И вдруг сиянье дня усугубилось,

Как если бы второе солнце нам

Велением Могущего явилось,

А Беатриче к вечным высотам

Стремила взор; мой взгляд низведши вскоре,

Я устремил глаза к ее глазам.

Мы с вами, уважаемыми читателями, подошли к предпоследней странице книги. Судьбы десяти декабристов и их жен – это уже наша память. Однако не только память, но и полученный опыт, который, возможно, поможет и вам в трудных обстоятельствах семейной жизни. Не забудьте, остался еще один лист бумаги, на котором можно продолжить эту книгу Вашими впечатлениями, рассуждениями, мыслями о семье Вашей или той, какую бы Вы хотели иметь. Разговор может быть продолжен.

13 сентября 1835 года.

«Сегодня твое рождение, Базиль, – поздравляю. Не знаю, сколько тебе лет, но желаю, чтобы ты с каждым прибылым днем благословлял бога и радовался, что каждый новый день прибавляет к массе твоего счастья… Для тебя мое желание возможно: ты муж, ты отец, у тебя есть цель, ты можешь действовать, жить жизнью, от тебя зависит разнообразить ее. От этого много зависит счастье человеческое».

Николай Бестужев – Василию Ивашеву. (Письмо не отправлено.)

Верите ли вы в любовь романтическую, любовь-мечту, фантазию, очарование? Или, как говорил герой повести А.И. Куприна генерал Аносов, любовь настоящая – «это любовь бескорыстная, самоотверженная, не ждущая награды… для которой совершить любой подвиг, отдать жизнь, пойти на мучение – вовсе не труд, а одна радость… Любовь должна быть трагедией»¹. Кому-то ближе первый вариант, кто-то согласится с героем А. Куприна, конечно, если речь идет о любви настоящей. Но случается и так, что светлая, романтическая любовь в силу каких-либо обстоятельств постепенно становится самоотверженной, а затем переходит в трагедию.

Ивашев Василий Петрович. Акварель Н.А. Бестужева

Действующие лица этого повествования, вероятно, не задумывались о различных вариантах любви: они жили, как складывалась их жизнь, любили, как умели, искренне, от всего сердца, и судьба их вела от одного определения любви к другому.

Василию Ивашеву было немногим больше 20 лет, когда он приехал навестить родителей в родовое, богатое имение и повстречал там юную, хорошенькую дочь гувернантки. Звали ее Камилла Ле-Дантю, мать была француженкой. Девушка постоянно виделась с блестящим офицером, сыном помещиков, конечно, влюбилась в него, но о замужестве даже мечтать не приходилось. Он был дворянин, офицер, и сословные предрассудки не давали возможности быть им вместе.

Василий Петрович Ивашев был сыном Петра Никифоровича, генерал-майора; матерью его была Вера Александровна Толстая, дочь симбирского губернатора А.В. Толстого. Кроме любимого, обожаемого сына, родители имели четырех дочерей, которые были младше Василия. Семья жила в Симбирске, владела тремя тысячами душ крепостных, в Москве у них был прекрасный дом. Мальчик получил домашнее образование, затем учился в Пажеском корпусе, корнетом был отправлен в Кавалергардский полк. В 1821 году был назначен адъютантом главнокомандующего 2-й армией. Как видно, все в жизни Василия Петровича складывалось благополучно, достигал всего легко, хотя не стремился двигаться по служебной лестнице. По несколько месяцев проводил в родительском имении, уезжал для лечения на море.

Однако в том же, 1821, году Василий Ивашев познакомился с П.И. Пестелем, А.П. Юшневским, М.А. Фонвизиным. Это были люди с жизненным и военным опытом, имеющие новые, неожиданные для юноши взгляды, свободное мышление. Пестель был полковником, Фонвизин – генерал-майором, Юшневский – генерал-интендантом. Все прошли службу во 2-й армии, все состояли в тайном обществе. Пестель был организатором и главой Южного общества. Знания, авторитет, уверенность в своих убеждениях – все это подействовало на молодого офицера Ивашева, и он стал членом тайного общества.

Член тайных обществ, декабрист Н.В. Басаргин в «Записках», написанных в 50-е годы, уже при новом государе, Александре II, попытался объяснить, почему после Отечественной войны 1812 года некоторые молодые люди, в основном офицеры, входили сначала в «Союз спасения», затем в «Союз благоденствия»: «Многие молодые люди, возвратившиеся после кампании из-за границы, большею частью военные, покрытые еще дымом исполинских битв 1812, 13 и 14-го годов, внесли с собою новые идеи, начали серьезно думать о положении России и прилагать к ней теории общественных учреждений, или существующих уже в других государствах, или изложенных в замечательных политических творениях тогдашнего времени». «…надобно заметить, что в России, несмотря на приобретенную ею военную славу счастливым исходом борьбы с Наполеоном, внутренняя ее организация, ее администрация, общественное и нравственное ее положение, ее правительственные формы и, наконец, ее малое развитие в отношении умственного образования явно бросались в глаза каждому просвещенному и благомыслящему человеку и невольно внушали ему желание изменить или, по крайней мере, исправить по возможности этот порядок»².

Понимал ли Василий Петрович, каким идеалам будет служить, готов ли был сознательно разделять взгляды этих образованных, убежденных в своей правоте людей? Конечно, не в полной мере. На допросе в Следственной комиссии свой выбор он объяснил так: «Намерение общества в сие время не заключало в себе ничего противозаконного, и даже я полагал, что оное должно было со временем сделаться гласным»³.

Как видно, об идеях будущих декабристов Василий Ивашев имел представление поверхностное, о целях и вовсе не задумывался. Убежденность старших, уважаемых товарищей, их стремление провести прогрессивные преобразования в стране и, в частности, в армии – все казалось молодому человеку делом нужным, но не очень интересным для него самого. С августа 1821 года по сентябрь 1822 года он лечился на Кавказских минеральных водах, а затем до 1824 года находился в имении родителей, селе Ундоры, располагавшемся на берегу Волги, так что участия в делах тайного общества не принимал, в службе выделиться не планировал, но и какой-то другой цели для достижения не имел. Чем же он занимался, чем был увлечен? Василий Петрович любил живопись, сам неплохо рисовал, но к участию в тайном обществе это не имело никакого отношения.

В восстании на Сенатской площади В.П. Ивашев участия не принимал, но приказ об аресте появился 30 декабря 1825 года. Арестован он был в Москве 23 января 1826 года, переправлен в Петербург и помещен в Петропавловскую крепость.

Следователи задавали Ивашеву традиционные вопросы, пытаясь понять его роль в делах тайного общества, но он отвечал так:

«Когда предпринять хотели исполнение своего намерения, мне не сказано и никогда не было мне известно. В 1825 году, в феврале месяце, отпущен я был в отпуск в Симбирск, где пробыл до 14 января нынешнего году. Во все сие время я был болен, сношения с обществом не имел, так как и прежде, то есть более двух лет. 18 января приехал я в Москву и здесь был арестован и отправлен в Петербург»⁴.

В «Алфавите Боровкова» об Ивашеве написаны такие сведения: «Принят в Южное общество в 1820 году по случаю объявления о разрушении Союза благоденствия и согласился на продолжение на юге общества и введение республиканского правления, одобрял революционный способ действия с упразднением престола, а в случае крайности с изведением тех лиц, кои представят в себе непреодолимые препоны. Причем, избран начальником отдельной управы, но не был оным. Кроме одного сего совещания ни на каких других не присутствовал»⁵.

Несмотря на попытки отказаться от активного участия в делах общества, да активного участия по сути и не было, В.П. Ивашев был осужден по 2-му разряду в каторжную работу на 20 лет, затем срок был уменьшен до 15 лет, «а потом обратить на поселение в Сибири». Кажется, приговор был невероятно жесток и несправедлив. Однако Ивашев понимал, за что был осужден. На одном из собраний П.И. Пестель объявил, что правительство и царская семья могут не принять прогрессивных изменений в обществе, предложенных ими. В этом случае, считал Пестель, может возникнуть необходимость устранения царской семьи. Павел Иванович потребовал от членов общества высказаться по этому вопросу каждого в отдельности. Многие офицеры согласились с этим, согласился и Василий Ивашев.

Надо сказать, что во время следствия по делу о «государственных преступниках» родители Василия были в недоумении. Сначала члены семьи были уверены, что сын ни в чем не замешан или участие его в работе тайной организации невелико – в последние годы, находясь в отпуске, он часто был дома. И все же Петр Никифорович, бывший в звании генерал-майора, после ареста сына проживал постоянно в Петербурге и через своих бывших сослуживцев пытался получить хоть какие-то сведения о ходе расследования. Он был уверен в невиновности сына, хотя Василий, по его мнению, мог быть неосторожным в своих высказываниях.

Приговор был неожиданным, все были ошеломлены. Петр Никифорович отправил государю письмо, которое где-то затерялось в кабинетах чиновников. До Николая I оно не дошло, и ответа отец не получил.

Надо отметить, что в обществе многие поддерживали осужденных и сочувствовали им. П.М. Языков, муж сестры Лизы, написал Петру Никифоровичу:

«Всякий благородный человек не может не принять участия в горестной судьбе их», а Лиза добавила:

«…все наши родные и, смею сказать, весь Симбирск выражает нам свое доброе участие. В несчастии познаются люди»⁶.

Поддержка родных и незнакомых людей нужна была отцу и матери сына, отправленного на годы в ссылку.

Сам же Василий Петрович, лишенный переписки, ни о чем не знал. В Читинский острог он был доставлен 20 мая 1827 года, т. е. самого тяжелого периода ссылки в Нерчинские рудники осужденный не испытал. Однако и в Читинском остроге условия содержания показались ему непереносимыми. Срок каторги был сокращен до 15 лет, но это заключенного не успокоило: он был уверен, что не сможет выдержать эти долгие годы.

Пребывание в Читинском остроге многие осужденные переносили неплохо. В «Воспоминаниях» Н.В. Басаргина жалоб не было. Он описал запоминающуюся красоту природы вокруг острога, запомнилось и то, что в свободное от работы время можно было читать, в это время уже удалось наладить и «хозяйственную часть». «Обязанность их (дежурных) состояла приготовлять к обеду стол, брать от хозяина с кухни на свою комнату кушанье, приготовлять к чаю самовары и разливать чай». Конечно, зимой стояли жестокие холода, и «надобно было сидеть целый день в не совсем теплой комнате, с маленькими замерзшими окнами»⁷. Но ведь заключенные находились в тюрьме, и ждать здесь комфорта не приходилось: надо было применяться к такому существованию.

Однако В. Ивашеву в Читинском остроге жизнь казалась невозможной. Василий стал подумывать о побеге или самоубийстве. Семья, потерявшая покой, как могла, поддерживала душевные силы родного человека, не давая ему впасть в отчаяние. Лиза писала брату:

«Во имя всего дорогого, заботься о своем здоровье, береги себя и не поддавайся горю: помни, что ты всегда для нас главный предмет нашей любви и источник счастья для всех, что без тебя для нас нет счастья»⁸.

Мать, Вера Александровна, надеясь на милость государя, какое-то время отвлекала себя то надеждами на изменение срока каторги, то на помилование (на это надеялись все родственники осужденных), но затем поняла: надежды ее напрасны. Семья собирала для Василия Петровича посылки, старалась передать необходимые вещи, сестры посылали письма, но никто не знал, доходит ли хоть что-то до адресата. Вера Александровна не представляла себе, что еще предпринять:

«Если бы я могла добиться позволения ехать к тебе, – писала она сыну, – как отрадно было бы для меня делить твои несчастья, поддерживать твое мужество…»⁹

Неожиданно родителям пришло письмо, написанное по просьбе Василия Елизаветой Петровной Нарышкиной. Оно немного успокоило членов семьи, однако это послание не передавало голос сына, трудно было представить себе, что чувствует, о чем думает сын, насколько его изменила каторга, не болен ли он?

Потерявшие покой родители постоянно были озабочены тем, как реально помочь Василию. За 1828 год родители переслали сыну 2600 рублей – в Сибири это были большие деньги, но было не понятно, сумел ли он хоть как-то воспользоваться ими.

Однако вернемся к Камилле Ле-Дантю, которую мы надолго оставили.

Дочь воспитательницы детей господ Ивашевых (в России ее называли Марией Петровной) – Камилла, подрастая в дворянском имении, понимала, что долгое их проживание в доброжелательной, но чужой семье быть не может. Сестры Василия взрослели, и, значит, гувернантке Мари-Сесиль Вабль, а теперь уже и ее дочери надо было искать работу.

В 1825 году семья Марии Петровны перебралась в Москву. Камилле исполнилось 17 лет, и она удачно нашла себе место гувернантки в семействе генеральши Е.В. Шишковой.

О Марии Петровне, настоящее имя которой было Мари-Сесиль Вабль, надо рассказать особо. Жизнь ее не была легкой, но по-своему замечательной. Первым мужем француженки Мари-Сесиль был борец и роялист де Вармо. Дочь свою они назвали Сидония, однако муж погиб во Франции, и Мари испытывала большие трудности. Второй муж, Пьер-Рене Ле-Дантю, был состоятельным человеком и по своим взглядам республиканцем. События сложились так, что вместе с мужем Мари-Сесиль вынуждена была бежать в Россию. Семья постепенно привыкала к жизни в чужой стране. Мари родила пятерых детей и была по-своему счастлива. Однако неожиданно она узнала об измене мужа и не смогла его простить. Взяв на воспитание его дочь Паулину, мать которой умерла, мужественная женщина стала искать работу и нашла ее в Симбирске: она поступила гувернанткой в дом Ивашевых. В этой дворянской культурной семье к ней отнеслись с пониманием и уважением¹⁰.

Портрет Камиллы Петровны Ивашевой (урожд. Ле Дантю).

Акварель Н.А. Бестужева

Через несколько лет, переехав в Москву, Мари нашла себе работу, дети были рядом с ней, казалось, все сложилось неплохо, одна только Камилла беспокоила мать: что-то непонятное происходило с ее дочерью. С девушкой действительно происходило неладное: она все время думала о Василии, но, зная, что ее девчоночья любовь ни к чему привести не может, она страдала, но никого не пускала в свой внутренний мир. События 14 декабря всколыхнули всю Москву. Камилла услышала о больших арестах, узнала, что арестован В.П. Ивашев. Затем пошли слухи, что жены некоторых осужденных решили последовать за мужьями в Сибирь. Она не была женой. Тогда, в Симбирске, сословные предрассудки никогда бы не позволили им быть вместе, но теперь он – осужденный, каторжник, и в девушке созревало решение ехать к Василию в Сибирь.

Мария Петровна все больше и больше тревожилась за Камиллу. Девушка красивая, воспитанная, она никак не желала устраивать свою жизнь, решительно отказывала женихам и хранила в себе какую-то тайну, доводившую ее до болезни. Наконец состоялся решительный разговор. Выслушав признание дочери о ее любви к сыну помещиков Ивашевых, мать поняла причину постоянной тоски Камиллы. В душе она ужаснулась ее планам отправиться в глухой район Сибири, где молодой человек отбывал ссылку. С другой стороны, Мария Петровна поняла: для дочери это решение трудное, но единственно возможное. Камилла не только задумала помочь пережить Василию Петровичу каторгу, она и себя спасала от страданий и безнадежности своей любви.

Мария Петровна, желая помочь дочери, но не решаясь сразу обратиться к Вере Александровне, матери Василия, написала письмо своей подруге, в котором подробно изложила разговор с Камиллой:

«Я была у нее, и она сказала, покрывая поцелуями мои руки: “Дорогая мама, одна француженка поехала за товарищем несчастного Базиля, позволили бы Вы мне поехать разделить участь того, кого я давно думала, что люблю лишь как брата и которому, не сделай его обстоятельства таким несчастным, принадлежала бы часть моей симпатии? Скажите, дорогая мама, согласились ли бы Вы расстаться с дочерью, если бы это могло облегчить участь Базиля?”»¹¹

Подруга, прочитав письмо Марии Петровны, не выдержала и показала его Екатерине Петровне, сестре Василия. Конечно, вскоре и родители узнали о чувствах Камиллы к их сыну. Это было в то время, когда мать и отец совсем потеряли покой, растерялись и не знали, как помочь своему ребенку, находящемуся на каторге.

Чувства девушки к Василию и ее желание поехать к нему в Сибирь потрясли всех членов семьи Ивашевых. Это была пока еще призрачная, но уже надежда хоть как-то поддержать, а, может быть, и изменить судьбу сына. Вера Александровна тотчас же отправила письмо Марии Петровне:

«Вы, конечно, поймете, что мы добросовестно взвесили каждое слово письма… Великодушная и примерная самоотверженность Вашей дочери, ее добровольное отречение от более счастливого жребия внушает нам восхищение, а ее характер возбуждает наше глубокое уважение»¹².

Вера Александровна и Петр Никифорович, не теряя времени, решили известить Василия о чувствах Камиллы. Василий был их единственным сыном, и они знали его характер: в одиночку он мог не справиться ни с тяжестью, ни с унижениями каторжной жизни. Кроме того, для оформления документов необходимо было его согласие на женитьбу и разрешение государя на поездку. Родители написали Василию Петровичу:

«Наша благодарность к той, которая, в силу привязанности к тебе, отказывается от света, забывает о себе, чтобы соединиться с тобой и страдать с тобой, заслуживает всеконечно, чтобы мы приложили все усилия сделать ее настолько счастливой, насколько это в нашей власти… Скажи мне откровенно, может ли она способствовать смягчению твоей доли?»¹³

Сколько различных чувств заключено и объединено в этом письме: и любовь к сыну, и непереносимая боль за него, и вспыхнувшая надежда на лучшее, и готовность сделать все, чтобы не только облегчить его положение, но и дать ему надежду на возможное счастье. Однако женитьба сына на прелестной, сильной любовью к нему девушке – ведь это еще и надежда на главное: на спасение жизни сына, не очень стойкого, не столь уж сильного духом, способного на необдуманный поступок.

Как видим, и с той, и с другой стороны родители спасали своих детей. Ивашевы – сына Васеньку; Мария Петровна, сама испытавшая в жизни много невзгод, спасала дочь Камиллу. А Камилла Ле-Дантю, как пушкинская Татьяна, смогла наконец открыто признаться:

«Я вас люблю, чего же боле, что я могу еще сказать…»

В то время, когда Камилла всем сердцем и душой стремилась попасть к любимому в Сибирь, когда обнадеженные родители и сестры писали Василию письма с утешениями и советами, в это самое время, пребывая в Читинском остроге, заключенный Василий Петрович совсем пал духом. Он понял, что не сможет прожить годы в условиях каторги, и решил совершить побег, который серьезно обдумывал и готовил.

Николай Васильевич Басаргин, друг по заключению, в своих «Записках», где он вспоминал годы ссылки, отметил, что заключенные в Читинском остроге в течение трех лет постепенно привыкали к заключению как к неизбежному состоянию, но «Ивашев, как я замечал, никак не мог привыкнуть к своему настоящему положению и, видимо, тяготился им. Мы часто об этом говорили между собой, и я старался сколько можно поддерживать его и внушить ему более твердости. Ничто не помогало. Он был грустен, мрачен и задумчив»¹⁴. Друг Ивашева П.А. Муханов, который находился в одной с ним камере, признался Николаю Басаргину, что Василий Ивашев решил совершить побег. Ближайшие друзья, посвященные в тайный замысел, пытались отговорить друга, Николай Басаргин убеждал молодого человека не торопиться с решением, доказывал нелепость и опасность затеи, уговаривал подождать хотя бы несколько дней. Но, как оказалось, «Ивашев вошел в сношение с каким-то бегло ссыльным рабочим, который обещался провести его за китайскую границу. Этот беглый завтра же должен был прийти ночью к тыну их каземата»¹⁵.

Спасение Василию Ивашеву пришло оттуда, откуда он не мог и ждать. Утром его позвали к коменданту. Товарищи по каземату опасались, что известие о готовящемся побеге как-то дошло до начальства и Василию грозят неприятности. «Наконец приходит Ивашев, – вспоминал Басаргин, – расстроенный, и в несвязанных словах сообщает новость, которая и нас поразила. Комендант присылал за ним для того, чтобы передать ему два письма»¹⁶.

Письма матери и сестер, извещавшие о признании Камиллы, удивили молодого человека. До конца не веря в возможность приезда девушки, он все же назвал ее своей невестой. Побег, к счастью, не состоялся.

Невеста в это время решала свои задачи: ей надо было получить высочайшее соизволение на брак и разрешение отправиться в Сибирь. Она написала Николаю I:

«Мое сердце полно верной на всю жизнь, глубокой, непоколебимой любовью к одному из несчастных, осужденных законом, – к сыну генерала Ивашева. Я его люблю почти с детства, а когда перемена в его судьбе заставила меня опасаться вечной разлуки с ним, я почувствовала, что еще сильнее люблю его, что жизнь моя неразрывно связана с его жизнью»¹⁷.

Какие чувства испытывал государь, читая письмо еще одной юной француженки, решившей разделить с любимым судьбу осужденного, неизвестно. Разрешение было получено, но то разразившаяся в Москве холера, то болезнь Камиллы – все мешало скорейшей, как ей хотелось, поездке в Сибирь.

Наконец решительная девушка, с двумя слугами, в удобной карете, приготовленной семьей Ивашевых, едет через всю страну к любимому. Однако долгая дорога располагала к размышлениям, и решительность Камиллы с каждой верстой пути все более убывала. Во-первых, с Василием они не виделись семь лет, кроме того, он был старше ее на одиннадцать лет, т. е. ему уже за тридцать. Значит, она встретится с человеком взрослым, повидавшим жизнь, а не с тем юношей, которого она когда-то полюбила. Камилла стала сомневаться: «Не окажется ли при личном свидании любовь к ней Ивашева воображаемой?»¹⁸.

А.И. Одоевский, отбывавший свой срок рядом с В.П. Ивашевым, посвятил Камилле Ле-Дантю стихотворение.

Приехав в Петровский Завод 10 сентября, Камилла сразу встретилась с Марией Николаевной Волконской, с которой познакомилась по письмам. В доме Волконских произошла встреча Василия и Камиллы. Девушка, бывшая два месяца в пути, измученная и взволнованная, взглянула на Василия, вошедшего в дом, и упала в обморок. О встрече известил родителей В.П. Ивашева комендант тюрьмы Петровского Завода С.Р. Лепарский. Мария Николаевна тоже послала родителям письмо, в котором со всеми подробностями описала встречу молодых. Родители были вполне довольны, но вся эта переписка, к сожалению, не сохранилась, не дошла до наших дней.

Значит, мы включим воображение и сами постараемся представить себе это трогательное свидание, за которым состоялась свадьба и восемь лет счастливой жизни семьи Ивашевых.

Николай Васильевич Басаргин через годы вспомнил приезд Камиллы и описал в своих «Записках»: «Летом 1831 года приехала невеста Ивашева, молодая, милая, образованная девушка. Для нее был приготовлен дом и все, что нужно для первоначального хозяйства… Я радовался, видя его (Василия) вполне счастливым и нашел в его супруге другого себе друга»²⁰.

Через шесть дней после приезда Камилла Ле-Дантю и Василий Петрович обвенчались. Среди жен декабристов появилась Камилла Петровна Ивашева. В «Воспоминаниях» М.Н. Волконской об этом событии тоже написаны строки: «…Наш дамский кружок увеличился с приездом Камиллы Ле-Дантю, помолвленной за Ивашева; она была дочь гувернантки, жившей в их доме, жених знал ее еще в отроческом возрасте. Это было прелестное создание во всех отношениях, и жениться на ней было большим счастьем для Ивашева. Свадьба состоялась при менее мрачных обстоятельствах, чем свадьба Анненковой, не было больше кандалов на ногах, жених вошел торжественно со своими шаферами (хотя и в сопровождении солдат без оружия). Я была посаженной матерью молодой четы; все наши дамы проводили их в церковь. Мы пили чай у молодых и на другой день у них обедали»²¹.

После свадьбы Камилла отправила письмо матери:

«Мы счастливы, мама».

Счастливы были все родные и друзья, узнавшие о благополучном продолжении любви романтической, любви-мечты, фантазии, ставшей «любовью бескорыстной, самоотверженной, не ждущей награды», верной и преданной. Слово «счастье», правда, не очень сочеталось с обстановкой Петровского острога, но в первые дни встречи молодые люди вряд ли думали о каземате и каторге, они думали о том, что жизнь продолжается, теперь уже совместная жизнь.

Молодым было разрешено прожить в снятом доме месяц, затем жена перешла в каземат к мужу, и жизнь уже продолжалась там, в условиях тюрьмы. Как написал в своих «Записках» декабрист И.Д. Якушкин, первый период семейной жизни был для Камиллы Петровны тяжелым испытанием. «После свадьбы Ивашева перешла к мужу и поместилась с ним в небольшом каземате, довольно темном и во всех отношениях для женщины очень неудобном; кроме общего сторожа для всего коридора, не допускалась в каземат, даже во время дня, никакая другая прислуга. Все окружавшее бедную Ивашеву было ей чуждо, и даже со своим мужем она была еще мало знакома. Все неудобства такого существования первое время явно тяготили ее»²².

Именно в этот первый момент отношений, конечно, многое зависело от поведения Василия Петровича. В сравнении с тем, что он пережил в Читинском остроге, условия жизни в Петровском Заводе были для него вполне приемлемыми. У него была не общая, а отдельная камера. Освещения в ней не было, но, если открыть дверь, свет шел из коридора. Главное, рядом была нежная, прелестная женщина – жена, и он, муж, должен был помочь ей приспособиться к этим условиям быта – так жили все семейные заключенные.

Родители Василия тоже старались помочь молодым, насколько это было в их силах. Узнав, что камера сына была маленькой, неудобной и холодной, Вера Александровна передала им теплый большой ковер. Зимой 1832 года родители посылали молодой семье посылки: продукты, нужные вещи. К сожалению, доходило не все, но помощь родных помогала выжить. Постепенно укреплялись дружеские отношения Камиллы и Марии Волконской. После рождения у Волконских сына Михаила Камилла с удовольствием помогала подруге ухаживать за малышом.

Прослеживая жизненные пути Василия Петровича Ивашева и Камиллы Ле-Дантю до момента их пересечения, понимаешь, что во всей этой истории существенную роль сыграл случай. Он дал возможность встретиться в Симбирском имении блестящему офицеру и юной дочери гувернантки. Встретившись, они могли бы разойтись на всю жизнь. Судьбы их в этом случае угадывались. Однако бурные события, произошедшие в стране, буквально подтолкнули их к новой встрече. Теперь уже все зависело от них: поймут ли друг друга, смогут ли стать по-настоящему близкими, способны ли узнать настоящую любовь и защитить ее?

В десяти представленных повествованиях рассказывается о десяти семьях декабристов, которые сохранились в Сибири и не распались в условиях каторги и ссылки. Конечно, огромную роль сыграли здесь жены и две невесты декабристов, которые отправились за любимыми буквально на край света. Ими мы восхищаемся, их помним. Однако на такой подвиг любви и верности были готовы не все жены осужденных. Государь Николай I, никак не ожидавший, что жены осужденных захотят следовать за мужьями в Сибирь, чтобы разделить их участь, тотчас же огласил разрешение считать себя свободными и вступать в новый брак для тех женщин, которые не желали разделить судьбу с «государственным преступником».

Стоит ли называть их имена… «Каждый выбирает для себя, и каждый выбирает по себе…»

Вспомним добром только одну чудесную женщину, которая хотела приехать к мужу, но не смогла. Анастасия Васильевна Якушкина (в девичестве Шереметева) вышла замуж в 16 лет по любви, родила двоих детей. В 1825 году ей исполнилось только 18 лет, но, узнав, что муж осужден по первому разряду и приговорен к каторжной работе на 20 лет, стала хлопотать о получении разрешения для поездки в Сибирь, подавала просьбы государю, но разрешения не получила в связи с тем, что дети были малы. Читая переписку мужа и жены, чувствуешь, как трудно они переносили разлуку, В 39 лет Анастасия Васильевна умерла, вырастив прекрасных детей, но так и не увидевшись с мужем.

Дамская улица в Петровском Заводе

Однако возвратимся к супругам Ивашевым. В Петровском Заводе они жили так же, как другие заключенные. На Дамской улице с помощью родителей удалось построить свой дом. Он стоял не на той стороне, где в ряд выстроились дома Трубецких, Волконских, Анненковых, Давыдовых, Фонвизиных, а расположился напротив. Василий Петрович нарисовал эту улицу как вид из своего окна²³.

Василий Петрович не был доволен приобретенным домом. В письмах он постоянно советовался с отцом, как привести дом в порядок, утеплить, расширить его. Надо сказать, что в Петровской тюрьме заключенные были гораздо меньше заняты «каторжной работой», да и работа была в основном по хозяйству: расчистка дорог, уборка мусора. Василий в свободное от трудовой повинности время увлекся рисованием, музыкой. Камилла вышивала, размышляла о том, какие семена могут пригодиться для огорода, который планировалось разбить около дома.

16 сентября 1832 года семья праздновала годовщину свадьбы. Дочь написала матери:

«Год нашего союза, матушка, прошел как один счастливый день»²⁴.

В апреле 1833 года родился сын Александр, этому радовались и родители, и родные люди. Вера Александровна послала внуку 1000 рублей «на зубок». Однако мальчик был слабым и умер через несколько месяцев. И роды, и выхаживание новорожденных были для жен декабристов очень трудны: медицинская помощь была минимальна или вовсе отсутствовала. Но в середине XIX века детская смертность и в больших городах была высока, врачи еще не умели лечить многие детские заболевания.

Камилла и Василий, несмотря на утешения друзей и близких людей, после потери сына очень горевали. Однако на подходе был другой ребенок: 6 января 1835 года на свет появилась дочь – назвали ее Мария. Забегая вперед, скажем: дочь прожила долгую, интересную жизнь. Она участвовала в общественной жизни страны, была писательницей. Дочь Марии, Ольга Буланова (внучка Василия и Камиллы), написала книгу о своем деде-декабристе.

В Петровском Заводе, когда заключенные получили разрешение жить в домах вместе с женами, многие ощутили успокоение и уверенность: даже такую тяжелую многолетнюю ссылку можно было пережить. Причем не только тем декабристам, которым помогали богатые родственники. В тюрьме работала артель, значит, все были сыты и одеты.

Родные Василия Петровича, то есть отец, мать, сестры, другие члены семейства, жившие в Симбирске, постоянно беспокоились: они переживали и за Василия, и за Камиллу, которую искренне любили. Какой же радостью для всех них были портреты Камиллы Петровны, полученные из ссылки. Николай Бестужев был дружен с Василием Ивашевым и сделал несколько портретов его очаровательной жены. Один из них был отправлен старшей сестре Камиллы – Седонии, в замужестве Григорович, которая в это время находилась в имении мужа в Тульской губернии. Обстановку ожидания, радости получения посылки передает письмо С.П. Григорович к К.П. Ивашевой 4 мая 1834 года.

«Если уже в течение двух дней, предшествовавших получению твоего портрета, мы были взволнованы и сердца наши переполнены радостью, то можешь вообразить себе восторг, с каким мы бросились встречать того, кто привез его из Москвы. Чуть не опрокинули чайный стол, кто остался с набитым ртом, кто обжег язык. Если бы ты могла нас видеть, ты, наверное, очень смеялась бы, а не растрогалась, как это бывает обычно от таких радостных возгласов… Портрет сначала был поставлен на стол, потом стал переходить из рук в руки: его хвалили, им любовались, его обсуждали. Право же, все вышло удивительно кстати, дорогая Камилла. Мы от радости забыли о позднем часе, и ужин так и остался на столе… А какая работа! С каким вкусом сделана драпировка, поза, даже колонна… Сравнивая тебя с портретом, я радуюсь, что узнаю тебя в нем»²⁵.

Сегодня письмо Сидонии Ле-Дантю кажется несколько легковесным. С одной стороны, оно прекрасно воссоздает обстановку дворянского дома: чайный стол, нетерпеливое ожидание доставки портрета, посланного из Петровского Завода от сестры, восторг при получении его. А далее – рассматривание портрета, восхищение присутствующих удачно выписанной драпировкой, прекрасно написанной колонной. Однако во всем этом нет ощущения, что портрет пришел с каторги, нет беспокойства от того, что на лице Камиллы грусть. Сестра Камиллы, Седония Григорович, жила совершенно в других условиях – в имении Дулебино недалеко от Тулы. Трудно даже сопоставить ту обстановку, в которой находились сестры, однако можно представить себе, с каким чувством читала это письмо Камилла Ивашева, проживавшая на Дамской улице в Петровском Заводе. Сестер разделяло не расстояние – они находились в разных мирах.

Однако немного обжившись в Петровском Заводе, поддерживая деятельность артели, которая образовалась еще в Читинском остроге, заключенные уже думали не только о том, как прокормиться, они поддерживали свою интеллектуальную жизнь. Из переписки Ивашевых видно, что Василий и Камилла много читали. Сестра Лиза присылала брату заказанные книги на французском и русском языках. Из книг, присланных родственниками и друзьями Трубецких, Волконских, Муравьевых и других декабристов, составилась библиотека, для которой выделили особое помещение во дворе, между казармами.

Родители Василия Петровича, понимая, что молодой семье для жизни необходимы деньги, постоянно посылали им разные суммы. В 1834 году Вера Александровна, посылая Камилле 2000 рублей, уточнила, что кроме этого посылает еще 450 рублей от особы, желающей остаться неизвестной. Деньги предназначались для нуждающихся. Как видно, осужденным помогали не только родственники, но и те люди, которые без огласки сочувствовали заключенным и хотели их поддержать.

Между тем в горестях и радостях, но в постоянных заботах жизнь продолжалась. По указу 1832 года срок каторги был сокращен до 10 лет. В 1835 году семья отбыла на поселение в город Туринск Тобольской губернии. На постоянном месте жительства, используя деньги, присланные отцом, Василий Петрович для увеличивающейся семьи построил дом. Подрастала дочь Мария, в 1837 году родился сын Петр, а в следующем году – дочь Вера. Муж и жена жили в согласии. Привыкая к новому месту жительства, супруги не забывали своих товарищей по несчастью, которых жизнь разбросала по разным краям Сибири, помнили и тех, кто еще оставался в Петровском Заводе, обменивались с ними письмами.

Из письма М.К. Юшневской к Камилле Петровне Ивашевой, 1836 год.

«Милая моя и дорогая Камилла Петровна, о сю пору не можем мы привыкнуть, что Вас нет с нами. Грустно, нестерпимо грустно, но надо привыкать к разлуке с Вами. О сю пору мы еще ничего не знаем, где Вы будете поселены, и с нетерпением ожидаем писем от Вас, добрые наши Камасинька и Василий Петрович. Что моя милая Машенька делает, помнит ли она свою Кизю? Как перенесла она дорогу? Все ли она такая милая и болтливая? Расцелуйте ее за меня и передайте мне все новые слова, которые она начала в дороге говорить».

«…С Марией Николаевной (Волконской) видаюсь часто, с ней вместе были мы у Саши, она уже Вам писала о том… Вот вам незабудки от этого ангела, который молит о Вашем счастьи. В каземате все по-старому, знакомые Ваши кланяются Вам»²⁶.

Следующее письмо было написано М.К. Юшневской через четыре недели.

«…Вчера я прошла мимо Вашего дома: ставни закрыты, ворота тоже, – пустота неимоверная. Катерина Ивановна третью неделю живет в доме Николая Михайловича, а у них штукатурят и вообще исправляют в доме все, чтобы зиму провести в нем покойно. Катерина Ивановна с детушками здоровы. Никитушка славный мальчик, полный, резвый и хорошенький. Катерина Ивановна каждый вечер играет на фортепианах Ваших, хочет вспомнить бывший свой талант… Катерине Ивановне и мне хочется начать поскорее шить что-нибудь для Вас, мои милые, мои добрые, никогда незабвенные друзья»²⁷.

В уже упорядоченной жизни Ивашевых в Туринске неожиданное свидание с братом Камиллы Евгением Ле-Дантю было радостным для всех событием. В 1835 году Евгений был произведен в подпоручики и получил назначение в Нерчинск, где происходила разведка местности для строительства Круго-Байкальской дороги. Евгению удалось не только навестить молодых Ивашевых, но и встретить с ними Новый, 1836 год. Позже Евгению так понравилось жить в Сибири, что через год он женился на дочери верхнеудинского судьи Окорокова. Его женой стала Клавдия Ивановна, которая родила двоих детей – Василия и Марию. Мария Евгеньевна Ле-Дантю впоследствии вышла замуж за енисейского губернатора И.И. Педашенко. Так род Ле-Дантю пустил свои корни в Сибири.

Интересно, что в Туринск, никем не узнанная, тайно приезжала сестра Василия, Елизавета Петровна. Она привезла письма и деньги.

Постепенно семья Василия и Камиллы все более привыкала к жизни в Туринске. Каждое новое начинание: и при разработке участка для посадок, и при создании проекта дома, и при строительстве дома, – Василий Петрович согласовывал с отцом. Петр Никифорович был для сына примером и авторитетом во многом. Сын уважал военное прошлое отца, который был генерал-майором, и всегда помнил, как пытался помочь ему отец во время следствия по делу декабристов. Без постоянной помощи отца и матери Василию было бы не выжить в ссылке.

И вдруг одно несчастье посыпалось за другим, и именно в то время, когда он ничем не мог помочь ни отцу, ни матери. В 1837 году умерла Вера Александровна, а через год ушел из жизни и Петр Никифорович. Они прожили вместе 40 лет, были по-своему счастливы, вырастили пятерых детей. Крестьяне, уважавшие своего хозяина, человека умного, справедливого, несли на руках гроб с телом Петра Никифоровича²⁸.

В 1838 году здоровье всегда бодрой, деятельной Камиллы Петровны резко ухудшилось. Мать Камиллы, Мария Петровна, которой исполнилось уже 65 лет, проехала огромный путь, чтобы помочь дочери. Детей в семье было трое: Мария, Петр и Вера. Первый сын Александр прожил несколько месяцев, последняя девочка умерла вместе с матерью при родах. Это была трагедия, которую Василий Петрович пережить не смог.

В письме другу (Зиновьеву) Василий Петрович описал смерть жены и поделился с ним своим горем.

«В последнем слове вылилась вся ее жизнь; она взяла меня за руку, полуоткрыла глаза и произнесла: “Бедный Базиль!”, – и слеза скатилась по ее щеке. Да, бедный, страшно бедный, страшно несчастный! Нет у меня больше моей подруги, бывшей утешением моих родителей в самые тяжелые времена, давшей мне восемь лет счастья, преданности, любви, какой любви… Чистая, как ангел, она заточила свою юность в тюрьму, чтобы разделить ее со мной… Боже, пошли мне сил и терпенья!»²⁹

Смерть Камиллы Петровны потрясла всех друзей. Мария Николаевна Волконская, отвечая Василию Петровичу на его сообщение о кончине жены, написала:

«Если были у меня приятные, радостные минуты в течение нашего заключения в Петровске, то почти всеми этими минутами я обязана ей».

Многие близкие друзья, горюя о раннем, безвременном уходе из жизни Камиллы Петровны, с тревогой смотрели на Василия Петровича, так он сразу изменился с уходом жены. Н.В. Басаргин написал в письме сестре Василия Елизавете Петровне:

«Со смертью Камиллы Петровны исчезла для брата Вашего всякая надежда быть когда-либо счастливым в этом мире. Удар был слишком для него силен. Год, проведенный им во вдовстве, был для него годом самого тяжелого испытания. Никакие занятия, ни ласки детей, ни попечения и любовь почтенной ее матушки, ни дружба товарищей – ничто не заживляло его раны. Он старался сосредоточить в самом себе горесть свою, редко при других предавался ей, но душевная борьба была слишком заметна и проявлялась в каждом его действии»³⁰.

Как жить без любимой жены, Василий Петрович не знал.

«Душа иногда, может быть слишком часто, страдает, но может ли это быть иначе?.. Без нее, без руководительницы души моей, боже мой, как много мне недостает. Сколько добрых желаний порождал один взгляд ее, сколько вздорных, пустых мыслей он угашал, как нужно мне было ее одобрение, как легко мне было жить при ней»³¹.

Василий Петрович в последний год своей жизни не жил, а доживал. Он занимался с детьми, пробовал что-либо делать в огороде, помогал Марии Петровне, отвлекал ее, когда горе захватывало, – он делал обычные дела, но они его не занимали. Друзья, проживавшие в это время в Туринске, не бросали друга в горе: к нему постоянно приходили Н.В. Басаргин, И.И. Пущин, И.А. и П.Е. Анненковы. Служившая в доме Марфа Ямщикова в письме к своим родным сообщала:

«Все здоровы, деточки веселы, но, кроме них, все в доме уныло… Мы не видим, чтобы отец и бабушка их проливали много слез. Они скрывают друг от друга все, что есть тяжелого на сердце»³².

Прошли весна и лето, и Василий Петрович стал замечать изменения в себе:

«Не то, чтоб я ослаб, не то, чтоб очень постарел, но рассеяннее стал прежнего и так как, беспамятен, так легко задумываюсь, так тяжело мне навести мысли к делу, что стыжу и понукаю себя по десяти раз в день»³³.

Приближалась годовщина болезни и кончины Камиллы Петровны. В этот день, 28 декабря 1840 года, Василий Петрович скоропостижно скончался.

Так же, пережив жену на год, умер его отец.

Вот что написал И.И. Пущин И.Д. Якушкину 17 января 1841 года:

«Наскоро скажу вам, как случилось горестное событие 27 декабря. До сих пор мы больше или меньше говорим об этом дне, лишь только сойдемся. Вечер кончился обыкновенным порядком. Ивашев был спокоен, распорядился насчет службы в кладбищенской церкви к 30-му числу, велел топить церковь всякий день. Отдавши все приказания по дому, пошел перекрестить своих детей, благословил их в своих кроватках и отправился наверх спать. Прощаясь с Марьей Петровной, сказал, что у него болит левый бок… Никто не предполагал, что через несколько минут В.П. Ивашев уйдет из жизни. …30 декабря вместо поминок Камиллы Петровны в тот самый час, как она скончалась, хоронят Ивашева, который сам для себя заказал обедню»³⁴.

В этом повествовании, несмотря на весь трагизм событий, ключевое слово, всепобеждающее чувство – любовь. Причем это и была та любовь, о которой написал А.И. Куприн: «…любовь бескорыстная, самоотверженная, не ждущая награды, …для которой совершить любой подвиг, отдать жизнь, пойти на мучение – вовсе не труд, а одна радость…»

Согласны ли вы с писателем? Часто ли такая любовь встречается в жизни?

Список литературы

1. Куприн А.И. Гранатовый браслет. Собр. соч. в пяти томах. Т. 4. М.: Правда,1982. С. 668.

2. Басаргин Н.В. Записки. Красноярское книжное издательство,1985. С. 55.

3. Следственное дело В.П. Ивашева. Восстание декабристов. Т. ХII. С. 252–253.

4. Там же. С. 256.

5. Алфавит Боровкова. В кн. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 260.

6. Буланова О.К. Роман декабриста. В.П. Ивашев и его семья. Изд. Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев. М., 1933. С. 49.

7. Басаргин Н.В. Воспоминания. Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1988. С. 140.

8. Там же. С. 141.

9. Буланова О.К. Там же. С. 71.

10. По материалам книги О.К. Булановой, там же.

11. Там же. С. 116.

12. Там же. С. 118.

13. Там же. С. 119–120.

14. Басаргин Н.В. Записки. Красноярское книжное издательство. 1985. С. 147–150.

15. Басаргин Н.В. Там же. С. 149.

16. Там же. С. 151.

17. Буланова О.К. Там же. С. 144.

18. Там же. С. 146.

19. Одоевский А.И. Полное собрание стихотворений. Изд. «Советский писатель». Л., 1958. С. 144.

20. Басаргин Н.В. Там же. С. 201.

21. Воспоминания М.Н. Волконской. Красноярское книжное издательство. 1975. С. 99–100.

22. Якушкин И.Д. Записки, статьи, письма декабриста. М., 1951. С. 175.

23. Петровский Завод. Дамская улица. Рисунок В.П. Ивашева. 1831–1833 гг. Находится в Пушкинском Доме.

24. Буланова О.К. Там же. С. 209.

25. Письмо С.П. Григорович к К.П. Ивашевой от 4 мая 1834 г. Из Дулебино. Не издано. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Кн. II. Изд. Академии наук СССР. М., 1956. С. 302.

26. Письмо М.К. Юшневской к К.П. Ивашевой. 4 июля 1836. Письма декабриста Алексея Петровича Юшневского и его жены М.К. Юшневской из Сибири. Киев. 1908.

27. Письмо М.К. Юшневской к К.П. Ивашевой, 31 июля 1839 г. Там же. С. 34.

28. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Т. 60, кн. 2. Там же. С. 362.

29. Буланова О.К. Там же. С. 356.

30. Басаргин Н.В. Записки. Там же. С. 362.

31. Буланова О.К. Там же. С. 359.

32. Там же. С. 356.

33. Там же. С. 359.

34. Пущин И.И. Записки о Пушкине. Письма. М.: Художественная литература. 1988. С. 129.