Я родилась в городе Тирасполе в 1923 году в семье военнослужащего. Отец был офицером пограничных войск. Мама была артисткой драматического театра. После седьмого класса я поступила в медицинское училище, которое успешно окончила летом 1941 года в звании лейтенанта медицинской службы. Правда, я хотела поступать в театральное училище, мечтала стать актрисой, как мама, или певицей, тем более что голос у меня был очень хороший, сильный и правильно поставленный от природы. Но я не посмела ослушаться отца, мы, молодежь, были воспитаны в уважении и почитании старших вообще, а родителей в особенности.

После выпускного бала пришла домой усталая, счастливая, и только заснула, как мама в испуге тормошит меня:

– Дочка, вставай, немцы, война.

Повсюду грохот взрывов, крики, плач детский. Ужас!

Папа по тревоге уехал в свою часть (мы жили в Минске), а нам с мамой велел спасаться, уезжать немедленно в Москву. Мы спешно собрались и рано утром двинулись в путь. Перед Смоленском нашу машину разбомбило, многие погибли тут же. Так мне сразу пришлось столкнуться один на один с войной. Прежняя жизнь осталась далеко позади.

Младший лейтенант медицинской службы Нина Гриб награждена орденом Красной Звезды. Москва.

Осень 1941 г.

Я, не помня себя от горя, бросилась в лес, а там наткнулась на раненых бойцов, было их человек двадцать, может больше. Как они, бедные, мучились от ран, изнывая от боли и жажды, взывали о помощи! Недолго думая, я стрелой помчалась обратно к дороге. Не помню, как, но я остановила две грузовые машины, раненых погрузили, а ехать-то нельзя – светло. Дождались вечера. Времени я не теряла: одним перевязки делала, другим жгуты накладывала, раны промывала. Одним словом, оказывала медицинскую помощь. Вот такой была моя первая самостоятельная врачебная практика.

Ночью подъехали к Москве, у Белорусского вокзала спросили про ближайший госпиталь. Нам указали дорогу в Сельскохозяйственную академию имени Тимирязева, которая уже была превращена в госпиталь. Там я и осталась работать. Этот госпиталь обслуживал Западный фронт.

Группа «моих», теперь уже выздоравливающих, раненых бого-творили меня, называли «дочкой». Ведь я их спасла, потом старательно ухаживала, облегчая страдания не только перевязками, уколами и таблетками, но и спиртиком, который втихаря приносила в палату. Так вот, эта группа раненых бойцов подала рапорт комиссару госпиталя с описанием действий по их спасению и высказала пожелание представить меня к награде. Трудно поверить, но через два месяца меня пригласили в Кремль, и Михаил Иванович Калинин вручил мне орден Красной Звезды. Была осень 1941 года. Мне исполнилось всего 18 лет. Что было дальше, я помню смутно. Очнулась на Красной площади, когда меня остановил строгий голос:

– Товарищ лейтенант, почему не приветствуете старшего по званию?

– Извините, товарищ майор, – козырнула и показала на орден Красной Звезды. – Я так счастлива!

– Поздравляю. – Офицер обернулся к товарищам. – Качать лейтенанта.

Сильные руки мгновенно подхватили меня и с зычным «аканьем и уханьем» несколько раз подбросили в воздух. Внутри все замирало от восторга, а душа от страха уходила куда-то в пятки.

Я продолжала работать в госпитале и со своими обязанностями, вероятно, справлялась неплохо, потому что вскоре меня перевели в хирургическое отделение и назначили старшей хирургической сестрой. Это было повышение вследствие признания моих способностей. Меня ценили как сестру милосердия и за профессионализм, и за особое отношение к людям.

Весной 1942 года в наше отделение поступил тяжелобольной генерал с запущенной раной на ноге. Это и был Андрей Иванович Еременко. Меня сразу прикрепили к нему и к другому генералу – Константину Константиновичу Рокоссовскому, который поступил немного позже и лежал в соседней палате. Трудно выразить словами то чувство гордости, полета, возвышенности и ответственности, которые я ощутила, потому что именно меня выделили, именно меня оценили, именно мне доверили. Поэтому я старалась по-особенному, можно сказать по-матерински, относиться к этим двум взрослым людям.

В предвоенные годы между руководителями и простым народом не существовало того разрыва, который появился позже, после войны. К людям на высоких должностях мы относились с уважением, почтением и абсолютным доверием. Лозунг «Народ и его руководители – едины!» был не просто словами, так воспринималось на самом деле.

Как только я в первый раз вошла в палату к Андрею Ивановичу и увидела его такого измученного, такого обессилившего, мне сразу захотелось обнять его, поцеловать, погладить по голове, сказать что-нибудь ободряющее. Так я и поступила, а уже потом обработала рану и сделала перевязку. Я почувствовала, что должна совершить все возможное для того, чтобы этого человека поднять на ноги.

Все семь долгих месяцев, проведенных Еременко в госпитале после тяжелейшего ранения, я не отходила от него, и, получая от меня всю необходимую теплоту и заботу, Андрей Иванович откликнулся на это: постепенно наши отношения становились все более доверительными. Часто по вечерам я ему читала газеты, сводки с фронтов, стихи поэта Тараса Шевченко на украинском языке.

Андрей Иванович мне рассказал, что перед войной его семья жила в Вильнюсе (он не успел их перевезти на Дальний Восток, куда был направлен по службе). Вильнюс в первые же дни войны был оккупирован немцами, и Андрей Иванович считал, что, скорее всего, его жена и младший сын Ванечка погибли.

Несмотря на свой возраст (49 лет), Андрей Иванович казался гораздо моложе своих лет. Физически он был очень сильным, крепким и даже при таком тяжелом ранении выглядел молодцевато.

Первое время с ним и разговаривать-то нельзя было – уж очень тяжелый был больной. Нога вся в гипсе, а там, где рана, гипс вырезали размером с тарелку, чтобы был доступ к ране, которую ежедневно утром и вечером обрабатывали, накладывали специальные мази, в основном мазь Вишневского. Долго держалась высокая температура, несмотря на жаропонижающие лекарства. Ел то, что давали, чаще это был бульон и картофельное пюре, но он предпочитал омлет и овощи.

Хоть и лежачим был, продолжал изучать английский язык с учительницей. Говорил, что, хотя сейчас мы воюем с немцами, но знать английский язык все равно надо.

Я была молодой девушкой, очень далекой от каких-то специальных военных и политических вопросов. Вообще мои представления о войне, о военных действиях, в которых принимал участие Андрей Иванович, появились у меня, наверно, тогда, когда в 1958 году он попал в группу генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Именно в тот период он начал активно заниматься работой над мемуарами.

Из госпитальной жизни вспоминается рассказ Андрея Ивановича про то, как он навсегда простился с одним из лучших своих боевых друзей Лестьевым, который был членом Военного совета у Еременко в его бытность командующим Западным фронтом.

Когда в 1941 году после первого ранения Еременко лежал в госпитале, 16 ноября его навестил дивизионный комиссар Д. Лестьев, они с ним долго беседовали и даже тайком от врачей выпили по рюмочке коньяку. Потом тепло простились, пожелав друг другу успехов.

На следующий день Лестьев прислал записку, которую Андрей Иванович мне показал, сказав при этом, что это, пожалуй, последнее, что Лестьев написал в своей жизни.

«Здравствуй, Андрей Иванович! Как здоровье? Желаю успеха. К тебе просьба – пришли из своего неприкосновенного запаса папирос. Получилась с этим продуктом заминка.

С приветом, от души желаю скорейшего выздоровления. Д. Лестьев.

17.11.41 г.».

Андрей Иванович передал папиросы и собрался вздремнуть, как вдруг в палату внесли на носилках человека, покрытого белой простыней.

На вопрос: «Кто это?» – Андрею Ивановичу сообщили, что это дивизионный комиссар Лестьев. «Серьезное ранение?» – взволнованно спросил Еременко. «Нет, он уже умер», – ответил начальник госпиталя.

– В условиях войны, Ниночка, – сказал мне тогда Андрей Иванович, – это случай, по существу, не выходящий за рамки обычного. Тем не менее он потряс меня до глубины души: вчера человек был полон сил, энергии, 20 минут назад я послал ему папирос, и вот Лестьева нет в живых. Я навсегда сохраню светлую память об этом прекрасном человеке.

Андрею Ивановичу потом сообщили, что Лестьев поехал на Западный фронт в одну из армий, командный пункт которой был, к сожалению, размещен крайне неудачно – в домах вдоль Можайского шоссе. Авиация противника непрерывно бомбила колонны войск, идущих по шоссе. Одна из бомб разорвалась напротив домика, где у окна находился Лестьев; ее маленький осколок величиной не более одного квадратного сантиметра попал ему в затылок и поразил какой-то жизненно важный центр.

Про первое свое ранение Андрей Иванович рассказывал немного, сказал только, что, когда после налета вражеских самолетов одна из авиабомб разорвалась буквально в трех шагах от него, спас мощный ствол сосны, но все-таки разлетевшиеся осколки попали в его правую ногу и плечо. Ранение было настолько тяжелым, что нужно было срочно вылетать на операцию в Москву. Ночью на вязкое поле опустился самолет По-2 с молодым красавцем-пилотом лейтенантом Павлом Кошубой. Хрупкий самолетик никак не мог оторваться от земли, пришлось облегчить машину, снять любимого адъютанта В. Хирных. Прощаясь, они сказали друг другу: «До встречи!» Но встреча не состоялась. На следующий день Хирных был убит.

Но перелет в Москву для Андрея Ивановича тоже не обошелся без происшествия. Не долетев где-то 100 км до столицы, самолет потерпел аварию и совершил вынужденную посадку на поле. К счастью, и раненый Андрей Иванович, и молодой пилот остались живы, хотя удар при посадке был сильным настолько, что Андрей Иванович надолго потерял сознание. Правда, рядом находился какой-то поселок, в котором нашлись энергичные люди, сумевшие связаться с Москвой. Оттуда пришла машина, и Андрея Ивановича сумели быстро доставить в госпиталь, где он сразу оказался на операционном столе. А героический летчик, спасший ему жизнь при авиакатастрофе, за свой подвиг получил звание Героя Советского Союза.

Андрей Иванович, будучи тяжело больным, тем не менее стремился вернуться в строй. Только по его поведению в ту пору я как-то почувствовала (и, кстати, это чувство во мне укреплялось на протяжении всей жизни с Андреем Ивановичем), что он не столько «рвался в бой», как это было у большого количества людей того периода, сколько страстно желал вернуться к работе. У меня уже тогда создалось ощущение, что он воспринимает войну как тяжелую, но крайне необходимую для страны работу. Он осознавал себя военным специалистом, и он хотел именно работать по той специальности, которой овладел в высочайшей степени.

Андрей Иванович был очень беспокойный пациент. Врачи принимали меры, чтобы он не сбежал. Многие из навещавших его людей качали головами: наверно, Андрей Иванович отвоевался. А он упорно, раньше времени, тренировался ходить, сначала на костылях, потом с палкой, постоянно звонил куда-то, писал рапорты, требовал, чтобы его скорее вылечили и отпустили на фронт. «Если я 23 дня командовал с носилок в ледяную стужу, то летом я и на одной ноге попрыгаю». За ту блестяще проведенную операцию Андрей Иванович не получил звания Героя Советского Союза, первое представление где-то потерялось, вторичное представление было подано Сталину в 1945 году, но безрезультатно. Документальная копия этого документа хранится в личном архиве нашей семьи¹.

Для нас, простых людей, нападение Гитлера было полной неожиданностью. В рассуждениях же Андрея Ивановича меня удивила его совершенно противоположная точка зрения. Он не раз говорил, что страна имела исключительно высокую подготовленность к войне. Но при этом всегда подчеркивал, что нашим военачальникам и войскам на первом этапе не хватило элементарной организованности.

В 60-е годы, я помню, Андрей Иванович упоминал командующего Западным фронтом Павлова, и его оценка была достаточно высокой. Он уважал этого человека. И вина-то Павлова была не в том, что он не был как командующий в состоянии дать отпор врагу, а в том, что Павлову, по существу, не хватило времени для восстановления организованности войск после стремительного и мощного удара со стороны противника. А если бы у Павлова было бы еще какое-то время, то, как считал Андрей Иванович, он сумел бы справиться с ситуацией, поскольку все необходимые качества военачальника у него были. В любом случае, по словам Андрея Ивановича, нельзя было так поспешно и жестоко расправляться с опытными кадрами. Уж слишком показательный и заведомо устрашающий характер носила эта расправа.

Еще во время пребывания в госпитале Андрей Иванович уже начал серьезно задумываться о будущем сражении на Волге.

Дело в том, что уже с весны 1942 года военная обстановка развивалась таким образом, что становилось ясным стремление Гитлера прорвать фронт на юге, захватить Сталинград и пойти дальше за Волгу. Лежа в госпитале, Андрей Иванович не только отслеживал ситуацию на фронтах, но и продумывал возможные действия советских войск по разрушению планов фашистов. Что касается Сталинграда, то он, к моему тогдашнему удивлению, почему-то совершенно не сомневался, что Сталин поставит именно его на Сталинградское направление. Вот, скажем, один из примеров в подтверждение того, что Андрей Иванович еще в госпитале задумывался о характере боев при обороне Сталинграда. Помню, как Андрей Иванович в своих ответах корреспонденту газеты «Комсомольская правда», который пришел в госпиталь взять интервью, интересно рассуждал о том, кто сильнее – танк или человек, о том, останется ли пехота царицей полей и как победить на войне время и пространство. Они беседовали долго, Андрей Иванович надиктовал «Советы молодым бойцам. Как лучше громить фашистов на берегах Волги». Статью по цензурным соображениям печатать запретили, но мысли Андрея Ивановича были приняты во внимание Ставкой. В конце беседы корреспондент извинился, что занял у раненого генерала столько времени.

– Ну что вы! – ответил Андрей Иванович. – Если мои советы помогут молодым бойцам в битве с фашистами, то для этого и здоровья не жалко.

– Редакция газеты просила передать вам свои искренние пожелания, чтобы вы скорее залечили свои раны.

– Спасибо, только вряд ли я тут долго вылежу…

– Но вы же еще не можете ходить даже на костылях, – высказал свое сомнение корреспондент. – Притом врачи мне говорили…

Андрей Иванович, не дав ему договорить, с досадой ответил:

– А-а, врачи, врачи!.. Когда Россия кровью исходит, находиться вне армии… Я еще в Первой конной Деникина громил. И в эту войну, защищая Москву, воевал против танков Гудериана. Сейчас наши знания, знаете, как армии нужны! Мы должны не только выиграть войну с фашизмом, но и выиграть ее малой кровью. Я вам скажу по секрету… Наклонитесь-ка ко мне… Я каждый день учусь ходить с палкой. Врачей я уговорю, а вот как в Ставку прийти без палки?.. Доверят корпус или армию – поеду на Волгу фашистов бить. Мне кажется, что там начинаются главные военные события.

– До свидания, товарищ генерал-полковник. Желаю как можно быстрее возвращаться в строй.

– До скорой встречи в окопах у Волги, – ответил на прощание Андрей Иванович.

Так все и получилось. Андрей Иванович как в воду глядел. В волжскую воду.

Звонок из Кремля раздался в полночь 1 августа, а через три дня утром мы уже летели в Сталинград, сопровождаемые ястребками. В самолете нас было человек десять: А.И. Еременко, его адъютант Дубровин, другие офицеры, назначенные для работы в штаб, и я. Позже Андрей Иванович мне признался, что когда Каплан, главный хирург госпиталя, сказал, что одного его не отпустит на фронт, то Андрей Иванович настойчиво просил прикомандировать именно меня для оказания ему столь необходимой ежедневной врачебной помощи.

Пока летели, я думала о том, что город, освещенный именем Сталина, в опасности. Все знали, что враг действует на южном направлении, и чем дальше мы спускались на юг, тем более чувствовалась близость фронта. Большими и малыми группами пролетали наши самолеты, на дорогах сплошной лентой тянулись обозы, мчались автомашины, на красавице-реке Волге дымились пожары: одни угасали, другие только разгорались. Кто-то из пассажиров объяснил, что это горят нефтеналивные суда, зажженные авиацией противника.

Вот показались клубы черного нефтяного дыма, высокими столбами вздымающегося к небу. До них было еще далеко, но отличная видимость скрадывала расстояние.

– Это Сталинград! – сказал кто-то.

Солнце стояло еще высоко, когда после 4-часового перелета мы вышли из кабины самолета. Андрей Иванович поблагодарил летчика за прекрасный перелет и на машине товарища Хрущева отправился к нему на штаб-квартиру. Я здесь же, рядом. Машина быстро катила к центру города по улицам исторического города.

– Смотрите, – говорил Андрей Иванович, глядя в окно, – какая сухая, выжженная солнцем и огнем степь. Ровная, такая ровная, что здесь негде спрятать ни танк, ни пушку, здесь солдату негде укрыться. Воды почти нет. Да, настроение… ну, какое может быть настроение в дивизиях, отходящих под ударами противника?!

Подъехали к домику, где вместе жили и работали Н.С. Хрущев и командующий Сталинградским фронтом В.Н. Гордов. Андрей Иванович вошел в дом, попросив меня подождать на улице. Я села на лавочку. Вскоре за мной пришел порученец, пригласил к столу.

Здесь я впервые увидела Никиту Сергеевича Хрущева, члена Военного совета фронта, будущего главу Советского государства. Но тогда никто этого не знал.

Впечатление от встречи было очень приятным. Хрущев мне показался живым, подвижным, остроумным. Несмотря на усталость (он только что вернулся из поездки по армиям), Никита Сергеевич выглядел как-то озорно и все подшучивал над Марией Ивановной (личной официанткой, которую он привез с собой в Сталинград из Киева), которая хлопотала по хозяйству и носилась из комнаты в комнату:

– Смотрите, Мария Ивановна, не ударьте в грязь лицом перед новым командующим.

– Что вы, что вы, Никита Сергеевич, разве это возможно, – возражала она, всерьез принимая шутку Хрущева.

Андрей Иванович после дорожного туалета находился в отведенной ему комнате и сидел у стола, рассматривая карту Сталинграда.

– Чем занимаетесь, Андрей Иванович? – шумно спросил Хрущев, распахивая дверь.

– Занимаюсь топографией, изучаю местность.

За столом шли оживленные разговоры на военные темы между Хрущевым, Гордовым и еще кем-то. Андрей Иванович все больше молчал.

После легкого обеда работа закипела. Андрей Иванович ушел в кабинет Хрущева, где передал Гордову директиву о разделении фронтов, потом вызвал начальника штаба, от сбивчивого доклада и непродуманных предложений которого по действиям наших войск его просто бросило в жар. Хорошо, что я была рядом, потому что у него нога заныла, разболелась рана, надо было все обработать, поменять повязку. В комнате стояла страшная духота, в открытые окна не было никакого притока свежести, на улице просто пекло, температура воздуха почти 40 градусов, на небе ни облачка.

Интересно, что Андрей Иванович еще не вступил в командование, а к нему сразу, в первый же день потянулись люди и военные, и гражданские с множеством неотложных вопросов.

Сделав перевязку, я ушла, он мне даже «до свидания» не сказал. Я не обиделась, я все понимала, ведь обстановка была жуткая: самолеты с черными крестами хозяйничают в знойном небе, танковые колонны с черными крестами рвутся к Волге, а нужно срочно организовать новый фронт, продумать оборону города. Я слышала, как Андрей Иванович говорил собравшимся, что необходимы дисциплина и стойкость, исполнительность и требовательность, взаимодействие войск, армейская разведка, гибкость, маневренность. Всего уже не помню. Одним словом, он призывал штаб решить массу вопросов по восстановлению организованности в управлении армиями, чтобы достойно противостоять врагу.

Только на следующий день вспомнил Андрей Иванович обо мне. Меня вызвали из медсанчасти санитарного управления фронта, где я работала, к нему на перевязку.

В 20-х числах августа, через несколько дней после нашего приезда, в Сталинграде такое началось! Кто пережил тот день, тот его не забудет. Около шести часов вечера сплошной черной тучей налетели самолеты и началась бомбежка одновременно всего города. Горело все, все превратилось в развалины, по улицам невозможно было ни пройти, ни проехать. Люди не знали, куда им деваться, метались из стороны в сторону, кричали и стонали женщины и дети, стонали и кричали раненые мирные жители, ведь в городе у нас войск почти не было. Немцы прорвались через Дон. Волга горела, потому что самолеты ударили по нефтебазам. Нефть разлилась по реке, и Волга загорелась. Пристань горит, асфальт на тротуарах горит. Горящая нефть достигала блиндажей и штабов. Совершенно нечем было дышать от пыли, дыма и огня. И одновременно атакуют, несутся на город танки, сметая все своим огнем. Лето. Сорокоградусная жара. Три месяца не было дождей. Все, как порох, сухое. И город на пятьдесят километров вокруг запылал. Трудно представить, что происходило в те дни. Это был кромешный ад! И все последующие за этим месяцы, да-да, именно месяцы я воспринимала как сплошное военное действие. Постоянно, непрерывно раздавались взрывы. Я была поражена – это шло круглые сутки без перерывов. Вокруг все дымилось и горело, казалось, что земля и та горит. Многое я там видела, но в основном я слышала все эти звуки войны: страшный и нескончаемый гул стоял в воздухе, заглушая все остальные звуки, не позволял нормально разговаривать. Уши отказывались воспринимать грохот, порождавший постоянную мучительную боль. Все время что-то шипело и визжало, человеческие возгласы, пронзительные и долгие, тонули в этом хаосе звуков. Земля содрогалась от постоянных бесчисленных разрывов снарядов, мин и бомб, ходила волнами под ногами. Штабные блиндажи сотрясались, словно находились в центре мощного землетрясения, от взрывов все предметы смещались с места, как в каютах кораблей во время сильнейшей бури. Слава богу, что Андрей Иванович почти всегда был на КП или в войсках, потому что домик, в котором он жил, вернее, в котором он иногда ночевал, взлетел на воздух.

Одним словом, военные действия шли непрерывно в течение месяцев.

После войны мне довелось побывать на одном крупном металлургическом предприятии. Так вот огонь, дым, шум работающих станков в цехах этого завода – все это до боли в сердце напомнило мне Сталинград.

Казалось, что все живое должно было погибнуть в этом разбушевавшемся море огня и металла, что человеческие нервы бессильны выдержать подобное напряжение. Но сталинградцы выдержали, хотя выдержать было необычайно трудно.

Я впервые столкнулась с тем, что делают военные во время войны. Я увидела очень объемную, очень сложную и вместе с тем очень слаженную работу. Именно работу, потому что я не ощущала ни паники, ни отчаяния. Это была слаженная ежедневная и еженощная работа, каждый занимался своим делом. Но всякой работе необходим организатор, и, кстати говоря, я уже очень скоро почувствовала, что это относительное спокойствие, эта слаженность в работе, исключительная сосредоточенность людей на выполнении своих обязанностей – все это каким-то образом зависело от действий командующего.

Немецкая техника, выведенная из строя в ходе Сталинградской битвы

Я как женщина очень хорошо чувствовала, что даже когда Андрей Иванович отсутствовал, выезжая куда-то там на позиции, то его присутствие все равно ощущалось во всем. А уж когда он появлялся в штабе с собранной информацией, а это было обычно к концу дня поздно вечером, то все люди как бы замыкались на нем, они как бы сбрасывали напряжение своей работы на него. А он, обработав потом всю информацию, как волшебник какими-то своими указаниями переводил подчиненных ему людей на новый этап работы.

Вот, например, в знаменательный для Андрея Ивановича день 14 октября – это был день его 50-летия, были наиболее ожесточенные бои. Утром он получил много поздравлений: от Сталина, от Хрущева – по телефону, от писателя Ильи Эренбурга и других товарищей – телеграммы². Это его волновало, но еще больше волновало другое: очень тяжелое положение в 62-й армии Чуйкова, это был самый трудный участок в Сталинграде в эти дни. Андрей Иванович решил съездить к Чуйкову и на месте разобраться во всем, потому что оттуда приходили тревожные сообщения.

«Тов. Еременко 15.10.1942 г.

Противник, введя новые силы пехоты и танков, наступает на северную группу Горохова. Одновременно развивает удар на юг. 37-я и 95-я сд, всего 200 человек, не могут задержать противника, двигающегося на юг и выходящего на КП штаба армии и тылы 308-й сд.

Положение осложнилось. Оставаться дальше на КП невозможно. Разрешите переход КП на левый берег, другого места нет.

Чуйков, Гуров, Крылов».

«Тов. Чуйкову. 15.10.1942 г.

Оставаться на КП в Сталинграде…

Еременко».

«Военному Совету фронта 15.10.1942 г.

Дивизионная артиллерия на правом берегу огня прицельно вести не может. Доставка снарядов слабая… Прошу дивизионную артиллерию переправить на левый берег. Здесь оставить полковую и батальонную артиллерию.

Чуйков, Гуров, Крылов, Пожарский».

«Тов. Чуйкову 15.10.1942 г.

То, что находится из артиллерии на правом берегу р. Волги – должно остаться там.

Еременко».

Все в один голос отговаривали его от столь рискованной и опасной поездки.

– Везде сейчас опасно, – отвечал Еременко. – У нас на днях бомба разорвалась чуть ли не на КП. Троих – насмерть. А что было, когда наш командный пункт в Сталинграде находился… 17 октября в сопровождении офицеров на бронекатере, который, кстати сказать, пробивался любой пулей, Андрей Иванович отправился в смертельно опасное путешествие на правый берег. Он всегда появлялся в войсках в самый трудный для них период, чтобы ободрить и поддержать людей.

Все десять километров по реке они шли под вражеским огнем. А потом еще пешком более 4 км по берегу и тоже под обстрелом. Некоторые из сопровождавших были убиты или ранены. Идти по искореженной, изрытой воронками набережной было трудно даже здоровому человеку, а уж Андрею Ивановичу с его больной ногой, на которую он хромал, вообще ходить было тяжело.

После переговоров с Чуйковым, Крыловым и командирами дивизий – в обратный путь. Опять шествие по развалинам, опять переправа через Волгу под свинцовым дождем. И на этот раз все обошлось благополучно.

Я помню то напряженное чувство, которое охватило всех работников штаба, и то нетерпение, с которым они ожидали возвращения командующего. У меня так просто замирало сердце, и когда Андрей Иванович вернулся, я ему сказала о своем страхе. Он мне ответил: «А тем солдатам, которые там воюют, разве не страшно? Ведь для них приезд командующего к ним на позицию – это большое подспорье. Это добавляет им уверенности в нашей победе». И действительно, я представляю себе тех измученных боевыми действиями бойцов, которые, узнав о приезде на их позиции командующего фронтом, с еще большей силой осознали, что все идет по плану командования, что враг обязательно будет остановлен.

Конечно, оценить значимость обороны Сталинграда я не могла тогда, равно как и дать анализ военным действиям, назначениям. Но я прекрасно понимала и видела, что мозгом этой работы был Андрей Иванович Еременко. Признаюсь и повторю, что было просто страшно из-за непрерывного воздействия огня противника, но люди работали, я это видела. Андрей Иванович умел сбрасывать их напряженность, ставил новые задачи, как бы расставлял все на свои места. Так было всегда. Он был решительным и умным руководителем, в нем чувствовалась глубинная уверенность, он был настоящим мужчиной, и я думаю, что это было одной из главных причин, почему я к нему потянулась. Я стала на него смотреть другими глазами.

Никита Сергеевич Хрущев был очень общительным и обходительным человеком. Всегда весел, с шутками, с анекдотами. Он одинаково добродушно разговаривал и с генералами, и с простыми солдатами. Когда он появлялся в штабе и встречал меня, то обязательно говорил самые милые комплименты. И даже мог ручку поцеловать. Он считал меня самой красивой девушкой. «Нинушка, – скажет, бывало, – что-то у меня горло побаливает, посмотри».

Я ведь была постоянно в штабе или на КП в ожидании Еременко, который непрерывно пропадал в войсках, на передовой. А его ноге ведь нужен был покой для лучшего заживления ран, но покоя не было ни днем, ни ночью, так что рана не только не заживала, а напротив, она постоянно воспалялась. Даже через толстый слой марлевой повязки иногда просачивался гной. Температура у Андрея Ивановича вечно была повышена (37,7 – это обычно, а когда напряжен, а напряжен он был постоянно, – 39 градусов). Рубашки расползались от пота. Да, работа командующего – это работа в постоянном накале, в невероятном напряжении всех физических и душевных сил. Так что я постоянно обрабатывала и перевязывала, перевязывала и обрабатывала, обтирала все тело холодной водой.

Хрущев при Андрее Ивановиче становился серьезным, всегда внимательно слушал все, что говорилось, никогда не возражал, говоря, что он не военный человек, что для него главное – боевой дух войск.

Андрей Иванович, конечно, относился к нему уважительно. Он понимал, что Хрущев по своим обязанностям должен информировать «верхи», доносить о любых неблагополучных делах. Но тем не менее Андрей Иванович подчеркнуто старался посвящать Никиту Сергеевича во все детали обстановки на фронте, обсуждать с ним даже самые незначительные свои замыслы по организации боевых действий. Он хотел видеть в Хрущеве своего соратника. И мне кажется, оба они хорошо играли свои роли. Правда, как-то раз, когда мы были одни, и я в очередной раз перевязывала ногу Андрею Ивановичу, он не выдержал и признался мне.

Дело в том, что фронт нас очень сблизил, вернее сказать, та ужасно напряженная обстановка на фронте, и Андрей Иванович иногда в разговорах со мной становился откровенным, чего раньше никогда не было.

Так вот, в тот раз он мне сказал:

– С этим Хрущевым надо что-то делать. Иногда его политические и идеологические замашки вредят общему делу. Вот мы с ним обсудили в доверительной беседе очень серьезный вопрос о наших планах на ближайшее будущее, а он вышел за дверь и сразу начал хвастаться: «Вот мы сейчас решили… мы им покажем… мы такой немцам сюрприз приготовили…» И потом без остановки своим пропагандистским голосом трезвонил об этом всем и каждому вплоть до рядовых солдат в окопах.

Потом, когда мы с Андреем Ивановичем находились в Грузии, где он подлечивал ногу, он мне рассказывал, что ему в Сталинград звонил Сталин и говорил грубые вещи о Хрущеве. Андрей Иванович сказал тогда, что он не поддержал эту линию разговора со Сталиным, потому что почувствовал, что Сталин не столько втягивает его в какие-то нехорошие комбинации, сколько предупреждает о необходимости осторожных отношений с Хрущевым.

Андрей Иванович тогда сказал:

– Я сначала подумал, что Сталин хотел своим звонком подтолкнуть меня к тому, чтобы написать донос на Хрущева. Но сейчас я думаю, что это не так. Для Сталина все-таки важнее было в первую очередь дело. А Никита Сергеевич своими сообщениями наверх не прояснял боевую ситуацию на фронте, а затуманивал ее какими-то несущественными мелочами.

Вообще Андрей Иванович к политработникам на фронте относился по-разному. По большей части они его раздражали своей совершенной некомпетентностью в военных вопросах.

Вообще Андрей Иванович старался о политике и высших руководителях особо не рассуждать. Для него политика была сферой постоянных интриг, от которых его коробило. А они, интриги, играли в его судьбе довольно коварную и существенную роль.

Из всех политических руководителей нашей страны он однозначно позитивно признавал только Сталина, прежде всего, как он говорил, за «прозрачность» его решений. По словам Андрея Ивановича, которые он нередко произносил, особенно в конце 60-х годов, когда работал над мемуарами, Сталин, конечно, был диктатором, но его стремления и цели были четкими и понятными и совпадали с чаяниями народа. Народ любил его и верил ему.

Когда Сталинградская битва закончилась Андрей Иванович по его просьбе был отправлен на лечение в связи с обострением прежнего ранения в ногу. Мы приехали в Цхалтубо в Грузию в санаторий, нас встречали руководители республики с какой-то особенной искренней радостью и теплотой. Они поместили Андрея Ивановича и меня в санаторий, но не просто в санаторий, а в особняк, специально построенный для Сталина; правда, Сталин им никогда не пользовался, потому что никогда не приезжал туда.

И вот там с Андреем Ивановичем стали происходить удивительные на мой женский взгляд вещи. Дело в том, что он был страшно измотанным, изможденным и усталым после Сталинграда. К тому же нога находилась в ужасном состоянии. Но постепенно отдых и лечение начали сказываться. Грузины народ прекрасный, радушный. Они уважали Андрея Ивановича, старались повкуснее накормить, напоить, вина грузинские подавали самые изысканные: «Киндзмараули», «Ахашени», «Цинандали», «Хванчкару». За период лечения мы очень привыкли к грузинской кухне. Особенно Андрею Ивановичу были по вкусу пресные лепешки с начинкой из сыра – «хачапури», он всегда заказывал на завтрак именно хачапури. Приносили всегда свежие, горячие, только что из печи. Кофе никогда не пил, только чай и обязательно полстакана красного вина за завтраком и ужином, так как его убедили, что от этого вина кровь улучшается, а ведь он крови потерял очень много. К завтраку он обычно выходил в халате, наброшенном на пижаму. Еще ему нравилось блюдо под названием «сациви», это отварная курица под соусом из грецких орехов. Вкусно, пальчики оближешь. После завтрака мы отправлялись на процедуру – принимать ванну, он для ног, я – для рук, потому что от постоянного соприкосновения с дезинфицирующими растворами кожа на моих руках иссушилась и потрескалась, к тому же еще и ногти испортились, стали расслаиваться и ломаться. Приняла я и несколько ножных ванн. Дело в том, что как-то в начале ноября в Сталинграде мне пришлось участвовать в эвакуации раненых с правого берега. Волга к тому времени уже почти замерзла, были целые участки льда. В то время как мы вместе с ранеными перебирались на плоту через реку, немцы усилили обстрел, и один снаряд разорвался рядом с нами. От взрыва меня ударило о плот, довольно сильно поранило ногу и сбросило под лед. Я едва не утонула, потому что нога отказала, а намокшая одежда тянула вниз. К счастью, кто-то – не знаю кто – вовремя протянул мне руку и тем самым спас. Но ударенная и обмороженная нога потом еще долго болела. Отсюда и необходимость ножных ванн.

После процедур мы обязательно отдыхали. В Цхалтубо был просто рай: вкусная, здоровая пища, удивительное вино, целительные источники, воздух, – все это помогло реабилитации после ранений, вернуло силы и здоровье; да и лечение пошло на пользу. Здоровье начало поправляться, и Андрей Иванович все больше стал сосредотачиваться на осмыслении Сталинградской битвы. Он не только вспоминал и пытался обобщить свои воспоминания, но и много читал, а читал он газеты, которые освещали события в Сталинграде осенью и зимой 1942 и начала 1943 годов. Подшивки этих газет он специально попросил у грузинских товарищей, и они ему их привезли.

Насколько я понимала, ему было очень важно соединить свои впечатления от боевых действий в Сталинграде с тем восприятием общества, которое отражалось на страницах газет в течение всего периода Сталинградского сражения. И вот в какой-то момент я почувствовала, что Андрей Иванович стал другим. Это случилось как-то вдруг, внезапно. Он весь преобразился, можно даже сказать, расцвел. Он много со мной разговаривал, ведь, по существу, я была единственной постоянной его собеседницей. И из этих разговоров я поняла, что произошло – он почувствовал себя в полной мере счастливым. Он понял, что произошло. Понял это в полной мере, всесторонне. Ведь когда там, в Сталинграде, шли бои, и Андрей Иванович почти сутками следил за их ходом, направлял, исправлял ситуации, отдавал распоряжения, т. е. руководил, – то для него это была работа. Повседневная, сложная, но работа. А когда он попытался осмыслить ее уже по прошествии какого-то времени, то он увидел, что Сталинградская битва была последним испытанием нашего народа на прочность. И наши солдаты и все, кто работал по обеспечению фронта в тылу, это испытание выдержали. И не просто выдержали, а победили. И когда битва была завершена, уже ни у кого не осталось сомнений в том, что произошел перелом и в нашей Отечественной войне, и во всей Второй мировой войне, да можно сказать, и в Истории. Все это Андрей Иванович вдруг осознал и понял, что ему выпала редчайшая или, как сегодня говорят, уникальная возможность стать сопричастным такому великому историческому событию. И мне кажется, что он почувствовал огромное облегчение, когда понял, что его долг перед человечеством, тот долг, который возлагается на человека с момента его рождения, ему удалось выполнить. Ведь человек, вступая в мир, настоящей личностью становится тогда, когда совершает нечто значимое для других людей. Но такая удача выпадает очень немногим людям. Говорят, что для этого нужно оказаться в нужном месте и в нужное время. Наверно, это так. Но ведь и человек, который попадает в это нужное место и в нужное время, должен соответствовать этим обстоятельствам.

Я уверена, что вот именно там, в Цхалтубо, Андрей Иванович пришел к четкому пониманию, что в том массовом героизме, которое проявляли наши солдаты в сражении под Сталинградом, есть и доля участия и его самого. Собственно говоря, иначе и нельзя было подходить к оценке этой ситуации. Ведь Андрей Иванович в Сталинграде был не только одним из воинов, но он был командующим всеми войсками. И от его действий, конечно, немало зависело.

Нина Ивановна Гриб (Еременко).

Цхалтубо. 1943 г.

После войны уже появилось немало всевозможных работ о Сталинградском сражении. Везде писали, что Сталинград сломал хребет фашистскому зверю, послал в нокаут военную машину Германии, переломил ход Второй мировой войны и т. д. Кстати сказать, у нас дома среди архивных документов Андрея Ивановича есть альбом, в котором собраны высказывания наших и иностранных государственных деятелей, ученых, прессы о Сталинградском сражении, а также письма немецких солдат и младших офицеров, где эта же мысль проходит красной нитью³.

Более того, все, что происходило в Сталинграде, наглядно проявилось в послевоенной встрече Андрея Ивановича с фельдмаршалом Паулюсом, о ней тоже можно прочитать в наших архивных материалах, будет интересно. Во время этой встречи Паулюс вторично признал свое поражение от советских войск и противостоящего ему советского военачальника, генерала Еременко А.И.

Но ведь есть еще одно очень важное следствие героической обороны Сталинграда. Андрей Иванович сказал тогда, а мне это врезалось в память на всю жизнь:

– Массовый героизм наших солдат под Сталинградом сделал ясным одно: теперь ни у кого, ни у солдата, ни у военачальника, ни у советских войск, ни у союзников нет больше морального права не быть героями.

То, что происходило с Андреем Ивановичем, естественно, не могло меня оставить равнодушной. Взволнованность его была настолько сильной, а он, действительно, был настолько эмоционально возбужден, что стал даже говорить стихами. Вы представляете, 50-летний генерал, только что прошедший через месяцы напряженной боевой обстановки, словно 20-летний юноша, вдруг начал писать стихи, и не просто стихи, – он написал целую поэму о Сталинградской битве. Видимо, ощущение того, что ему удалось осуществить самое главное дело его жизни – именно это не позволяло его душе говорить прозой.

Ну и каково было мне, молодой неопытной девушке 20 лет, оказаться не вовлеченной в этот взметнувшийся вихрь эмоций? Конечно, еще во время Сталинграда у меня начала появляться к Андрею Ивановичу чисто женская симпатия как к мужчине, но та атмосфера, которая возникла в Цхалтубо, заставила меня посмотреть на него не только глазами женщины. Я в нем увидела исключительно интересную личность, незаурядного, выдающегося человека. У меня о нем сложился образ, далеко выходящий за пределы всех моих тогдашних представлений о жизни. Конечно, я оказалась полностью покорена им. Я думаю, что для женщины важнее не столько то, чем конкретно занимается избранный ею мужчина, сколько то, как он сам воспринимает свое дело. Одним словом, я влюбилась. Нет, лучше сказать, я полюбила этого человека и была ему безрассудно благодарна за то, что он меня вовлек в свою счастливую взволнованность и тем самым окрылил меня на всю оставшуюся жизнь.

Что сказать о дальнейшем? Мы поженились. Я родила ему троих детей: двух сыновей и дочь. До самой кончины Андрея Ивановича меня не покидало чувство близкой причастности к великому человеку.

Если одной фразой охарактеризовать личность Андрея Ивановича: он был абсолютно военным человеком, для которого военная служба Родине была не профессией, а образом жизни. В те времена мы все жили с ощущением, можно сказать, монархическим к Сталину. Все воспринимали его как Хозяина. Но, наверно, он и был Хозяином по существу. И поэтому служение Родине Андрей Иванович понимал и как служение Сталину. Это сегодня легко давать Сталину такие определения как тиран, безжалостный диктатор – многое изменилось. А в то время в Сталине действительно видели Хозяина. И, наверно, дело не только в пропаганде. Народ просто так не обманешь. Я помню, как люди плакали, узнав о его смерти. И такое представление о руководителе страны, как о Хозяине, уже не возникало в связи с Хрущевым, Брежневым, Горбачевым, а уж тем более с последующими лидерами.

Андрей Иванович вообще старался не задумываться над политическими вопросами. Он знал и о массовых репрессиях, в том числе и среди военных, и о страшном голоде на Украине в начале 30-х годов. Но, задумавшись об этих страшных вещах, можно было сойти с ума. Поэтому он сосредотачивался на своей профессиональной работе, исходя из того, что четко выполненное дело, которым он занимался, идет на пользу Родине. В этом он не сомневался. Сталин не был в его глазах предателем, предателем интересов народа. Мне приходилось часто слышать от Андрея Ивановича уже в послевоенные годы после смерти Сталина, как он говорил о каких-то действиях советских руководителей: «Вот Сталин не допустил бы подобного предательства».

Командирский стиль Андрея Ивановича формировался именно из-за хорошего знания всех нужд бойца. Ведь он сам начинал военную службу еще в годы Первой мировой войны простым солдатом. Именно с тех пор, как говорил мне очень часто Андрей Иванович, у него сложилось твердое убеждение, что солдат на поле боя воюет за свою жизнь. И поэтому его не надо ни воодушевлять, ни понукать, он сам в ситуации, когда его жизнь находится под угрозой, найдет наилучшее решение для выполнения своей боевой задачи. Поэтому солдата не надо гнать в бой, ему надо помогать воевать. А чем помогать? Андрей Иванович говорил так: солдат должен быть одет, обут, накормлен, вооружен и обучен. Да, да, именно обучен. Это Андрей Иванович считал главнейшим. Даже в период напряженных боевых действий находил время и возможность для проведения учений тех частей, которым предстояло вскоре участвовать в бою. «Доверяйте солдату, – все время говорил Андрей Иванович подчиненным командирам, – но при этом ваша самая важнейшая задача помогать ему, помогать ему артиллерией, авиацией, танками, саперами, своевременным подвозом боеприпасов и пищи и т. д.». Это было вообще жизненное правило Андрея Ивановича. Он даже мне по отношению к нашим детям очень часто говорил: «Прежде чем взыскивать, сначала научи».

Андрей Иванович был генералом, и между ним, как генералом, и солдатами была большая дистанция, которую заполняли подчиненные ему командиры. И вот именно они, по убеждению Андрея Ивановича, должны были по-отцовски заботиться о своих солдатах. Поэтому если ему во время его поездок по позициям встречались неухоженные, голодные простые бойцы, то он не разыгрывал перед ними спектакля о своей отеческой заботе о них. Он поручал своему адъютанту вызвать к нему на определенное время непосредственных командиров этих бойцов, и вот им-то он уже «вламывал» по первое число, и им уже приказывал устранить недостатки к такому-то времени, причем потом через кого-то обязательно проверял исполнение. Таков был его стиль как генерала, как командующего, кстати говоря, не только в военное, но и в послевоенное время.

Семья Еременко. Новосибирск. 1950 г.

Почему имя Еременко не так часто на слуху, как, скажем, имена Жукова, Конева, Рокоссовского, Чуйкова? Если говорить о Жукове, то здесь совсем особая история. Конева он всегда уважал, в Рокоссовском тоже отмечал незаурядные полководческие качества, а Чуйкова после Сталинграда ставил очень высоко, постоянно подчеркивал его упорство, его независимость как военного командира, его способность к самостоятельным неожиданным решениям. А вот у Андрея Ивановича и Георгия Константиновича отношения не сложились еще с 30-х годов, с предвоенного времени. Между ними возникла какая-то обоюдная неприязнь, которая проходила сквозной нитью через все отношения этих двух людей до самого конца. Дело в том, что Жуков и Еременко представляли собой два разных типа советского военачальника. Жуков обладал очень сильными волевыми качествами, но укреплял свою волю за счет, так сказать, политической подпитки, за счет своей постоянно поддерживаемой и тщательно оберегаемой им самим близостью к руководству страны и прежде всего к Сталину. Искусство военачальника он, видимо, старательно соизмерял, даже подчинял политическим интересам Верховного главнокомандующего, каковым был Сталин. Отсюда возникал его, как сегодня говорят, имидж волевого, всесокрушающего полководца, который он сам демонстрировал открыто, напоказ. Но вся кухня, где готовился этот имидж, абсолютному большинству людей была не видна и поэтому не понятна. А Еременко знал Жукова и оценивал его с точки зрения сугубо военного человека. И для педантичного, чуждого по своей сути политических интриг Андрея Ивановича образ Жукова наполнялся совершенно иным содержанием. Для Еременко, который знал Жукова еще до войны и с военно-профессиональной точки зрения подмечал в нем, как ему казалось, многочисленные недостатки, подобный тип военного руководителя (несомненно, волевого, но не всегда компетентного) не мог вызвать вот такого полного бездумного признания. Если бы Андрей Иванович был более гибким, дипломатичным, то основания для конфликта бы не было.

В конце концов, в таком грандиозном явлении, как война, и политика, и военное искусство находятся в неразрывной связи. Поэтому в Великую Отечественную войну для нашей страны нужны были все: и такие как Сталин, и такие как Жуков, и такие как Еременко. И кстати, несмотря на свою неприязнь к Георгию Константиновичу, Андрей Иванович вполне отдавал себе отчет в том, что если для воюющей страны нужен был такой убедительный символ общего политического руководства, как Сталин, то и для чисто военных сражений нашей армии против фашистских войск также нужен был символический военный руководитель, каковым и стал Жуков. И не случайно, что когда в 1957 году Хрущев из-за каких-то там своих политических соображений снял маршала Жукова с поста министра обороны страны и отправил его в полную опалу, то Андрей Иванович, говоря мне об этом, взволнованно и возмущенно заметил: «Уж если воплотили в Жукове образ победоносного героя войны, то и относиться к нему нужно с должным уважением».

Из дневников Андрея Ивановича очень отчетливо следует, что он, пожалуй, единственный из командующих фронтами на заключительном этапе войны не стал маршалом. Более того, за Сталинградскую битву, и прежде всего за ее оборонительную часть, т. е. самую напряженную и самую ответственную, Еременко вообще не получил никаких наград, кроме ордена Суворова 1-й степени, как и многие другие, ни более высокого воинского звания, ни вполне заслуженного звания Героя Советского Союза. И записи в дневниках явно свидетельствуют, что за этим он угадывал происки именно Жукова, успешные из-за его близости к Сталину.

Несомненно, какие-то нелестные для Андрея Ивановича оценки его деятельности из уст Жукова на заседаниях Ставки звучали. Но в реальной жизни, а тем более во время войны, для объяснения каких-то вещей, для их понимания нужно было, прежде всего, чувствовать и общую атмосферу, и характеры конкретных живых людей.

Оборона под Сталинградом продолжалась более четырех месяцев, три с половиной из которых этой обороной руководил Еременко. Для защитников Сталинграда, а я, простая медсестра, в тот период тоже была одной из защитниц, там был настоящий ад! Мы огорчались из-за каждого метра, отданного врагу, и радовались каждому метру, отвоеванному у врага, – такое было ожесточенное, ужасно кровопролитное противостояние. Я же почти все время находилась в штабе и своими глазами видела, как неимоверно тяжело приходилось Андрею Ивановичу и его подчиненным командирам организовывать боевые действия наших войск, удерживать оборону города. Боеприпасов было мало, авиации было мало, в дивизиях, в которых по штату должны были быть тысячи человек, оставалось всего по сотне бойцов. Было безумно трудно защищаться, немцы были и многочисленнее и гораздо лучше вооружены. Натиск их был беспрецедентным. Ведь Гитлер очень хорошо понимал чрезвычайную важность захвата Сталинграда. Он даже генералу Паулюсу присвоил звание фельдмаршала, чтобы подчеркнуть эту важность. И вот, несмотря на такой натиск, Сталинградский фронт не сдавался. Все, и солдаты, и их командиры, стояли насмерть. Поэтому для защитников Сталинграда и для Еременко как их организатора и руководителя каждый день, даже каждый час, когда оборона не сдавалась, был победным! А из Москвы, из Ставки, из окон Кремля ситуация выглядела по-иному. Там накапливалось раздражение и недовольство тем, что затягивалась оборона города. Достаточно было одной реплики: «Что-то Еременко необоснованно тянет с разгромом противника, целые месяцы тянется эта канитель», – чтобы эти слова вызвали гневную реакцию Сталина. Я своими глазами видела, как радовался Андрей Иванович после телефонного разговора со Сталиным, в котором тот тепло поздравил его с днем рождения и сказал, что хорошо понимает критический характер положения на Сталинградском фронте. А буквально за неделю до этого я видела слезы на глазах у Андрея Ивановича, когда он читал директиву из Ставки за подписью Сталина, в которой руководство войсками, обороняющими Сталинград, Сталин оценивал как совершенно неумелое. Вот такую неоднозначность оценок Сталина, конечно же, нельзя рассматривать как результат перепада его настроения. Кто-то там наверху умело формировал эти настроения, и одним из этих «кто-то» вполне мог быть Жуков.

Общая же оценка Сталиным действий Еременко как командующего Сталинградским фронтом прозвучала в телефонном разговоре с Андреем Ивановичем уже после битвы. «Мы, – сказал Сталин, – понимаем, что вы сделали невозможное. Страна вас за это никогда не забудет». На фоне этих слов любые происки и интриги там, наверху, выглядят мелкими.

После Сталинграда Андрей Иванович очень переживал, что не получил звания Героя Советского Союза, пока в полной мере не почувствовал, что в действительности произошло под Сталинградом. Он, как и многие тысячи советских солдат, стал Героем Сталинграда, а звание Героя Сталинграда, я думаю, выше звания Героя Советского Союза. Советский Союз ушел в историческое прошлое, а Сталинград остался неоскверненным.

Наша армия, наш народ, практически каждый человек в то время совершал сверхчеловеческие подвиги, и у каждого, наверно, был такой крайне критический, переломный момент, как «свой Сталинград». Но все-таки настоящий Сталинград был один!

Такое уважительное отношение к Еременко проявляли многие известные люди той эпохи. Никогда не забуду, как тепло относился к мужу югославский лидер Иосип Броз Тито. Он часто приглашал нас к себе в гости. Эти встречи были очень теплыми, частенько мужчины вместе охотились. Тито любил повторять, что без Еременко не было бы разгрома немцев под Сталинградом, а без Сталинграда не было бы Югославии. Помню, как однажды приезд в Югославию совпал с юбилеем нашей свадьбы. Тито устроил нам шикарный прием, подарил Андрею Ивановичу золотой портсигар, всем нашим детям – золотые швейцарские часы, а мне его жена Йованка преподнесла серьги и браслет из крупных кораллов в золотом обрамлении. Я немного даже растерялась, а Тито мне сказал: «Когда у Вас будет золотая свадьба, вместо них (он показал на кораллы) будут бриллианты».

Подарки от Иосипа Броз Тито: портсигар, серьги и браслет. Югославия. 1967 г.

Меня всегда поражало то, что волею судьбы Андрей Иванович умер в этот день начала контрнаступления под Сталинградом. Это совпадение как бы лишний раз подтверждает, что оборона Сталинграда стала для Андрея Ивановича главным и высшим достижением жизни. И то, что он скончался именно 19 ноября, показывает, что в этот день 62 года тому назад он выполнил свой долг перед Историей и в этот же день спустя 28 лет он подвел итоги своего жизненного пути.

Н. Еременко

Сентябрь 1997 года