то я и прошу вас писать ему»²⁸.

Сибирские морозы и итальянское солнце… Мария Николаевна писала письмо и понимала: и свекрови, и сестре мужа не представить себе, в каких условиях находились они с Сергеем. Задержка отправки письма из Италии была для них так несущественна, когда воздух напоен запахом цветов, когда так приятно любоваться мерцающим морем, когда легкий ветерок шевелит прозрачный шарфик на плечах у женщин.

Здесь же, в Сибири, в некоторые морозные дни невозможно было выйти на улицу: перехватывало дыхание, индевели ресницы, лицо надо было закутывать теплым платком.

Вздохнув, Мария Волконская опять садилась за письма…

«Что вам сказать о нашей угрюмой Сибири? Из-за сильных морозов я вижусь со своими подругами реже, чем хотела бы. С Катей и госпожой Ентальцевой мы всегда вместе, так как ведем общее хозяйство, мы по очереди стряпаем. Господь точно создал нас для нашего нынешнего положения – мы освоились с ним как нельзя лучше. Так как я никогда не вижу вещей в черном свете, то чувствую себя несчастною только тогда, когда здоровье Сергея слабеет; и если бы мне разрешили разделять его заключение, иметь при себе моего сына и посвящать им мою жизнь, я была бы счастливейшей женщиной»²⁹.

(Супруги Ентальцевы находились в Чите в течение одного года, затем отбыли на поселение.) Из писем свекрови Мария Николаевна знала, что сынок ее Николенька болел, затем пошел на поправку. Она не сомневалась, что в доме Александры Николаевны за малышом организован уход, что его все любят, но горе было в том, что она сама не имела возможности наблюдать за тем, как он растет, изменяется каждую неделю, месяц – так невозможно далеко от нее он находился.

М.Н. Волконская с сыном Николаем.

Акварель П.Ф. Соколова, 1826 г.

Перед самым отъездом, в последние недели пребывания в Петербурге, М.Н. Волконская заказала художнику портрет, на котором он должен был изобразить ее с десятимесячным сыном Николаем на руках. Портрет был заказан в двух экземплярах. Один из них Мария Николаевна привезла мужу в Сибирь.

В 1828 году Николенька умер. А.С. Пушкин написал «На смерть младенца Волконского»:

Николай Николаевич Раевский написал дочери:

«Хотя письмо мое, друг мой Машенька, несколько заставит тебя поплакать, но эти слезы будут не без удовольствия: посылаю тебе надпись надгробную сыну твоему, сделанную Пушкиным… Это будет вырезано на мраморной доске»³⁰.

М.Н. Волконская ответила отцу:

«Я читала и перечитывала, дорогой папа, эпитафию моему дорогому ангелочку. Она прекрасна, сжата, полна мыслей, за которыми слышится столько многое. Как же я должна быть благодарна автору: дорогой папа, возьмите на себя труд выразить ему мою признательность»³¹.

Только оправившись от одного горя, Волконские встретили другое. В сентябре 1829 года ушел из жизни Николай Николаевич Раевский. Он очень любил Марию Николаевну, уговаривал ее не ездить в Сибирь, был рассержен, когда она не прислушалась к его словам.

Находясь вдали от дочери, он, к сожалению, не успел узнать о ней все, что постепенно, с каждым годом накапливалось и раскрывалось в его любимице. Однако он понял, почувствовал главное, что уже было тогда в ней. Умирая и думая о дочери, он произнес: «Вот самая замечательная женщина из всех, которых я когда-либо знал».

Захоронение Николеньки Волконского, которое удалось отыскать автору этой книги на Лазаревском кладбище в Александро-Невской лавре в Санкт-Петербурге в октябре 2023 г.

Свалившиеся на них трагедии Сергей Григорьевич и Мария Николаевна переживали вместе, помогая друг другу справляться с несчастьями. Сергей Григорьевич был сильнее. Жена увидела в муже человека сильной воли, гордого, несломленного – и это вызывало в ней не только уважение к нему. Любовь к мужу становилась для нее частью существования, жизнь наполнялась иным смыслом.

Именно в Чите Мария Николаевна почувствовала, что нужна мужу. Она поглядывала на других женщин и понимала: они, как и она, ушли из привычной для них беззаботной, легкой, интересной жизни – и ничего: ни следа уныния и отчаяния. Мужчины ежедневно уходили на свою бесконечную каторжную работу, а их жены вили свое гнездо, как могли, организовывали семью.

Молодые, энергичные, деятельные, они были уверены, что со всем справятся, преодолеют любые трудности, но неожиданно были озадачены тем, что, не приученные к домашней работе, они не знали, как приготовить то или иное блюдо. П.Е. Анненкова позже вспоминала: «Дамы наши часто приходили ко мне посмотреть, как я приготовляю обед, и просили научить их то сварить суп, то состряпать пирог»³².

Мария Николаевна Волконская старалась всюду поспеть, помочь, кому нужна была помощь. Она шила и зашивала заключенным рубашки, чинила изношенную одежду – и мужу, и другим заключенным.

Сергей Волконский с удивлением смотрел на жену: оказывается, он до сих пор плохо ее знал. Сибирская ссылка открыла им глаза, они увидели друг друга в ином свете. Счастьем стало почувствовать понимание – с полуслова, с полувзгляда. Счастьем стало ощущать себя не порознь, а в семье. Мария Николаевна вновь ждала ребенка.

После освобождения многие декабристы написали «Воспоминания». Е.П. Оболенский с глубокой благодарностью обратился в своих записках к женщинам, которые сумели спасти и поддержать людей, отправленных на муки и смерть. «Прибытие этих двух высоких женщин, русских по сердцу, высоких по характеру, благодетельно подействовало на нас всех, с их прибытием у нас составилась семья»³³.

Примерно о том же написал и А.О. Корнилович:

«Если можно сказать про кого-нибудь, что ангелы сходят с небес и принимают нашу плоть для утешения смертных, то, конечно, про них. Трудно выразить заботливость, самую деятельную и неусыпную, какую они имеют об нас. Все мы для них братья. Для нас они отказываются от всего самого необходимого. Вот вам пример: они живут в крестьянских домах, которые вообще построены там дурно, и холода дуют с пола»³⁴..

А декабрист А.И. Одоевский, посвятивший этим замечательным женщинам стихотворение, назвал их ангелами, «низлетевшими с лазури».

Было уже упомянуто о том, что в Чите за высоким забором, отделяющим заключенных от внешнего мира, женами декабристов были вскопаны клумбы и посажены цветы. Мария Николаевна в письмах обратилась к родственникам с просьбой прислать и семена овощей. Но, чтобы устроить маленький огород, надо было, опять же, получить разрешение коменданта О.А. Лепарского. К счастью, комендант разрешение дал. И, что удивительно, Сергей Григорьевич Волконский стал мастерить рамы для парников. Было непонятно, к чему приведет эта затея, но она увлекла князя, который никогда до этого не занимался огородничеством. Из письма Марии Николаевны получаем оценку этой работы:

«Он сделал опыт разводки табака из семян, присланных Вами, и они взошли на славу: рост стебля и размах листьев так же хороши, как на американских плантациях… У нас лето исключительное, ни одного мороза до сих пор; эта погода благоприятна для нашего огорода. У меня есть цветная капуста, артишоки, прекрасные дыни и арбузы и запас хороших овощей на всю зиму. Надо видеть, как доволен Сергей, когда приносит мне то, что взращено его трудами»³⁵.

Замечаем, что Сергей Григорьевич не столько желал разнообразить стол, не столько хотел заготовить побольше овощей на зиму, сколько он увлекся этим непростым занятием, потому что это была обычная человеческая мирная работа, не связанная с каторжным трудом. Этим он спасал и себя, и семью от чувства унизительного наказания, тяжелого физически, позорного нравственно. Работа на огороде, принесшая хороший урожай, придавала самоуважение, удовлетворение сделанным.

Декабрист и художник Николай Александрович Бестужев пытался запечатлеть на холсте и бумаге те моменты каторжной жизни, которые в будущем останутся не только воспоминаниями, но и ценными фактами истории для потомков. На одной, к сожалению, утраченной акварели, но оставшейся в виде копии виден кусочек сада, приютившийся между казематами³⁶.

Парники Сергея Волконского художник изобразил при лунном свете, вероятно, не случайно. Все нарисованное кажется реальным и одновременно призрачным. Свет от луны освещает кусочки пространства между на первый взгляд обыкновенными крестьянскими домами. Но дома эти – казематы, в которых содержатся заключенные. Виден частокол высокого забора, окружающего место заточения декабристов. Невысокий парник одной стеной упирается в забор.

Мерцающий свет луны, кусты, парник – это элементы нормальной человеческой жизни, это символы воли, свободы. Но на всем этом лежит мрак заключения, тюрьмы, каторги. Рисунок выполнен сепией, т. е. яркость красок отсутствует. Смотришь на рисунок и чувствуешь боль художника, который сумел столкнуть чувство свободы и ужас заточения.

В Чите Волконские прожили более трех лет. Летом 1830 года пошли слухи о переводе их в Петровский Завод. К Читинскому заключению более или менее привыкли. Впереди была полная неизвестность. Новая тюрьма, выстроенная специально для декабристов, находилась от Читы на расстоянии 630 верст (примерно 672 км). Как будет организован переход? Многие думали об этом, но в семье Волконских летом должен был родиться ребенок, у них были свои тревоги и опасения. Они оказались не напрасными: Софья родилась 1 июля и умерла при родах. Погиб второй ребенок Волконских – это была еще одна долго не заживающая рана семьи.

Второй читинский острог и парники С.Г. Волконского.

Акварель Н.А. Бестужева

Однако 7 августа двумя партиями с интервалом в двое суток заключенные двинулись в путь. Впереди колонны шли солдаты в полном вооружении, «потом шли “государственные преступники”, за ними тянулись подводы с поклажей… По бокам и вдоль дороги шли буряты, вооруженные луками и стрелами. Офицеры верхом наблюдали за порядком шествия»³⁷.

Если представить себе эту колонну «государственных преступников», то покажется, что они, изможденные, не поднимая голов, двигались вперед, как на заклание. Однако заключенным переход запомнился совсем по-другому. Из одной тюрьмы они шли в другую и прекрасно знали, что лучше там не будет. Но процессия двигалась по красивой местности. Во время привалов оглядывали окрестности, делали зарисовки особо привлекательных мест.

Декабрист Н.В. Басаргин вспоминал: «Останавливались не в деревнях, которых по бурятской степи очень мало, а в поле. Место выбирали около речки или источника на лугу и всегда почти с живописными окрестностями и местоположением»³⁸. До Петровского добирались 46 дней, поэтому было время полюбоваться окрестностями, причем не только время, но и желание.

Декабристы в Чите. Художник А. Моравов.

Кн. Трубецкой (опирается на лопату); бар. Розен (направо внизу, за книгой); Кюхельбекер (на переднем плане); кн. Волконский, А. Муравьев и кн. Оболенский (все направо вверху, за Трубецким); налево от Трубецкого: Бестужев, Якушкин, Лунин (повернулся спиной), Завалишин и за ним кн. Одоевский, Якубович (сидит на скамейке), Н. Муравьев (рукой отстраняет конвойного) и Борисов (налево за солдатом

Подробно описал переход и М.А. Бестужев: «Прекрасные картины природы, беспрестанно сменяющие одни других, новые лица, новая природа, новые звуки языка – тень свободы хотя для одних взоров»³⁹. По этим и многим другим воспоминаниям видно, что «государственные преступники» были людьми, тонко чувствующими природу, умеющими видеть красоту земли.

Первое впечатление от Петровского Завода высказал, опять же в поздних воспоминаниях, И.В. Басаргин: «Петровский Завод, большое заселение с двумя тысячами жителей, с казенными зданиями для выработки чугуна, с плавильною, большим прудом и плотиною, деревянною церковью и двумя или тремястами изб, показалось нам после немноголюдной Читы чем-то огромным»⁴⁰.

Мария Николаевна Волконская описала и природу в районе Петровского Завода и поделилась первыми впечатлениями от тюрьмы:

«Петровск не может похвастаться своей растительностью. Здесь хвойные деревья в огромном количестве. Несколько пород красивых кустарников, достаточно богатая флора, но все это значительно ниже производительности Нерчинска и Читы; так как мы окружены со всех сторон горами, климат здесь холодный и сырой»⁴¹.

Тюрьма же произвела на молодую женщину ошарашивающее впечатление. Своим родным она писала:

«Вы расстроились при виде острога Читинского, но если б вы могли представить себе Петровск, я думаю, что ваш отклик был бы душераздирающим»⁴². «Самым ужасным было отсутствие в камерах окон; у нас горел огонь целый день, что очень утомляло зрение»⁴³.

Другие жены декабристов сообщали родным и знакомым о том, что тюрьма построена на болоте, в казематах сырость, печи топятся плохо. Узнав еще в Чите об отвратительных условиях их будущей жизни в Петровском, жены обратились с письмами к шефу жандармов, но результатов эти обращения не имели. Когда же их письма попали в Петербург и Москву к высокопоставленным родственникам, то в обществе узнали, что заключенные живут в «темных тюрьмах». Это вызвало возмущение. Н.И. Лорер писал: «…общественное мнение громко обвиняло правительство за бесчеловечное с нами обращение»⁴⁴.

Интересно, что осужденных не так потрясли сырость и холод, как отсутствие окон, т. е. дневного света. Значит, кроме выполнения работы, нельзя было читать, писать письма, заниматься каким-либо личным делом. Такое отношение к людям, и так уже жестоко наказанным, было оскорбительным.

А.Х. Бенкендорф, услышав, что родственники «государственных преступников» возмущены таким содержанием осужденных в тюрьме, выразил свое недовольство коменданту С.Р. Лепарскому:

«В письмах от жен государственных преступников после перевода из Читы в Петровский Завод к родным и даже посторонним лицам содержатся, кажется, преувеличенные о дурном будто бы помещении их в сем остроге известия… Я счел долгом доложить о сем государю, который повелел просить нас, дабы внушили стоящим в ведомстве вашим женам государственных преступников, что им не следовало бы огорчать родителей своих и чужих родственников плачевным описанием участи, коей их мужья со своими соучастниками подвергнуты в наказание, ими заслуженное, коей нельзя переменить и к облегчению коей сделано уже все, к чему только августейшие чувствования человеколюбия, сострадания и снисхождения могли побудить монарха чадолюбивого, милосердного и правосудного. Что государь, получив рапорт о Петровском Заводе, сам повелел сделать светлые окна, что жены должны помнить убедительные пламенные просьбы, с которыми обращались ко мне»⁴⁵.

Одно из писем М.Н. Волконской пришло к Е.К. Шаховской вместе с письмом А.Х. Бенкендорфа, тот уведомлял Шаховскую о «милостивом» решении царя, который якобы «по собственному побуждению беспредельного своего великодушия высочайше повелеть изволил, чтобы в остроге сделаны были светлые окна»⁴⁶.

В 30-е годы в Москве, в дворцовых кабинетах, старались не слышать о жизни заключенных в Сибири или вовсе забывали о них. Стало быть, спасение утопающих стало делом рук самих утопающих. В условиях ссылки и каторги осужденные декабристы, которых Николай I посылал на явную гибель, не погибли, не одичали, наоборот, они жили и делали жизнь вокруг себя более удобной, осмысленной, интересной, насколько можно, но об этом порассуждаем еще не раз. А сейчас – об артели, которая помогла декабристам выжить и чувствовать себя людьми.

Как уже говорилось, начиная с Благодатского рудника, осужденные понимали, что выжить на каторге трудно, и образовали артель, которая на первых порах помогла не умереть от голода. В Читинском остроге уже был разработан артельный устав, создан артельный бюджет, где были расписаны все статьи расходов. Годовой пай был 500 рублей для тех декабристов, которым родственники пересылали деньги. Те, кто таких сумм не получал, отдавали в артель сколько могли или не вносили ничего. Артель сначала обеспечивала питанием, затем осужденные стали шить или покупать одежду, этим в основном занимались женщины. Некоторые мужчины научились ремонтировать или шить башмаки, другие изготавливали неплохую мебель. Такая форма участия каждого в совместной жизни, конечно, очень поддерживала настрой заключенных.

Декабристы и их жены добились того, чтобы в заключении никто не умер от голода, чтобы все имели одежду, но этого было мало. Жизнь всегда требует осмысленности, красоты, радости. Однако какая красота может быть в каземате? В Петровском Заводе женам было разрешено жить с мужьями в камерах, и первое, чем занялись здесь женщины, они стали облагораживать свое жилище. Мария Николаевна вспоминала: «Каждая из нас устроила свою тюрьму, по возможности, лучше; в нашем номере я обтянула стены шелковой материей (мои бывшие занавески, присланные из Петербурга). У меня было фортепиано, библиотека, два дивана, словом, было почти что нарядно»⁴⁶.

Заметив, что камеры Волконских стали похожи на нормальный, человеческий дом, к ним в гости стали приходить друзья – декабристы, у которых камеры выглядели много хуже. Остались прекрасные, волнующие воспоминания о таких посещениях и у А.П. Беляева. «Иногда у Волконских устраивались чтения. Сергей Григорьевич занимал товарищей своими интересными рассказами: он говорил очень хорошо, многое видел на своем веку, многое знал, так как принадлежал к высшей аристократии, находился во время службы при государе… Жена его, обладавшая очень хорошим голосом и основательными музыкальными знаниями, услаждала всех своим пением и игрою на фортепиано. Много приятных минут доставляла княгиня Волконская обитателям тюрьмы»⁴⁷.

Можно представить себе длинный тюремный коридор с дверьми камер – и звуки рояля, и мелодичный женский голос.

О разнообразных интересах семьи Волконских можно немало узнать из переписки – 25 декабря 1831 года Мария Николаевна делилась с З.А. Волконской своими впечатлениями:

«Друзья Сергея или ближайшие его знакомые посещают нас; так мы проводим вечера, а так как это все люди просвещенные, то мы проводим порой время приятно»⁴⁸.

«Помню Волконского и Нарышкина, помню потому, что когда, по требованию коменданта, жены переходили в казематы к мужьям, то у Волконских был рояль, который с нею переносился в галерею перед номером, и мы часто наслаждались пением дуэтов Марии Николаевны Волконской с Елизаветой Петровной Нарышкиной, а когда и скрипка Вадковского к ним присоединялась. Кроме прелести двух приятных и музыкально обработанных голосов оригинальным было то, что эти звуки цивилизованного мира, звуки грациозной итальянской музыки раздавались в глубине каземата, почти на границах Китайской империи.

Это пребывание в казематах наших и чудных дам продолжалось недолго, так требовалось только для проформы, и затем они снова возвращались в свои дома, которые и здесь были заранее построены, и мужья отпускались к ним»⁴⁹.

Сергей Григорьевич и Марья Николаевна всю жизнь любили книги и даже в обстановке пребывания в тюрьме много читали. Просмотр присылаемых газет, журналов был для них необходимым занятием. В письме к В.Ф. Вяземской, написанном 12 июня 1830 года, отчетливо проявилось отношение Марии Волконской к литературе, есть и упоминание об А.С. Пушкине.

«Присылка “Литературной газеты” доставляет мне двойное утешение: вновь увидеть имена любимых писателей моей родины и получать некоторые сведения о том, что делается в мире, к которому я уже не принадлежу. Прошу их проявлять и впредь то же участие ко мне, продолжая присылать свои произведения и продлевать счастливые мгновения, какие они мне уже доставили. Возможно, что я слишком назойлива, но я хотела бы абонироваться у Вас не только на этот год, но и на все время нашего изгнания… Поручаю Вам, добрая и дорогая княгиня, передать от меня особый привет Вашему мужу и Пушкину. Прошу Вас обязательно передать им выражение моего высокого уважения и почтения»⁵⁰.

Из Петровской тюрьмы 20 марта 1831 года Мария Николаевна описала в письме к З.А. Волконской свое впечатление от прочтения трагедии А.С. Пушкина «Борис Годунов».

«“Борис Годунов” вызывает наше общее восхищение; по нему видно, что талант нашего великого поэта достиг зрелости; характеры обрисованы с такой силой, энергией, сцена летописца великолепна, но, признаюсь, я не нахожу в этих стихах той поэзии, которая очаровывала меня прежде, той неподражаемой гармонии, как ни велика сила его нынешнего жанра»⁵¹.

Краткая оценка трагедии «Борис Годунов», данная М.Н. Волконской, отличается живым, эмоциональным восприятием прочитанного. Мария Николаевна отметила и достоинства, и недостатки произведения, и видно, что ей было с чем сравнивать. Она знала стихи Пушкина, написанные ранее, она была знакома с самим поэтом и чувствовала, в чем сила его таланта.

Не только Волконские, но и все декабристы находили время для чтения. Из постоянно заказываемых и присылаемых родственниками книг, журналов, газет составилась библиотека. Здесь можно было найти книги по всем отраслям наук, причем и на русском, и на иностранных языках.

В Петровском Заводе продолжала действовать «казематская академия», возникшая еще в Чите. В доме, стоявшем во дворе, отведена была большая комната, куда в определенные дни декабристы приходили, чтобы послушать лекцию или выступление своего товарища. Возникали дискуссии, высказывались мнения по предлагаемым проблемам. А.П. Беляев с благодарностью вспоминал «академию» и отметил роль тех декабристов, которые проводили занятия. «Здесь читал математику по Франкеру Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин, который был преподавателем еще в муравьевском училище. Спиридонов читал свои записки по истории средних веков, Оболенский читал философию. Одоевский – курс, им составленный, русской словесности… и русскую грамматику его сочинения. Сколько могу припомнить, Никита Михайлович Муравьев и Репин читали из военных наук. Другие читали свои переводы»⁵².

При всех трудностях пребывания на каторге у декабристов, как видим, не прерывалась интеллектуальная жизнь. Их воспитание, полученное образование, необходимость не останавливаться, а постоянно совершенствовать себя – все это требовало не поддаваться унынию, не доходить до отчаяния, а сохранять свое внутреннее я.

Мария Николаевна и Сергей Григорьевич, кроме ощущения постоянной несвободы, невозможности жить деятельной жизнью, носили, но глубоко в душе, незаживающую рану: потерю двоих детей – Николеньки и Софьи.

О рождении сына Михаила и дочери Елены Мария Волконская написала в своих воспоминаниях: «В этом, 1832 году, ты явился на свет, мой обожаемый Миша, на радость и счастье твоих родителей. Я была твоей кормилицей, твоей нянькой и, частью, твоей учительницей, и, когда несколько лет спустя, Бог даровал нам Нелли, твою сестру, мое счастье было полное»⁵³.

В Петровском Заводе княгиня Волконская «обзавелась собственным домом. Обзавелись домами и другие жены. Эти дома все стояли по одной стороне улицы – которую назвали Дамской улицей», – так написал об этом внук Волконских, Сергей Михайлович. Таким образом, счастливая мать выхаживала и растила сына уже в своем доме. Ухаживать за малышом помогала Марии Камилла Петровна Ивашева – женщины подружились. Камилла с удовольствием нянчилась с сыном подруги, ожидая в скором времени появления своего первенца.

В 1832 году срок ссылки Сергея Григорьевича был сокращен до 10 лет. Через три года по ходатайству матери он был освобожден от каторжных работ. Александра Николаевна делала все, что могла, чтобы облегчить судьбу сына. Она успела порадоваться рождению внука Михаила, но не успела узнать о том, что в 1835 году родится внучка Елена. Мать Сергея Григорьевича скончалась в 1835 году. Середина 30 –х годов стала для Волконских началом нового этапа жизни. Они еще находились в Петровском Заводе, но это уже была жизнь на поселении, она была более свободной. В 1836 году было разрешено переехать в село Урик Иркутской губернии. Надо было снова покупать дом, устраиваться жить на новом месте, растить и учить детей, но здоровье Сергея Григорьевича ухудшилось.

В село Урик они переправились только через год. Мария Николаевна, кроме устройства быта своей семьи, думала и о том, как помочь тем заключенным товарищам, которые остались в ссылке. Особенно она заботилась о талантливом художнике Николае Бестужеве, который все годы ссылки создавал портретную галерею декабристов. Ему были необходимы принадлежности для рисования. Мария Николаевна отправляла письма родным с просьбой выслать все необходимое. Поселившись в Урике, семья Волконских не прекращала общения с оставшимися друзьями.

Что же было главным в характере этой милой, энергичной, но непостижимой женщины? Конечно, огромная сила воли, которая не давала ей расслабиться и заставляла вынести годы изгнания. Вспоминаются слова из ее письма, посланного мужу в Петропавловскую крепость: «Какова бы ни была твоя судьба, я ее разделю с тобой…» Но каково это было для молодой женщины действительно «разделить» судьбу с осужденным мужем? «Первое время нашего изгнания, – вспоминала М.Н. Волконская, – я думала, что оно, наверное, кончится через 5 лет; затем я себе говорила, что это будет через 10; потом – через 15 лет; но после 25 лет я перестала ждать. Я просила у Бога только одного: чтобы он вывел из Сибири моих детей»⁵⁴.

Портрет С.Г. Волконского. Акварель Н.А. Бестужева

Здесь есть о чем поразмышлять. Были ли счастливы, по-вашему, муж и жена Волконские в течение 10 каторжных лет? Какие моменты их жизни были все-таки счастливыми? Или счастья на каторге быть не может?

Этот портрет С.Г. Волконского был написан Николаем Бестужевым в 1837 году. Видно, как за 11 лет каторги изменился этот всегда подтянутый, уверенный в себе, красивый офицер, герой Отечественной войны. Постаревшее лицо, простая куртка, усталость или боль в глазах. Портрет правдив. В 1835 году Волконский получил право выехать на поселение, но болезнь не давала это сделать. По совету врачей он уехал на Тункинские минеральные воды, лечился более двух месяцев, в сопровождении двух казаков вернулся в Петровский Завод. Дочь Елена родилась в сентябре 1835 года, стало быть, с переездом надо было еще подождать. Здоровье Сергея Григорьевича не восстанавливалось. Лишь в марте 1837 года семья перебралась в село Урик Иркутской губернии.

Здесь за несколько месяцев был построен дом, родственники присылали и продукты, и одежду. Налаживалось хозяйство. Главное, надо было растить детей. Михаил и Елена получали домашнее образование, и это беспокоило родителей: надо было думать об их устройстве в будущем.

В 1846 году государь Николай 1 издал указ, разрешающий детям некоторых «государственных преступников» учиться в правительственных учебных заведениях, но не под фамилией отца, а «именоваться по отчеству». Волконские, ничего хорошего не ожидая от правительства, сначала решили, что детей у них заберут насильно, но, к счастью, это было «предложение» государя для матерей.

Мария Николаевна в «Записках» вспоминала, какая радость охватила ее:

«Услыхав эти слова, мир и радость опять наполнили мое сердце. Я вас схватила и стала душить в моих объятьях, покрывая вас поцелуями и говоря вам: “Нет, вы меня не оставите, вы не отречетесь от имени вашего отца”»⁵⁵. Сергей Волконский все же колебался, он понимал, что детям необходимо иметь хорошее образование. Мария Николаевна стала хлопотать о переезде в Иркутск, где Миша смог бы посещать гимназию. Разрешение было получено. В это время губернатором стал Николай Николаевич Муравьев, о котором Мария Николаевна вспоминала как о «честнейшем и одареннейшем человеке». В 1845 году Волконские поселились в Иркутске. Они приобрели большой дом. Мария Николаевна с удовольствием принимала гостей, устраивала музыкальные вечера. Дети, Михаил и Елена, получали домашнее воспитание и учились в гимназии.

Однако жизнь Сергея Григорьевича складывалась в Иркутске своеобразно. Он большую часть времени проводил в селе Урик, занимаясь сельским хозяйством. Н.А. Белоголовый (в то время еще юноша, родом был из купеческой семьи, обучался в семье декабриста А.П. Юшневского, затем А.В. Поджио) оставил интересные воспоминания об иркутском периоде жизни Сергея Волконского. «Старик Волконский – ему уже тогда было около 60 лет – слыл в Иркутске большим оригиналом. Попав в Сибирь, он как-то резко порвал связь со своим блестящим и знатным прошедшим, преобразился в хлопотливого и практичного хозяина, и именно опростился… С товарищами своими он хотя и был дружен, но в их кругу бывал редко, а больше водил дружбу с крестьянами; летом пропадал по целым дням на работах в поле, а зимой любимым его времяпровождением в городе было посещение базара»⁵⁶.

Волконский С.Г. с женой в камере в Петровской тюрьме. Акварель Н.А. Бестужева. Петровский завод, 1830 г.

Н.А. Белоголовый с удивлением отмечал, что Волконский с удовольствием беседовал с крестьянами о хозяйстве, вместе с ними мог перекусить «краюхой пшеничной булки». Николай в Иркутске хотел видеть Сергея Петровича человеком знатного рода, заслуженным, умудренным житейским опытом и внешне соответствующим своему уровню. Но сам Волконский, пройдя сибирскую ссылку, уже не мог выглядеть «светским человеком», точнее, не считал это нужным.

50-е годы для Волконских были наполнены разнообразными семейными событиями. Сергею Григорьевичу к тому времени исполнилось 62 года, Марии Николаевне – 45 лет. Они уже вошли в средний возраст жизни, и их теперь волновала судьба их подросших детей гораздо больше, чем выяснение каких-то своих отношений, давно уже сложившихся. Сын, Михаил Сергеевич, в 1849 году окончил Иркутскую гимназию, причем с золотой медалью. Вскоре он стал чиновником особых поручений при губернаторе Восточной Сибири Н.Н. Муравьеве. Он и дальше будет успешно подниматься по ступенькам карьерной лестницы, ничем не беспокоя своих родителей.

Дочь Елена, в семье ее называли Нелли, доставила родителям много переживаний и волнений. Она рано вышла замуж за чиновника из числа приближенных к Н.Н. Муравьеву – Дмитрия Молчанова. Мария Николаевна согласилась с желанием дочери, но Сергею Григорьевичу и некоторым друзьям Молчанов не понравился. Брак состоялся, но тревог и молодой супруге, и родителям он принес немало.

Первые годы семейной жизни Елены и Дмитрия были счастливыми, родился сын Сережа, но семья, крепкая и дружная, как будто рассыпалась. В июле 1852 года Сергей Волконский оказался в одиночестве: Молчановы уехали в Красноярск и дальше, Михаил находился на службе, жена лечилась в Забайкалье на курорте Дарасун. Письмо, написанное Марии Николаевне, наполнено разными чувствами: и заботой, и обидой, и даже родительской ревностью к тому, что дети живут самостоятельной жизнью, не такой, как им, родителям, мечталось.

«Передо мной сейчас два твоих письма, мой дорогой, любимый друг, от 10 и 28 июня, единственные, которые я получил от тебя из Тарасуна. Я не могу тебе выразить словами, милый друг, как я счастлив твоему отношению ко мне, возврата твоего доверия и нежности ко мне. Чтобы я был достоин этого до конца моих дней… Я не получаю известий непосредственно от Молчановых (дочери и зятя) за исключением тех, которые пришли из Красноярска… Я им пишу часто, и в последний раз я их упрекнул за молчание. Мы им в глаза смотрим, а они часто к нам спиной поворачиваются. Хорошо бы иногда давать урок Нелли, потому что от Молчанова мы не можем ничего другого потребовать, кроме того, как сделать счастливой нашу дочь… Известие о твоей долгой разлуке с сыном, вероятно, наводит на тебя грусть, мой добрый друг, но наши личные чувства должны смолкнуть перед превосходствами службы… Мишель меня не забывает, пишет мне много, просто и доверительно. Я ему в этом признателен и благодарю его за это»⁵⁷.

В сентябре 1854 года дочь Елена с мужем уехали в Москву. Сына своего Сережу они оставили у родителей. С.Г. Волконский регулярно посылал им короткие письма, чтобы известить, что с их маленьким сыном все хорошо. Но даже эти несколько строк проникнуты заботой, любовью, гордостью за внука.

«Родные мои детки. Так спешу, что вряд ли разберете мою рукопись, и Авдотья и ваш сынок на руках у кормилицы, и моя жена возле. Сережа мил и здоров так, как и при вас был»⁵⁸.

В очередном письме отец сердечно поздравил молодоженов с четвертой годовщиной их венчания:

«Мои дорогие друзья, сегодня очень важная дата и для вас, и для нас. Именно в этот день в церкви и на небесах был благословлен ваш союз. И вот прошло уже четыре года, три абсолютно счастливых, но последний год был полон испытаний и тревог. В этот день, как и на протяжении всех четырех лет, мы несказанно за вас счастливы»⁵⁹.

Когда читаешь письма С.Г. Волконского, к счастью, дошедшие до нашего времени, радуешься тому, что все более явственно выступает из них душевно богатый человек, постоянно решающий свои проблемы, твердый в суждениях, имеющий свое мнение и не отступающий от него. Видишь, как важна для него семья – дети, внуки, родные люди, в общении с которыми он чувствует постоянную потребность. Так, в сентябре 1854 года он пишет дочери и зятю письма 10 числа, 17, 18, 20, 24, 27 – и объясняет причину частого общения так:

«Мои дорогие друзья, я вам столько писал, что уже должен бы избавить вас от скуки читать мои письма, но когда я пишу вам, мне кажется, что вы передо мной – за это меня простите»⁶⁰.

Сергей Григорьевич часто писал и сыну Михаилу, и своей дочери. Михаил Сергеевич был с отцом в постоянной переписке: ему нужны были советы отца, имеющего огромный жизненный опыт. 24 сентября 1854 года отец поделился с дочерью своей радостью: к ним в Иркутск приехал сын.

«Вчерась неожиданно приехал к нам Миша… Наш общий друг Миша здоров, потолстел, посмуглел и в особенности развился в плечах. Об радости нашей его видеть в семейном нашем кругу нечего мне говорить – вы это поймете, заочно делить эту радость из его и наших писем. Сестра полюбила его, и он на нее сделал то же впечатление, какое при первом свидании Неля… Благодарю Бога, что он воротился, благодарю Бога, что генерал им доволен и сказал ему при отправлении его: “Скажите Сергею Григорьевичу, что я вами доволен, очень доволен”»⁶¹.

Для С.Г. Волконского переписка с дочерью и сыном – это постоянная беседа с ними о жизни. Однако стало неожиданностью, когда впервые в письме к Елене и Дмитрию он написал не только о своей семье, городских новостях и обо всем, что его окружает и интересует, но и о себе самом:

«О себе что скажу – здоров, домашним бытом семейным очень доволен, светским – стараюсь по возможности быть далек от скользкого его грунта. В сплетнях не вмешен, искательства чужд, признателен тем, кто любит моих деток, прощаю как христианин их врагам, но были не забываю, чтоб быть в пользу им настороже. Молю Бога, чтоб сохранил покровительством мать вашу и вас всех – деток и внучка»⁶².

В этих словах – весь Сергей Григорьевич Волконский, с его твердыми принципами и душевной мягкостью.

В начале 50-х годов Марию Николаевну стали мучить болезни и, наконец, она получила разрешение переехать в Москву для лечения. Сергей Григорьевич проводил жену до Красноярска и вернулся в Иркутск. В это же время Д.В. Молчанов, измученный судебными преследованиями, тяжело заболел. В письме к С.Г. Волконскому он извинился за то, что доставил своей жене и всему семейству столько тревог, позора, переживаний. Сергей Григорьевич ответил ему:

«Друг мой Дмитрий, как тебе не совестно принимать на себя, упрекать себя за те испытания, которые не ты, но злые люди навлекли на горячо любящее тебя семейство наше. Мы тебя знаем, любим, уважаем»⁶³.

Мария Николаевна всеми силами поддерживала дочь, узнавая в ней свои черты характера: умение преданно любить, причем любить человека, которого многие в обществе обвиняли несправедливо. Любящая мать писала своей сестре:

«Я должна повторить Вам, дорогая сестра, мою благодарность за Вашу доброту к Нелли: Вы были для нее самой снисходительной из ее теток и более всех оценили этого ребенка, мало развитого, но с благородным сердцем»⁶⁴. Любящий отец объяснял молодому мужу: «Я как отец и ты как муж – мы оба должны гордиться нашей бесценной Нельгой, что за душа, она – Ангел, сошедший с высоты, чтобы утешить тебя и нас. Она достойная дочь Матери, которой цену и я и ты знаем. Какова бы ни была твоя будущая судьба, счастье семейной жизни несравненно выше всех побрякушек светской жизни»⁶⁵.

В 1857 году Д.В. Молчанов, муж Елены, умер после тяжелой болезни. Пережитое горе еще больше сплотило семью, все поддерживали друг друга.

Сергей Григорьевич и Марья Николаевна имели свой круг друзей, по-настоящему дорогих для них людей. Одним из таких друзей был Михаил Сергеевич Лунин. Во все время ссылки он оставался человеком, не смирившимся ни со своим положением, ни с тем, как развертывались события в стране во время царствования Николая I. Михаил Сергеевич и на каторге продолжал политическую работу: писал статьи, старался переправить их в журналы в России и за границу. Когда Волконские перебрались из Петровского Завода на поселение, Лунина, наоборот, перевели в страшную тюрьму – в Акатую. Волконские помогали другу чем могли: посылали передачи, книги, переводили деньги – и это при жесточайших порядках в тюрьме. Михаил Лунин писал друзьям письма, искал способы передавать записки. Это письмо было послано 1 апреля 1847 года.

«Дорогой друг, прошу вас засвидетельствовать мое глубокое почтение Мадам и просить ее принять мои поздравления с днем ангела. Этот день – счастливый для всех, кем княгиня изволит интересоваться, и даже для несчастного узника, воспоминание о котором, по всей вероятности, стерлось из ее памяти. Как то бы ни было, я питаю к ней неизменную преданность, и мои пожелания ее счастия не уступят ничьим»⁶⁶.

Конечно, Михаил Сергеевич знал, что он не забыт, что Мария Николаевна, как может, облегчает или хотя бы старается облегчить его существование. Так, во многих письмах Лунин просил кормить и заботиться о его собаке Варке, оставленной дома. По сообщениям, переданным ему, он понял, что Мария Николаевна пыталась, хоть и безуспешно, добиться, чтобы собака содержалась в камере со своим хозяином. Конечно, это было приятно узнать одинокому заключенному. Усилия Марии Волконской показались ему невероятными, невыполнимыми, но трогательными. В 1843 году он написал ей:

«Ваши письма, сударыня, приходят ко мне регулярно и скрашивают суровость моего заточения. Я люблю вас не меньше, чем мою сестру, за эти доказательства неизменной дружбы»⁶⁷.

Крепкая и многолетняя дружба связывала семью Волконских с Трубецкими. Однако во время пребывания семей в Иркутске между ними возникло охлаждение. Трубецкие сомневались в невиновности обвиняемого тогда Дмитрия Молчанова. Елена и Мария Николаевна уехали в Москву, чтобы поддержать Дмитрия Васильевича, который пытался доказать ложность предъявленных ему обвинений.

В это время, в октябре 1854 года, Сергей Григорьевич, находясь в Иркутске, узнал о тяжелой болезни Екатерины Ивановны Трубецкой. Первое время, казалось, болезнь не была опасна, но бедной женщине становилось все хуже.

Сергей Волконский написал тотчас о трагедии Елене Сергеевне и Дмитрию Васильевичу:

«Катерина Ивановна все больна, и вот уже восемь дней, что, кроме медиков и чисто семейных лиц, никто ее не видит, даже ни Поджио, ни Якушкин не допускаются. Медики в доме заверяют, что нет ничего опасного, в городе же не скрывают безнадежность излечения»⁶⁸.

Сергей Григорьевич сообщил своей семье, что он простился с Екатериной Ивановной и помог Сергею Петровичу с организацией похорон.

В этом письме упомянуто имя еще одного друга, верного семье Волконских, – А.В. Поджио. Он тоже был осужден по 1-му разряду, отправлен в Шлиссельбург и в 1828 году переправлен в Читинский острог. С этого времени Сергей Волконский и Александр Поджио подружились и, как оказалось, на всю оставшуюся жизнь. Мария Николаевна так отозвалась о Поджио: «Это превосходный и достойный уважения человек, который предан мне сердцем и душой, и я не знаю, как выказать ему свою признательность»⁶⁹.

В 1856 году новый государь, Александр II, подписал «Высочайший указ Сенату о милостях государственным преступникам». Письмо об амнистии было доверено доставить в Сибирь сыну С.Г. Волконского, Михаилу Сергеевичу, чиновнику высокого ранга. Всем декабристам, оставшимся в Сибири на поселении, на жительстве, на службе, их было всего 32 человека, разрешалось вернуться в любую часть России, кроме Москвы и Петербурга. Так завершился 30-летний срок каторги и ссылки декабристов. Их молодую, деятельную жизнь, которую они, конечно, в 1825 году не планировали прожить так, как получилось, было уже не вернуть. Однако жизнь продолжалась.

С.Г. Волконскому было уже к тому времени 68 лет, Марии Николаевне исполнилось 52 года. Сергей Григорьевич должен был находиться в Зыкове (под Москвой), Марии Николаевне было разрешено лечиться в Москве. Княгиня остановилась в доме на Спиридоновке, туда постоянно приезжал и ее муж. Для встречи с этим легендарным человеком к ним приходили старые друзья, приходили и молодые люди, которым хотелось пообщаться с удивительной личностью. Волконский, как и в молодости, был высоким и стройным, но волосы и борода его побелели. Он с удовольствием встречал приходивших к нему и жене людей, но понимал, что полицейским это не нравится. Как видим, и на свободе он не чувствовал себя свободным.

Получив возможность ездить по стране, Волконский решил проехать по местам своей ссылки.

«Много я объездил, был в Чите… был в Благодатском, видел старое пепелище наше, назначенное в слом уже несколько лет и рядом с ним не зимовой, но обширный европейского устройства со всеми удобствами для ссыльных рабочих. Был в Акатуе и на могиле Михаила Сергеевича (Лунина), на которую капнула слеза моя как дань дружбы и товарищества; был в Большом Нерчинском и Александровском заводе, где видел тому несколько лет туда прибывших петрашевцев, видел, что хотел видеть», – написал Сергей Григорьевич товарищу по ссыльным годам И.И. Пущину⁷⁰.

В последние годы своей жизни С.Г. Волконский работал над статьей «О великом вопросе освобождения от крепостного состояния помещичьих крестьян». Он знал, что правительство Александра II работает над реформой. В статье Волконский подробно анализировал вопросы, которые возникали при проведении Реформы, считал, что крестьяне принимают Реформу более спокойно, чем помещики, которые «посчитали, что их обкрадывают». «…если кто клонит к революции Россию, так это Дворянство со своим оскорбительным самолюбием, с отсутствием всякого патриотизма, всякого самопожертвования… При всем этом народ, который, по мнению помещиков, поднимает против них, спокоен высокотерпеливо. Во всеуслышание дворяне кричат, что их грабят – будут резать. После этого зародыши беспорядка не в самих ли дворянах… Дворянство первое и преобладающее сословие, призванное на это дело, явно идет против него»⁷¹.

Князь Сергей Григорьевич Волконский. Фото начала XX в.

Сообщение об опубликовании «государственного акта об освобождении крестьян» застало С.Г. Волконского в Париже. Это произошло 19 февраля 1861 года. Михаил Сергеевич Волконский, сын декабриста, написал об этом так: «Русские собрались в церкви, протоиерей Васильев сказал прекрасное слово, С.Г. Волконский стоял тут же. Чувствуя, что этим актом увенчалось заветное желание его жизни и что с высоты престола являлся как бы ответ на все то, чем он, для осуществления своего желания пожертвовал, – он плакал»⁷².

Конечно, в этот момент Волконский вспоминал казненных и осужденных товарищей, которые доказывали необходимость отмены крепостного права еще 40 лет назад. Конечно, он знал, что большинство из них не дожили до этого светлого дня.

Здесь даже говорить ни о чем не хочется, просто надо помолчать и подумать, о многом подумать.

В начале 60-х годов болезни одолели и Марию Николаевну, и Сергея Григорьевича. Муж переживал, что не может ухаживать за женой, не имеет сил сопровождать ее на лечение за границу, куда советовали ехать врачи. В результате мать повезли сын и дочь. И все же они и вместе, и врозь побывали во Франции, в Италии. В Риме Мария Николаевна поклонилась могилам матери и сестры Елены. «Из-за границы она… проехала прямо в малороссийскую деревню Воронки, имение своего зятя Н.А. Кочубея», – так описал последний путь матери ее сын Михаил Сергеевич.

Летом 1863 года болезнь ног Сергея Григорьевича обострилась, и он отправился в имение Фалль в Эстляндию, где с трудом передвигался. В это время Марии Николаевне, которая находилась в селе Воронки, стало хуже. С ней рядом находились друг Александр Викторович Поджио и его жена Лариса Андреевна. Конечно, рядом были любимые дети – Михаил и Елена.

Не дождавшись возвращения мужа, Мария Николаевна ушла из жизни 10 августа 1863 года. Сын Михаил, понимая, в каком состоянии находился отец, получивший извещение о смерти жены, приехал за ним в Фалль и нашел Сергея Григорьевича «очень изменившимся». С.Г. Волконский ушел из жизни через два года и был похоронен рядом с женой.

По сохранившимся письмам мужа и жены видно, что годы каторги и ссылки так соединили этих людей, таких разных и вроде бы далеких друг от друга в начале их знакомства, что не только пришедшая с годами любовь, но глубокое уважение, понимание, беспредельное доверие неразрывно соединили их на всю жизнь.

Портрет княгини Марии Николаевны Волконской (1805–1863), урожденной Раевской. Фото из альбома Волконских. 1857 г.

Оказалось, что за внешней непохожестью скрывалось удивительное родство душ, которое лишь суровые обстоятельства смогли выявить и укрепить, показав, насколько они близки друг другу и как важна их взаимная опора. Каждая строка их писем дышит этой связью, свидетельствуя о том, как в разлуке они научились ценить друг друга еще больше.

Оглядываясь на прожитую жизнь, С.Г. Волконский, человек огромной нравственной силы, с достоинством писал: «Избранный мною путь привел меня в Верховный уголовный суд, в Сибирь, в каторжную работу и к тридцатилетней жизни в ссылке и тем не менее ни от одного слова и сейчас не откажусь»⁷³.

Работая над «Записками» и вспоминая прожитые годы, Мария Николаевна тоже, как и муж, пыталась переосмыслить какие-то понятия своей молодости и осознать, были ли правы декабристы в своих устремлениях. К чему же она пришла? «Действительно, если даже смотреть на убеждения декабристов, как на безумие и политический бред, все же справедливость требует признать, что тот, кто жертвует жизнью за свои убеждения, не может не заслуживать уважения соотечественников. Кто кладет голову на плаху за свои убеждения, тот истинно любит отечество, хотя, может быть, и преждевременно затеял дело свое»⁷⁴.

Список литературы

1. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988 г., с. 42.

2. Цветаева Марина. «Стихотворения, пьесы». Ленинград, В–0 «Союзтеатр», 1990 г. С. 14.

3. Волконский С.Г. Записки Сергея Григорьевича Волконского. СПб., 1902. С. 286.

4. Биографический справочник. Там же, с. 42.

5. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской». С.-Петербург, 1906. С. 4.

6. «Записки княгини Марии Николаевны Волконской». Изд. 2-е, СПб., 1906 г.,с.

7. Волконский С.Г. Письма из Петропавловской крепости. Многие не датированы, передавались через караульных, некоторые не доходили до адресата. Отдел рукописей ГБЛМ. 1961 г. Вып. 24. С. 362.

8. А.Н. Волконская – С.Г. Волконскому. 5 февр. 1826 г. Отдел рукописей ГБЛМ, ф. 57, оп. 1, № 142.

9. Письмо М.Н. Волконской – С.Г. Волконскому в Петропавловскую крепость. Не датировано.

10. С.Г. Волконский – сестре… Из Петропавловской крепости. Не датировано.

11. Алфавит Боровкова. В кн. «Декабристы», там же, с. 240.

12. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской», С.-Петербург, 1906 г. С. 13.

13. Поджио А.В. Записки, письма. Иркутск, Восточно-Сибирское книжное издательство. 1989 г., с. 493.

14. А.В. Веневитинов. Запись от 27 дек. 1826 г. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской». Предисловие Князя М.С. Волконского. С.-Петербург, 1904 г., с. ХХХ1.

15. М.Н. Волконская – А.Н. Волконской. «Русские Пропилеи», т. 1, М., 1915 г., с. 19–20.

16. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской», там же, с. 44.

17. Там же. С. 50–51.

18. Письма М.Н. Волконской к А.Н. Волконской и С.Г. Волконской. 1827–1831 гг. Русские Пропилеи, т. 1, М., 1915 г., с. 5.

19. Там же. С. 9.

20. Там же. С. 15.

21. Там же. С. 17.

22. Там же. С. 38.

23. М.Н. Волконская, «Записки». С.Г. Волконский, продолжение «Записок», с. 465.

24. Там же. С. 63–64.

25. Литературное наследство. Декабристы-литераторы, кн. вторая. Издательство Академии наук СССР. М., 1956 г. С. 148.

26. Из книги «К России любовью горя». Декабристы в Восточном Забайкалье. Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1976 г., с. 70–74.

27. Е.П. Оболенский. Библиотека декабристов. Воспоминания декабристов. 1908 г., с. 24.

28. «Письма М.Н. Волконской к А.Н. Волконской… «Русские Пропилеи», там же.

29. Там же. С. 51.

30. Письмо Н.Н. Раевского к М.Н. Волконской, 2 марта 1829 г. Архив С.Г. и М.Н. Волконских. ИРЛИ, ф. № 57, оп. 1, ед. хран. 386, л.11.

31. Письмо М.Н. Волконской к Н.Н. Раевскому, 11 мая 1829 г. Архив С.Г. и М.Н. Волконских. Там же. Л. 36.

32. Анненкова П.Е. В кн. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской». С.-Петербург, 1904 г., с. 74.

33. Оболенский Е.П. Библиотека декабристов. Там же. С. 24.

34. А.О. Корнилович к П.Н. Мысловскому, 1828 г. А.О. Корнилович. «Сочинения и письма». М. – Л., 1957 г. С. 260.

35. Письма кн. М.Н. Волконской к С.Г. Волконской из Сибири. Там же. С. 68.

36. «Декабристы-литераторы», кн. вторая. Там же. С. 146.

37. И.Д. Якушкин. Записки, Библиотека декабристов. М., 1908 г. С. 141–142.

38. Басаргин Н.В. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Издание Академии наук СССР. М., 1956 г., с. 160.

39. Бестужев М.А. Там же. С. 326–332.

40. Басаргин Н.В. Там же. С. 160.

41. Письмо М.Н. Волконской к Е.Н. Орловой, 12 окт. 1830 г., из Петровского Завода. ИРЛИ, ф.57. ед. хр. 323, л. 42 об.

42. Волконская М.Н. Записки. // Своей судьбой гордимся мы. // Иркутск. Восточно-Сибирское кн. изд., 1873.

43. Сиверс А.А. К истории декабристов. «Письма жен декабристов». «Огни, История. Литература». 1916 г., С. 148.

44. Н.И. Лорер. Записки моего времени. Воспоминание о прошлом. М.: Правда. 1988. С. 155.

45. Штрайх С.Я. Декабристы на каторге и ссылке. Изд. Всесоюзного общества политических каторжан… ГПИБ. С. 11–12.

46. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской…». Там же. С. 39, 57.

47. Беляев А.П. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. С.-Петербург, 1882 г., гл. 13.

48. Письма М.Н. Волконской к З.А. Волконской. 25 дек. 1831 г.

49. А.П. Беляев. Там же, гл. 13.

50. М.П. Султан-Шах. М.Н. Волконская о Пушкине в ее письмах 1830–1832 годов. С. 257.

51. Там же. С. 259.

52. Беляев А.П. Там же. Гл. 13.

53. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской». Изд. 2-е. С.-Петербург, 1904 г. С. 94.

54. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской», там же, с. 84.

55. Там же. С. 108.

56. Белоголовый Н.А. Из воспоминаний сибиряка о декабристах. В кн. Русские мемуары. Избранные страницы. М., 1990 г.

57. Из письма С.Г. Волконского к М.Н. Волконской. 7 июля 1854 г. ИРЛИ. Ф. 57. Оп. 5, № 30, л. 98.

58. Из письма С.Г. Волконского к Е.С. и Д.В. Молчановым. 10 сент. 1854 г. Е.А. Добрынина. Письма декабриста С.Г. Волконского. Иркутск. 2011. С. 12.

59. Там же, 17 сент. 1854 г. С. 13.

60. Там же, 20 сент. 1854 г. С. 15.

61. Там же, 24 сент. 1854 г. С.

62. Там же, 26 ноября 1854 г.

63. Из письма С.Г. Волконского к Д.В. Молчанову. 2 сент. 1855 г. Там же. С. 34.

64. Неизданные письма М.Н. Волконской. Тр. Государственного исторического музея. М., 1926 г. Вып. 2. С. 105.

65. С.Г. Волконский к Д.М. Молчанову. 9 сент. 1855 г. ИРЛИ. Ф. 57. Оп. 5, № 30. Л. 98.

66. Декабристы. Эпистолярное наследие. Письма М.С. Лунина к С.Г. Волконскому, М.Н. Волконской. 1842 г. С. 253.

67. Письма М.С. Лунина. «Декабристы». Там же. С. 253.

68. Из письма С.Г. Волконского к Е.С. и Д.В. Молчановым. 10 окт. 1854 г. Е.А. Добрынина. Там же.

69. Труды ГИМ, письмо к А.М. Раевской, 14 июня 1841 г. С. 82.

70. С.Г. Волконский к И.И. Пущину. 1855 г. ГБЛ. Записки отдела рукописей, вып. 24. С. 390.

71. С.Г. Волконский. О великом вопросе освобождения от крепостного состояния помещичьих крестьян. Рукопись. Ф. 57, оп. 1, № 7. С. 25.

72. С.Г. Волконский. «Записки Сергея Григорьевича Волконского». Вступительная статья и заключение М.С. Волконского. С.-Петербург, 1902 г. С. 507.

73. Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. Т. 11, М., 1951 г. С. 265.

74. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской. Там же. С. 42.