Казалось бы, нарком просвещения Луначарский не должен был иметь прямое и непосредственное отношение к архитектуре, однако факты, собранные ниже, свидетельствуют об обратном. Приведем их для лучшего понимания эпохи и места в ней «человека-оркестра», как иногда называли Луначарского.

31 октября (13 ноября) 1917 г. Петроградский ВРК выдал удостоверение, свидетельствующее, что «А.В. Луначарский является полномочным народным комиссаром по просвещению и членом правительства Российской Республики», и предписывающее «беспрепятственно пропускать гражданина Луначарского всегда и всюду». Через несколько дней подобное удостоверение подписал Ленин, Луначарский заказал изготовление печатей с показательными надписями «Народный комиссар» и «Народный комиссар по просвещению и ведомству дворцов и музеев Республики». Отметим, что нарком сразу видел свою миссию в том числе и в делах «по ведомству» дворцов и архитектуры.

2 (15) ноября Луначарский, получив искаженную информацию о якобы огромных разрушениях в Московском Кремле в ходе революционных боев, обратился в Совнарком с письмом о выходе из него. Дело заключалось в тех преувеличенных слухах, которые отразил в своей книге американский писатель Джон Рид: «Они бомбардируют Кремль!» Эта новость почти с ужасом передавалась на петроградских улицах из уст в уста. Приезжие из «матушки Москвы белокаменной» рассказывали страшные вещи. Тысячи людей убиты. Тверская и Кузнецкий в пламени, храм Василия Блаженного превращен в дымящиеся развалины, Успенский собор рассыпается в прах, Спасские ворота Кремля вот-вот обрушатся, дума сожжена дотла»[519].

По имеющимся в исторической литературе данным, Луначарский якобы, заявляя о своей отставке, разрыдался на заседании Совнаркома и выбежал из комнаты с криком: «Не могу я выдержать этого! Не могу я вынести этого разрушения всей красоты и традиции…» На самом деле 2 ноября заседания СНК не было. А была довольно резкая беседа с наркомом Ленина, который убедил наркома, взявшего в этот же день заявление об отставке назад.

Этот инцидент Луначарский вспоминал в 1929 г. в дни пятилетия со смерти Ленина: «В свое время я был страшно удручен опасностью, которая грозила некоторым бесценным архитектурным памятникам во время войны, пускавшей в ход артиллерию на площадях и улицах столиц. По этому поводу у меня произошел с Владимиром Ильичом длинный и не лишенный драматизма разговор. Доказывая мне, что величайшая, принципиальнейшая из войн, война классовая никоим образом не может рисковать своим успехом из-за пощады каких бы то ни было ценностей прошлого или настоящего, Владимир Ильич, сам взволнованный тогда разговором, сказал мне, между прочим: «Как же это вы-то, вы, который более других стремитесь вдуматься в великолепное будущее, открывающееся перед человечеством, как же вы не понимаете, что социалистический строй создаст такие здания и такие культурные сокровища, перед которыми все нынешние окажутся пустяками. Никто не говорит, что надо вдрызг разрушать культуру прошлого, она должна послужить опорой для будущего. От прошлого социализм не отречется, и музеи, и памятники существовать будут. Но разве можно хоть на минуту установить какое-нибудь равенство значения между всем, что создано в хаотический период классовой истории человечества, и тем, что оно создаст в бесклассовый социалистический период своей истории?»…Я совершенно ручаюсь за точность передачи мыслей тов. Ленина»[520].

Никольские ворота Кремля после обстрела во время революционных событий в Москве в октябре – ноябре 1917 г.

Что касается разрушений в Москве, то Луначарский при посещении столицы в начале декабря 1917 г., единственный раз в этом году всего на три дня, специально изучил этот вопрос и пришел к выводу о явной преувеличенности слухов. Впоследствии нарком лично занимался вопросами ремонта и реставрации кремлевских зданий, смягчая «грехи» первых дней революции. Уже 4 января 1918 г. он вынес на рассмотрение СНК под председательством Ленина вопрос «Починка Кремля», и на следующем заседании СНК 14 января было принято решение об ассигновании средств на ремонтные работы, которые в связи с переездом в Москву правительства еще более ускорятся. А 5 января 1918 г. нарком подписал распоряжение об объявлении Московского Кремля собственностью республики, что предполагало особую ответственность за сохранность сооружений, памятников, соборов и монастырей на его территории: «Все находящиеся в пределах Московского Кремля сооружения, памятники искусства и старины, независимо от принадлежности их или нахождения в пользовании того или иного ведомства или учреждения, включая сюда церкви, соборы и монастыри – составляют собственность Республики. Никакие перестройки или переделки, исправления и реставрации не могут быть производимы в них без надзора и контроля Московского художественного совета…»

Заниматься новоиспеченному наркому было чем. «Подумай, что это за какая-то прямо нелепая сказка, – писал он жене 16 (29) ноября 1917 г., – ведь я фактически заведую всеми дворцами царей, всеми музеями, а придется – всеми государственными театрами и стать во главе культурной работы во всей стране. И все понемногу налаживается, но мое личное отношение с министерствами очень симпатичное, и многое заставляет думать, что я-таки упрочусь и превращусь в совершенно правильного «министра». Пока – хлопот полный рот»[521].

Нарком, закрывая глаза на критику с разных сторон и ужасы революции, нацелился на серьезную культурную работу. И ровно через месяц после Октябрьского переворота он признался жене 25 ноября (8 декабря): «Пока тучи рассеиваются… Некогда отдохнуть. Но я с гордостью могу сказать, что, если страшная напасть прошла стороной – тут и моего меду капля есть. Злились на меня правые ужасно за мое «адвокатство»! Будировали и левые за половинчатость, а в результате и те и другие сознают, что мы удержали их в горячий момент от роковых ошибок…»[522] Луначарский был в то время, по его словам, «страшно исхудавшим» и уставшим (по характеристике Джона Рида, видевшего его в то время, это был «худощавый, похожий на студента, с чутким лицом художника» человек)[523].

Примеры вандализма в те первые дни новой революции, в том числе в отношении архитектуры, принесли не только события в Москве, чуть не окончившиеся отставкой наркома, но и захват Зимнего дворца с последовавшими событиями в Петрограде в дни Октябрьского переворота.

6 ноября 1917 г. в «Известиях» был опубликован приказ по бывшему Министерству двора за подписью Луначарского и председателя Военно-революционного комитета И.С. Уншлихта, в котором объявлялось: «а) с сего числа Зимний Дворец закрытым для всякого рода частных посещений, впредь до окончания работ Художественно-Исторической Комиссии, занятой описью и приемкой находящихся во дворце предметов, б) искреннюю благодарность помощнику начальника дворцового управления князю Ратиеву за самоотверженную защиту и охранение народных сокровищ Зимнего Дворца в ночь с 25-го на 26-е октября 1917 г., а также благодарю тех из дворцовых служителей, кои в эту ночь были и оставались на своих постах, охраняя общенародное достояние дворца…»[524]

Перед нами «прелюбопытный» документ, свидетельствующий и об угрозе «народным сокровищам» со стороны революционной стихии, и о защите этих сокровищ «дворцовыми служителями». А дело было так, что во время и после штурма Зимнего дворца «распоясавшиеся» красногвардейцы, солдаты и матросы начали «громить» дворец, ломая и переворачивая все подряд, и только усилиями «старослужащих» были спасены основные реликвии дворцового ансамбля. Главную роль в этом сыграл… полицмейстер Зимнего дворца и заместитель начальника дворцового управления князь Иван Дмитриевич Ратиев (Ратишвили), который еще в дни Февральской революции спас Зимний дворец от разгрома и кровопролития, когда добился вывести из него войска. В октябрьские дни Ратиев вместе с дворцовыми гренадерами перенес наиболее ценные предметы в бронированную кладовую, а когда опасность миновала, он передал их большевикам. Сразу после переворота Художественно-историческая комиссия при Зимнем дворце осмотрела помещения и зафиксировала разрушения, произведенные толпой. Тогда было отмечено, что «политическая ненависть занимала здесь гораздо более значительное место, чем жажда грабежа… Похоже, что толпа вдохновлялась духом мести, который временами преобладал над жаждой наживы».

Квартира самого Ратиева в Зимнем была почти полностью разграблена, из нее исчезли свитки и старинные книги, которые он долгое время собирал. Вскоре полицмейстер дворца был отстранен от своей должности как «социально чуждый элемент». И хотя та самая «охранная грамота» Луначарского и Уншлихта не раз помогала Ратиеву (в 1924 г. его и членов его семьи арестовали, приговорили к 5 годам лагерей, но все-таки заменили лагерь ссылкой), в 1938 г. он был все-таки расстрелян[525].

Важно, что созданная по инициативе Луначарского Художественно-историческая комиссия была призвана произвести прием и опись наиболее ценных предметов искусства для их каталогизации, а также передачи разным музеям Петрограда не только в Зимнем дворце, но и во всех дворцах и помещениях, входивших в управление бывшего Министерства двора. В том же извещении в «Известиях» от 6 ноября 1917 г. этой комиссии предписывалось: «По дворцам Петрограда, Царского Села, Гатчины и Петергофа прошу продолжать начатую работу по проверке, описи, приемке дворцового имущества и составлению художественно-исторического каталога всех выдающихся… предметов, находящихся в Зимнем дворце и др. государственных дворцах Петроградского района, при участии Правительственных комиссаров т.т. Ятманова, Мандельбаума и Игнатова». Луначарский долгое время лично контролировал всю эту работу и, по воспоминаниям современников, даже водил тогда одновременно экскурсии по залам дворца в Павловске. 11 ноября он провел в Зимнем дворце «совещание по искусству всех комиссаров придворных дворцов… для выяснения вопроса об управлении и сохранении дворцов», уже тогда предложив создать «особый Государственный Совет по искусству».

Что касается Зимнего дворца, то по распоряжению ВРК та же самая комиссия под личную ответственность Луначарского была уполномочена 5 ноября «производить розыски похищенных из Зимнего дворца ценностей в ломбардах, на рынках, у антиквариев с правом отбирать эти вещи, доводя об этом каждый раз до сведения Воен. – рев. комитета»[526]. Если привести краткую хронику событий и решений Наркомпроса по этим вопросам, то станет понятен смысл принимавшихся мер. Уже в ноябре 1917 г. при Наркомпросе создается коллегия по делам музеев и охране памятников искусства и старины, которую возглавил Г.С. Ятманов и в работе которой принимали участие крупные ученые С.Ф. Ольденбург, Н.Я. Марр, И.А. Орбели. После переезда правительства в Москву создание аналогичной коллегии в столице было поручено И.Э. Грабарю.

20 ноября Луначарский обратился в Петроградский ВРК с просьбой предварительно согласовывать именно с ним вопрос о реквизиции зданий художественного или исторического значения любыми ведомствами, и 4 декабря 1917 г. Военно-революционный комитет довел до всеобщего сведения «что помещения, занятые под культурно-просветительные учреждения – театры, кинематографы и т. п., – могут быть реквизированы исключительно по особому ордеру ВРК… лишь по соглашению и с утверждения народного комиссара по просвещению тов. А.В. Луначарского»[527].

В феврале 1918 г. Луначарский обратился к деятелям искусства: «На Комиссариат по просвещению падает огромной важности и, при нынешних условиях, огромной трудности задача по охране музеев и дворцов, памятников старины и художественных ценностей как в Петрограде и его округе, так и по всей России. Механическая охрана всего этого несметного достояния вообще невозможна, и надежду на сохранение полностью доставшихся народу сокровищ можно питать только в том случае, если нам удастся превратить их в подлинно народное достояние… Видя перед собой столь трудную задачу, Комиссариат по просвещению счел необходимым создать Государственный совет по охране дворцов и музеев Республики…»

В условиях угрозы немецкого наступления на Петроград именно Луначарский поднял перед Лениным и СНК вопрос об эвакуации наиболее важных художественных и исторических ценностей из Петрограда в Москву, в том числе из Эрмитажа, еще остававшихся там после эвакуации, начатой Временным правительством, и получил полную поддержку: на работу соответствующей комиссии по эвакуации в составе 17 человек и осуществление самой эвакуации по решению СНК были выделены нужные средства[528]. Пройдет чуть менее года, и 4 февраля 1919 г. Луначарский сообщит Ленину, что по его разрешению начинается постепенное возвращение ценностей и «перевозка картин Эрмитажа в Петроград»[529].

Однако этот процесс затянется надолго из-за организационных сложностей и условий продолжавшейся в стране Гражданской войны вплоть до конца 1920 г. Дело в том, что эвакуация ценностей из Эрмитажа, Русского музея, Академии художеств и дворцов-музеев в Москву началась в больших масштабах еще при Временном правительстве (тогда в Первопрестольную была отправлена, к примеру, почти половина картин Эрмитажа), все перевезенное в огромных количествах хранилось в упакованном виде в Оружейной палате, в Большом Кремлевском дворце и в Историческом музее. Понятно, что это усложняло работу и этих музеев и не позволяло работать в полной мере ни Эрмитажу, ни Русскому музею. После повторных обращений Луначарского к Ленину от лица Совета Эрмитажа 23 июня 1920 г. СНК принял наконец решение об окончательном возврате ценностей в Петроград, в середине ноября эшелоны направились в Северную столицу, а в декабре 1920 г. Эрмитаж был открыт для посетителей уже почти в полном виде[530].

16 марта 1918 г. в газете «Петроградский голос» появилось сообщение о встрече Луначарского с настоятелем храма Спаса на Крови и о следующем важном заявлении наркома: «Комиссар заявил, что поддержка Исакиевского собора является обязанностью коммунального управления… Что касается храма в память Воскресения Христа, то он… как памятник искусства может рассчитывать на поддержку со стороны государства. Но деньги будут отпускаться только на ремонт здания и на оплату… сторожей, дворников, истопников. Содержание причта должно быть делом прихода»[531].

30 марта 1918 г. СНК принимает решение о выделении вдове Л.Н. Толстого С.А. Толстой пенсии в размере 10 тысяч рублей в год, «расходуемой на поддержание Ясной Поляны, с указанием местному Совету на его государственную обязанность охранять имение «со всеми историческими воспоминаниями, которые с ним связаны»[532]. Позднее, в июне 1921 г., Ясная Поляна была объявлена национальной собственностью и передана в ведение Наркомпроса, она стала одним из первых литературных музеев-усадеб, созданных в стране. Луначарский постоянно занимался вопросами сохранения наследия Л.Н. Толстого, редактировал выпуск его Полного собрания сочинений и неоднократно бывал в Ясной Поляне.

25 апреля 1918 г. Русскому музею была выдана охранная грамота: «Настоящим удостоверяется, что все помещения Русского музея… равно как и старинный парк, прилегающий к Музею, являются национальными памятниками высокого художественного значения, и находятся под охраной и попечением. Поэтому никакие организации не могут занимать ни помещении Музея, ни, в особенности, старинного парка, прилегающего к Музею, без предварительного на то согласия народного комиссара по просвещению и Коллегии по делам музеев и охране памятников искусства и старины»[533].

30 мая 1918 г. СНК постановил: «Ввиду исключительного значения картины Боттичелли, принадлежащей в настоящее время гражд. Е.П. Мещерской, предполагающей, по имеющимся сведениям, вывезти картину за границу… картину эту реквизировать, признать ее собственностью РСФСР и передать в один из национальных музеев РСФСР… Поручить Комиссариату по народному просвещению разработать в 3-дневный срок проект декрета о запрещении вывоза из пределов РСФСР картин и вообще всяких высокохудожественных ценностей…» 31 мая 1918 г. был принят декрет СНК о национализации Третьяковской галереи и передаче ее в ведение Наркомпроса, и уже в августе она была открыта для посещения. 19 сентября 1918 г. был принят декрет о запрещении вывоза за границу предметов искусства и старины, подписанный Лениным и Луначарским: «Воспретить вывоз из всех мест Республики и продажу за границу, кем бы то ни было, предметов искусства без разрешений, выдаваемых Коллегией по делам музеев и охране памятников искусства и старины в Петербурге и Москве…»

Уже к лету 1918 г. Луначарский имел полное право заявлять, что «у нас существует музейный отдел и отдел по охране памятников старины и предметов искусства… Мы сохранили дворцы Царскосельский, Павловский, Гатчинский и превратили их в музеи…». Музейный отдел был утвержден 28 мая 1918 г., и им были разработаны основы государственной музейной политики, которая осуществлялась следующими путями: национализацией дворцов, музеев Петрограда, Москвы и других городов, созданием новых музеев, пополнением музейных коллекций, для чего был создан Национальный музейный фонд, налаживанием учета частных коллекций, постепенным превращением их в государственную собственность, а главное открытием музеев для массовых посещений трудящимися. Одними из первых вновь созданных музеев стали: музеи восточного искусства, нового искусства, скульптуры, здравоохранения, автомобильный музей и т. д. Во всех регионах стали создаваться губернские коллегии по делам музеев и охраны памятников искусства и старины, с их участием только в 1918 г. было учтено более 1000 частных коллекций и 550 старинных усадеб, всякая продажа и перемещение этих коллекций и памятников, которым были выданы «охранные грамоты», без ведома коллегий по делам музеев запрещались[534].

Показательной в ряду попыток сохранения культурного наследия представляется история с коллекцией «Музея декабристов», которая вместе с домом в Борисоглебске, где жил потомок декабриста С.М. Волконский, была реквизирована местной ВЧК. Хозяин коллекции обратился с письмом к наркому, в котором просил помощи: «…Припоминаю тот вопль негодования, который Вы издали после повреждения Кремля, и думаю, что, может быть, личная отзывчивость к вопросам культуры и административные возможности, сосредоточенные в Ваших руках, сумеют спасти эти ценности…» Луначарский переслал это письмо Ленину, тот распорядился передать все конфискованное в Управление делами СНК для дальнейшего размещения в музеях[535].

Для того чтобы оценить огромную работу по созданию в первые годы Советской власти целой системы музеев с сохранением множества архитектурных строений, в которых они располагались, потребовалось бы специальное исследование. Обратим лишь внимание, что в изданной в 2023 г. энциклопедии «Литературные музеи России» собран значительный массив материалов по этой теме, в том числе о создании музеев Н.Г. Чернышевского в Саратове, Ясной Поляны, усадьбы Толстого в Хамовниках в Москве, Михайловского в Псковской губернии, тютчевской усадьбы Мураново в Московской губернии, дома-музея Чехова в Ялте, музея-библиотеки Тургенева в Орле и т. д.[536]

Тогда же были сделаны шаги по организации реставрационного дела в России. В мае 1918 г. была создана Всероссийская комиссия по реставрации памятников искусства (позже Центральные реставрационные мастерские во главе с Грабарем). Это комиссия взяла под свой контроль ремонтные работы в поврежденном Кремле и в храме Василия Блаженного, началась реставрация фресок Успенского собора в Звенигороде и в Троицком соборе Троице-Сергиевской лавры. Даже бывшие собственники ценных коллекций (А.А. Бахрушин, И.С. Остроухов) шли на сотрудничество с советской властью и становились хранителями национализированных собраний.

И.Э. Грабарь, узнав о смете музейного отдела Наркомпроса в 15 млн рублей, писал 1 августа 1918 г. брату: «В первый раз в истории России такие деньги власть отдает на искусство, притом на небольшую его часть: смета Коллегии изобразительных искусств – 20 миллионов, сметы Коллегий театральной, музыкальной – тоже огромные… Если когда-нибудь мечта была близка к осуществлению. То только теперь. При царях все это были только «бессмысленные мечтания, разные кадеты и октябристы только «всею душой сочувствовали…»[537] Еще шел только 1918 г., а основы музейной политики уже закладывались тогда всерьез и надолго…

Чуть позднее в ответ на публикации в американской прессе, обвинявшей большевиков «в вандализме по отношению к музеям, дворцам, являющимся великолепными памятниками старины», Луначарский в статье «Советская власть и памятники старины» с достоинством отвечал: «Мы можем с гордостью и уверенностью отвести от себя это обвинение и сказать, что мы совершили чудеса в деле охраны таких памятников. Конечно, я отнюдь не хочу этим сказать, что за время революционных восстаний и боев не погибли отдельные художественные ценности. Мы знаем о некоторых сожженных барских усадьбах, разрушенных библиотеках, раскраденных коллекциях и т. п. Но ведь надо же понять, что такое великое потрясение, как революция, не может не сопровождаться отдельными эксцессами… Это разрушение не приняло широких размеров и было превращено силой народа, силой рабоче-крестьянского правительства в мощную охрану народного достояния»[538].

Луначарский вместе с Лениным поддержал еще в 1919 г. предложение Горького о том, что при участии лучших питерских антикваров нужно создать специальную Экспертную комиссию, которая следила бы за тем, чтобы огромные художественные ценности, которые изымались из дворцов, особняков, церквей не пропадали, не вывозились за границу, а находили свое место в музеях. И такая комиссия работала в те годы, хотя и не имела особых полномочий. Весьма любопытна ранее неизвестная записка Ленина В.Р. Менжинскому от 24 июня 1921 г. на эту тему: «Горький был вчера у меня и говорил, что Вы обещали ему помочь по делу, кажется, об Экспертной Комиссии. Просит 2 автомобиля. Неужели Вы не имеете власти, чтобы такую мелочь дать ему от Петрогубчека… Помочь Горькому надо и быстро, ибо он из этого не едет за границу, а у него кровохарканье. Так либо распорядитесь экстренно, проявите власть, добейтесь исполнения (а не бумажки)». И это требование Менжинским было исполнено[539].

Существенно, что после переезда 3 мая 1919 г. в Москву Луначарский с женой и сыном поселились в Кремле, в Большом Кремлевском дворце, где раньше проживали дворцовые служащие. В Детской половине дворца находились квартиры семей Я. Свердлова, А. Рыкова, В. Осинского, на Собственной половине – К. Цеткин, в Белом (Фрейлинском) коридоре поселились Л. Каменев, Д. Курский, С. Петропавловский, Л. Сосновский, Д. Бедный, в Желтом коридоре – В. Менжинский, Ф. Дзержинский – в нижних апартаментах дворца, на 2-м этаже разместилась семья Луначарского, на 3-м этаже – К. Радек и Е. Стасова. Позднее Луначарский, по свидетельству посещавших его гостей, переселился в Потешный дворец на 2-й этаж, где всех поражала великосветская обстановка квартиры наркома.

Понятно, что постоянное проживание наркома в Кремле до начала 1922 г. не могло не способствовать его надзору за происходившем в «сердце страны» с точки зрения охраны культурного наследия. Писатель Б. Пильняк как-то ночевал у наркома и оставил такую зарисовку: «В Комнате, где, должно быть, молился Иван Грозный, – стол, диван, стул, шкаф с книгами – и больше ничего, а за окнами конюшьи башни, вот в этой комнате – мне спать. Мы говорим… Но человек устал, и так много в нем человеческой нежности. Надо спать.

– Спите, голубчик.

Кремль, сад. Соборы в Кремле стоят музеями… А другим утром он, в первой пятерке синодика революции, ранним утром, разбудил меня шелестом бумаг…»[540]

Парадокс состоял в том, что в стране даже в суровые 1918–1919 гг. отмечались свойственный революционным периодам духовный подъем и тяга людей к знаниям, культуре, в городах работали музеи, библиотеки, а театры и концертные залы были часто переполнены публикой из рабочих и крестьян. Луначарский позднее сообщал, что посетивший Петергоф консервативный английский дипломат и знаток музейного дела сэр Конвей «посчитал своим долгом, кроме выражения чрезвычайно лестного мнения своего о сохранении под руководством Советской власти наших историко-художественных достопримечательностей, сделать об этом специальный доклад английскому парламенту»[541].

Луначарский во многих публикациях отстаивал необходимость популяризации классического искусства как важнейшей задачи художественной жизни страны. Он разъяснял, что под классическим искусством разумеются «бесспорно ценное в произведениях во всех отраслях искусства. Говорить же, что все старое искусство лишено всякой ценности, что на земле не было великих эпох искусства, великих художников и великих произведений, можно только по лицемерию или по невежеству». Утверждать, что пролетариат должен отказаться от всей прошлой культуры, «может только оголтелый анархист, случайно принявший себя за коммуниста и за марксиста»[542].

Защита такой позиции сопровождалась у Луначарского противодействием идеологам Пролеткульта и так называемого «левого фронта» в искусстве, которые призывали отбросить как чуждые пролетариату ценности старой культуры и начать строить здание новой культуры с нуля. Некоторые, как, например, поэт В. Кириллов, призывали «сжечь Рафаэля», другие предлагали выбросить из лексикона слова «эстетика и красота» как сугубое порождение паразитических классов, а Н.Н. Пунин в газете «Искусство коммуны» (1918. № 1) заявлял: «Взорвать, разрушить, стереть с лица земли старые художественные формы – как не мечтать об этом новому художнику, новому человеку». А автор скандально известного «Черного квадрата» К. Малевич утверждал: «Скорее можно пожалеть о сорвавшейся гайке, чем о разрушившемся Василии Блаженном».

На претензии «левых» художников, в том числе футуристов, что они со своим формализмом и экспериментами представляют «пролетарское искусство», Луначарский отвечал: «…Не подлежит никакому сомнению, что пролетариат и крестьянство получат гораздо больше от полных человеческого содержания произведений глубоко идейного, глубоко содержательного искусства лучших эпох прошлого, чем от искусства, которое заранее заявляет, что оно бессодержательно, что оно чисто формально, и которое доходит, наконец, до пропаганды абсолютной бессюжетности»[543].

Отметим важное обстоятельство, что в первые месяцы после революции существовал Комиссариат имуществ республики, созданный решением Совнаркома от 9 декабря 1917 г. и призванный принять под свой контроль учреждения бывшего Министерства двора, которому подчинялись не только дворцы, парки с оранжереями, императорские театры, Певческая капелла и Придворный оркестр, Дворцовая ферма, но и императорские театры. С момента своего возникновения этот небольшой по численности комиссариат (не более 15 человек) начал сотрудничать с Наркомпросом, взявшим под свой контроль и управление многие объекты Министерства двора еще в ноябре 1917 г. Уже в декабре этого года два наркомата принимают решение о совместном управлении всеми смежными учреждениями. Постепенная ликвидация или переподчинение старых учреждений, в том числе переход их в ведение других комиссариатов и местных Советов, позволили уже в апреле 1918 г. наркому по делам имуществ П.П. Малиновскому и его секретарю Кауфману поставить вопрос об организационном слиянии двух комиссариатов. Этот вопрос был окончательно решен летом 1918 г., когда аппарат Комиссариата имуществ вошел в состав Наркомпроса, передав свои функции его отделу музеев и охраны памятников[544]. С этого времени Наркомпрос остался единственным ведомством в стране, отвечающим в целом за охрану культурного наследия.

Особо подчеркнем, что создание и развитие в стране в 1918–1920 гг. музейного дела постоянно наталкивалось на неимоверные трудности, связанные с условиями того времени. И мы должны не забывать о подвиге музейных работников на заре советской власти, не позволивших «разбазарить» национальные сокровища. Луначарский это прекрасно понимал, и он не раз отстаивал их интересы в различных ведомствах страны. В этом отношении самым показательным может быть письмо наркома Ленину, написанное в марте – апреле 1920 г. с криком о помощи служащим музеев, которые лишены «удовлетворительных пайков» из-за противодействия Наркомпрода и поэтому «разбегаются, уходят в деревню»: «Заменить их новыми лицами (а теперь вообще трудно найти рабочую силу) положительно невозможно… Если дело это пойдет так дальше, то в скором времени мы оставим совершенно незащищенным фронт этого многомиллиардного имущества, культурная ценность которого никакими, даже астрономическими, цифрами не может быть определена… Так как ответственность за все это гигантское имущество лежит на мне и на моих ближайших помощниках тт. Троцкой и Ятманове, то мы прямо заявляем, что не в состоянии нести на себе ответственность, если нам не пойдут в этом отношении навстречу»[545].

Обратим внимание, что Луначарский ничуть не боялся отстаивать тогда права «старослужащих» и говорил о «чуде» спасения ценностей в вихре революции. Об этом же самом он сообщал, например, и в своем докладе на III сессии ВЦИК VII созыва 26 сентября 1920 г.: «Я объездил много городов, и в каждом уездном городе я видел музеи, собранные при непосредственном участии крестьянского населения. За это время мы насобирали гигантское количество ценностей, Эрмитаж у нас увеличился в полтора раза… Иностранцы из буржуазии, когда видят нашу Гатчину и Детское Село, приходят прямо в изумление. Но вместе с тем я должен сказать, что нам необходимо обеспечить ударным пайком лиц, занятых охраной памятников искусства. Таких лиц насчитывается не больше 600. Если мы этого сейчас не сделаем, то мы потеряем неоценимые сокровища… Громадная масса барских усадеб в окрестностях Москвы превращена в образцовые музеи»[546].

На удивление именно в годы Гражданской войны, как писал Луначарский, в «бандитское и беспокойное время», закладывались основы музейного дела нашей страны, которые до сих пор признаются одними из самых впечатляющих во всем мире. Обратим внимание, что в первые годы советской власти почти не были зафиксированы примеры исчезновения, распродажи или гибели шедевров культуры и искусства из различных музеев страны. Увы, они участятся в 1927–1933 гг., когда Луначарскому придется еще раз проявить свои «донкихотовские качества».

Нарком постоянно во время исполнения своих обязанностей общался и не мог не общаться с архитекторами, защищая их интересы. Вот один из примеров этой защиты. 8 марта 1921 г. к Луначарскому обратился управделами Совнаркома Н.П. Горбунов, послав наркому список ученых с просьбой Ленина дать их характеристики. И уже на следующий день нарком прислал «отзыв о личных впечатлениях моих», упомянув и имена архитекторов: «Академики – Романов, Щуко, Фомин, Преображенский – более или менее выдающиеся (особенно Фомин) архитектора. Все остались служить у нас чуть не с первого дня революции. Очень симпатизируют лично мне: я и привлек их на работу»[547]. Показательно, что эти деятели не оказались впоследствии в списке высланных из страны представителей интеллигенции на «философских пароходах».

С начала 1924 г. главную роль в начавшемся переделе музейной собственности стало играть Бюро (Комиссия) по учету и реализации Госфондов, которое начало тогда еще не в широких масштабах распоряжаться предметами «немузейного значения». Примерно с 1925 г. в Госфонд начнут перемещаться из Эрмитажа, закрытых к тому времени Юсуповского и Шуваловского дворцов и особенно из пригородных дворцов Петербурга, которые только в 1926 г. выделили для продажи почти 150 тысяч своих экспонатов, огромное количество ценностей. Потом, в 1928–1929 гг., это работа через созданную контору «Антиквариат» расширится до зарубежного рынка и коснется уже настоящих шедевров музейного наследия страны, что вызовет еще большее противодействие Наркомпроса, которое станет одной из причин отставки Луначарского[548].

Ежедневная практическая деятельность наркома, в том числе в сфере сохранения архитектурного наследия, была налицо. Показательной оказалась в этом смысле поездка наркома в Кронштадт в июне 1926 г., где он ознакомился с состоянием Кронштадтского собора в величественном «псевдовизантийском стиле», который «постепенно разрушается». И Луначарский в статье о своей поездке четко утверждал, что «собор надо сохранить», ибо «прекрасных материалов и доброкачественного высокого мастерского труда вложено в него много и было бы больно видеть его разрушение». При этом нарком мечтал, что когда-нибудь мы «распишем кистью наших художников» купол собора, «на восходящих парусах изобразим моменты перехода старой отсталой религии к новому миросозерцанию, и в куполе создадим апофеоз человека, о котором говорили наши великие пророки и утописты, особенно Маркс и Ленин».

Что это, как не явное «богостроительство» и создание новой религии с пророками Марксом и Лениным в стенах православного собора? При этом Луначарский выступил и против призывов «снять» в Кронштадте памятник адмиралу Макарову: «…Думаем, не стоит, ведь сам Макаров был сыном боцмана, ученый, изобретатель, да и матросы его времени ничего плохого от него не видели. Пусть стоит»[549].

Вообще, двенадцатидневную командировку наркома на северо-запад страны в 1926 г. можно смело назвать «историческим вояжем», который заранее был заявлен в газетах: «…Нарком посетит новгородские так называемые «святыни», могилу Пушкина, осмотрит все памятники искусства в Кронштадте, Ораниенбауме, Мариенгофе, а также в Ленинграде, на месте разрешит вопрос о судьбе исторических комнат в Зимнем дворце»[550].

Шарж на А.В. Луначарского.

Художник Альберт Энгстрём. 1923 г.

А.В. Луначарский на трибуне.

Художник Ю.К. Арцыбушев

Главная цель поездки Луначарского была в выяснении нужд музеев и состоянии памятников старины. Так, в Ленинграде он осмотрел Эрмитаж, Зимний дворец, Русский музей, Петровский дворец и провел заседание Главнауки с определением первостепенных задач по сохранению культурного наследия. Своеобразным итогом поездки стала обширная статья наркома «Почему мы охраняем дворцы Романовых», опубликованная в середине июля в «Красной газете», прекрасно демонстрирующая отнюдь не «нигилистические», а «охранительные» усилия наркома и его обширные познания в сфере истории и архитектуры: «День 24 июня я провел в Петергофе и Гатчине. О посещении Петергофа я вынес самое благоприятное впечатление. Я не удивляюсь, что консервативный дипломат, знаток музейного дела, сэр Конвей (В.М. Конвей – английский деятель культуры, депутат парламента, который приезжал в СССР для написания книги «Художественные сокровища Советской России». – С. Д.) посчитал своим долгом кроме выражения чрезвычайно лестного мнения своего о сохранении под руководством Советской власти наших историко-художественных достопримечательностей сделать об этом специальный доклад английскому парламенту. Действительно, охрана всего этого наследия царей щепетильна и безукоризненна».

Отвечая в статье на упреки «левацких» деятелей и обывательской массы об «охране памятников привольного житья и сверхбарских затей» крепостников, нарком отстаивал тезис о преобладании «строительных задач» над «стихийным революционным чувством разрушения», о выдвижении «на первый план организации разумной и прекрасной жизни». Сообщая о колоссальном потоке горожан в Петергоф, он отмечал, что туда их притягивают прежде всего «изумительные фонтаны»: «Каких огромных усилий, какой энергии стоило отстоять в тяжелейшие годы революционной борьбы в целости и сохранности все это громадное наследие! Было бы ужасно, если бы наше спокойное и победоносное время из ложно понятых начал экономии сломало то, что с такими усилиями удалось сохранить в самые горькие месяцы и годы».

Как видим, нарком выступал за сохранение «чудес прошлого». Обо всех пригородных дворцах Ленинграда он писал, что они привлекают к себе людей, потому что «грандиозны и в грандиозности своей художественно закончены. …Коммунистическая эпоха будет широко пользоваться наиболее совершенными образцами художественной обстановки лучших эпох прошлого как в разрезе общественном, так и в разрезе интимном»[551].

Тему охраны культурного наследия Луначарский развил после посещения им Новгорода в статье «Почему мы сохраняем церковные ценности», напечатанной 5 августа 1926 г. в той же «Красной газете». Именно в этой статье нарком, пораженный «уютной красотой» древнего города, «благолепием» и «вековым величием» новгородских церквей, в том числе Софийского собора, этого «огромного, молчаливого, думающего постоянную думу существа», постарался совместить воедино критику религии с обоснованием необходимости сохранения церковной старины. Он поставил вопрос: нужно ли хранить «дряхлеющие церкви», и сам на него ответил: «Конечно, не всякую старую церковь надо хранить. Есть церкви безликие, типовые, одна может заступить другую; но чем дальше в глубь веков, тем меньше доживших до нас церквей. Докатившись до XII и XIII веков, приходится считать их только единицами; типового здесь больше нет, здесь только уникумы, только незабываемые свидетели художественных и культурных чаяний и умений отдаленных предков. В веках более близких, среди более густого сонма храмов, выделяются те, на которых почила печать гения их строителей или расписавших их мастеров. Но ведь церковь есть храм богу ложному, ибо всякий бог давно уже в глазах победоносных передовых сил нашей страны – тяжелая, гнетущая людей ядовитая ложь… Да, пролетариат должен суметь покончить со всем безобразием прошлого, а красоту прошлого – там, где она есть, – уберечь»[552].

Напомним, что тогда шел 1926 г., до начала «Великого перелома», принесшего сносы тысяч церквей и распродажу культурного наследия, еще было несколько лет, и Луначарский мог еще утверждать, «что при огромной нашей стесненности мы великолепно, лучше, чем в самой Западной Европе, сохранили культурные ценности»[553]. Правда, поездка наркома в том же июне 1926 г. в Пушкиногорье могла опровергнуть такой благодушный вывод, когда нарком оказался на пепелище сгоревшего главного дома усадьбы и, по воспоминаниям Ф.Г. Волкова, подойдя «к разрушенной печи», попросил своего секретаря И.А. Саца «взять кусочек белого кафеля. Разрушенная усадьба поэта, по-видимому, расстроила его, и он присел отдохнуть пониже усадьбы на широком диване, сделанном из земли. Отсюда открывался чудесный вид на реку Сороть голубую, поля и леса… На вопрос Анатолия Васильевича: «Как же это так получилось, что была сожжена усадьба нашего великого писателя Пушкина?..» Произошла небольшая пауза, а затем кто-то сказал: «А к нам, товарищ народный комиссар, пришло из «волости» распоряжение – жечь все усадьбы»[554].

Как выяснилось, крестьяне имели в виду воззвание «Социалистическое отечество в опасности!» от 21 февраля 1918 г., которое было принято в условиях наступления немецких войск и содержало пункт: «Все хлебные и вообще продовольственные запасы, а равно всякое ценное имущество, которым грозит опасность попасть в руки врага, должны подвергаться безусловному уничтожению; наблюдение за этим возлагается на местные Советы под личной ответственностью их председателей»[555]. Этот «на скорую руку» составленный декрет, что признавал позднее Луначарский, и привел к уничтожению многих усадеб, в том числе блоковского Шахматова.

Картина, увиденная наркомом в Михайловском, подвигла его к постановке вопроса о необходимости перспективного восстановления усадьбы, а также о срочном укреплении стены, прилегающей к церкви, рядом с которой находится могила поэта: «Могила производит глубоко художественное впечатление. Не только не мешают ему две плиты, указывающие на место погребения очаровательной матери поэта и одного из Ганнибалов, но и надгробие какого-то архимандрита, похороненного рядом с Пушкиным; лучше оставить как оно есть (конечно, поддерживая в приличном виде), и, по возможности, ничего не менять во всем запечатленном историей облике этого торжественного места. Место это торжественное. И не только потому, что вы чувствуете здесь близость дорогого сотням миллионов ушедших, живущих и имеющих родиться людей – праха. Оно, как нельзя лучше, несет на себе маленький белый памятник величайшего из русских писателей»[556].

Луначарский красиво и романтично высказывался о великом русском поэте: «…Пушкин был русской весной, Пушкин был русским утром, Пушкин был русским Адамом. Что сделали в Италии Данте и Петрарка, во Франции – великаны XVII века, в Германии – Лессинг, Шиллер и Гёте, – то сделал для нас Пушкин»[557]. И Луначарский не мог не восхититься природой Пушкиногорья, представив себе «живого» Пушкина, гуляющего по просторам Михайловского.

Напомним, что заповедником Пушкиногорье было объявлено постановлением Совнаркома с подачи Луначарского еще 17 марта 1922 г., но оно требовало постоянного внимания Наркомпроса. После поездки в феврале 1927 г. Луначарский «обратился в Реввоенсовет с просьбой освободить бывший Святогорский монастырь, где находится могила Пушкина, от расквартированных в нем пунктов допризывной подготовки» и добился этого[558]. В 1936 г., уже после смерти наркома, в состав музея-заповедника были включены кроме Михайловского и Тригорского городище Воронич, Савкина Горка, усадьба Петровское и весь Святогорский монастырь. А главное здание усадьбы было восстановлено в 1937 г. к столетию поэта.

Любопытное свидетельство о том, как Луначарский отличал «дурман» религии от ценностей искусства религиозной тематики оставил известный антрепренер С.П. Дягилев, который услышал 21 мая 1927 г. во время заграничной встречи с наркомом такие слова: «Мы с русским искусством недавно одержали огромный успех в Вене. Я привез туда выставку старинных икон, и эта выставка произвела колоссальное впечатление». Далее Дягилев продолжал: «Когда я услышал… это сообщение из уст советского министра и официального безбожника, то тут уж я прямо не знал, куда деваться!»…

Одна из важных битв на поприще сбережения и умножения культурных ценностей с участием Луначарского разыгралась по поводу строительства нового здания библиотеки имени В.И. Ленина. Именно настойчивости Луначарского мы обязаны тому, что в итоге всех обсуждений и дебатов к исполнению был принят украсивший Москву проект известного ленинградского архитектора и художника В.А. Щуко (1878–1939), который получил международное признание еще до революции, а потом начал сотрудничество с новой властью. Конкурс был объявлен еще в 1927 г., но десятки проектов, предложенных преимущественно архитекторами «левацкого уклона» (в том числе 20 проектов представил ВХУТЕМАС), не удовлетворяли запросу на многофункциональное, созданное с учетом последних достижений библиотечного дела здание. В итоге Луначарский предложил проект Щуко и его постоянного соавтора В.Г. Гельфрейха, которые поначалу даже не участвовали в конкурсе. В письме директору библиотеки В.И. Невскому 6 марта 1929 г. Луначарский рекомендовал поручить проект Щуко, который сейчас не загружен и готов идти навстречу всем пожеланиям библиотеки: «Против нас будут все москвичи за то, что он ленинградец, и все лефы за то, что он не леф, но мне кажется надо быть решительными»[559]. Конечно же, нарком оказался прав.

В прессе начались нападки на Наркомпрос и Луначарского, тон которым задали в «Известиях» Р. Хигер и Ф. Рагинская. Нарком твердо отвечал: критики должны понять, что это «не только здание и не только фасад, это – огромный культурный центр, колоссальное маховое колесо для читателей», что здесь должны решать не эмоции и «архитектурная кружковщина», а функциональные требования к «комплексному обустройству библиотечного дела» с 8 тысячами работников, что никакого «игнорирования общественности» не было, что конкурс идет уже более двух лет. Он отверг обвинения, что принимаемый проект «идеологически не приемлем», что он якобы соответствует дореволюционным субъективным вкусам «отдельных меценатствующих товарищей», первым из которых имелся в виду сам нарком, и что в нем не учтены интересы «революционного молодняка» в архитектуре.

Библиотека имени В.И. Ленина – образец «высокого стиля» советской архитектуры, созданный при участии А.В. Луначарского

Луначарский доказывал, что здесь не помогут «кубы, параллелепипеды из стекла и бетона», заветы «буржуазного архитектора Корбюзье», что Маркс, Энгельс и Ленин не оставили «никаких эстетических канонов» для коммунистической архитектуры, что таковая вырастет только «в результате длительной, большой работы целых поколений» архитекторов, что проект Щуко, как ни один другой проект, поддается «таким переработкам и изменениям», которые требует библиотечная специфика. Луначарский вопрошал: «Что плохого в дореволюционных вкусах?» – и утверждал, что «революционные вкусы в искусстве мы не знаем и не будем знать, пока наш «молодняк» своими великими произведениями не воспитает этих вкусов»[560].

Отметим особо, что с помощью Невского, побывавшего в крупнейших библиотеках Берлина, Гамбурга, Лейпцига и других городов, Луначарский прекрасно изучил требования к современным библиотечным комплексам. Действительно, даже без нового здания библиотека имени Ленина обслуживала ежегодно более 1,1 млн читательских требований, тогда как в центральной библиотеке Берлина таких требований было 500 тысяч, а Парижа – 380 тысяч. В итоге коллегия Наркомпроса приняла 22 марта 1929 г. постановление поручить подготовку рабочего проекта нового здания библиотеки и последующее наблюдение за его строительством академику Щуко[561]. И хотя проект претерпевал изменения, прошел череду баталий и обсуждений, критики и доносов, он был все-таки реализован в конце 1930-х гг. уже после смерти архитектора, который неоднократно высказывал благодарность наркому за осуществленную поддержку.

Данная история показывает, что никаким «леваком» в искусстве Луначарский тогда не был, «грехи» увлечения футуризмом, за которые его критиковал когда-то Ленин, были давно изжиты, и он уже прочно стоял на позициях реализма, который займет господствующее положение в искусстве страны чуть позже, ближе к середине 1930-х годов. Об этом нарком заявлял прямо и неоднократно, как он это сделал, например, в июне 1929 г. в журнале «Красная панорама»: «В целом можно сказать, что в изобразительных искусствах идеологического порядка пролетариат еще долго будет предпочитать реализм всякому искусственному стилизаторству»[562].

Луначарский не очень жаловал в тот период явного лидера «левой архитектуры» того времени, знаменитого французского архитектора-модерниста Ле Корбюзье, который, почувствовав огромные перспективы своего участия в строительстве «гигантских» и «великих» строек коммунизма, пытался всеми силами навязать свои услуги Стране Советов и конкретно Луначарскому. Однажды в конце 1920-х гг. в Москве случилась показательная история, связанная с лекциями Ле Корбюзье. Найти переводчика, хорошо разбирающегося в архитектурных терминах, однажды накануне одной из лекций архитектора не удалось. В итоге к гостю прикомандировали молодого советского архитектора Андрея Бурова, который плохо знал французский, но все равно взялся за дело.

На лекции Ле Корбюзье в Политехническом музее присутствовали Сталин и Луначарский. Последний знал французский идеально и сильно удивлялся переводу Бурова. Сталин поинтересовался, в чем дело. Нарком ответил, что переводчик часто совсем не понимает французского коллегу, но не теряется и говорит от себя. Получаются каких-то два разных доклада! На это Сталин с улыбкой ответил: «По мне так доклад нашего архитектора гораздо толковее. Давайте отправим французика в почетный президиум. Чтобы не путал товарища Бурова. Пусть он со своим, пролетарским докладом выступает!» Так и сделали. Доклад «французского специалиста» прошел с большим успехом!