Постепенно в стране в 1928–1929 гг. стали нарастать негативные тенденции в культурной политике страны, связанные с попытками властей пополнить фонд индустриализации за счет культурного наследия. На важном совещании Наркомторга и Наркомпроса об экспортно-антикварных ценностях в октябре 1928 г. прозвучало требование выделить на продажу содержимое Строгановского, Гатчинского и Павловского дворцов. Первые два музея, как писали в «Антиквариате», «нам может удастся продать в том виде, как есть, во всяком случае, вещи из Гатчины почти целиком должны пойти у нас в Америку»[563]. И это при том, что Строгановский дворец в 1918 г. был национализирован, превращен в «Народный дом-музей» и как кладовая уникальной коллекции картин, мебели и других предметов искусства, формировавшаяся на протяжении более полутора веков, являлся филиалом Эрмитажа и по всем понятиям был неприкосновенным. Луначарскому предстояло дать еще один бой, чуть ли не последний. Ему опять пришлось прибегнуть к помощи экспертов и искусствоведов, которые постарались в своих заключениях и записках оспорить продажу важных музейных ценностей.

Луначарскому 22 февраля 1929 г. поступило письмо из Главнауки Наркомпроса с сообщением, что это подразделение послало «недавно бумагу о прекращении переговоров по продаже Строгановского музея», однако из Наркомторга пришло известие, что «решением Политбюро Строгановский музей наравне с Гатчинским и Павловским дворцами включены в продажу». Руководство Главнауки просило уточнить Луначарского «верно ли это» и «возбудить ходатайство о пересмотре этого решения»: «Кто-то в свое время совершил неисправимую ошибку, согласившись на продажу Строгановского музея»[564].

В следующей записке Главнауки утверждалось по поводу намеченных распродаж и их проводников, что мы «имеем право и обязанность возражать, чтобы музейное невежество не распоряжалось у нас как у себя дома, тем более что распорядительность этих людей на деле то и оправдывается». Вскоре Луначарскому было подтверждено, что «все оценочные работы уже закончены и описи с оценками уже переданы» Наркомторгу[565].

Согласно Докладу экспертов о Строгановском доме-музее, поступившему вскоре в распоряжение наркома, этот уникальный музейный комплекс, который начал формироваться с 1752 г. в здании архитектора А. Воронихина, был единственным в своем роде, соединяющим в себе богатое историко-художественное убранство и картинную галерею, собранную в Европе в XVIII в.: «Если вспомнить при этом, что ликвидация Юсуповского и Шуваловского особняков, не имевших и десятой доли значения Строгановского Дома, вызвала ряд неблагоприятных статей в заграничной прессе, то распродажа Строгановского Дома несомненно тяжело отзовется на мнении о нашем музейном строительстве и, если признается, что во многих принципиальных вопросах мы опередили музеи Европы, то ликвидация таких исключительных памятников, как Строгановский Дом, будет учитываться как известное доказательство краха нашего культурного строительства». При этом в докладе утверждалось, что содержание дома-музея в силу его высокой посещаемости – не менее 1000 человек в месяц – было почти безубыточным[566].

Вот так резко: «Крах культурного строительства!» И эти записки и доклады Луначарский пересылал в партийные органы, понимая, что они вызовут там рост недовольства наркоматом. Присоединившийся к защите Строгановского музея заместитель заведующего Музейным отделом Наркомпроса историк и музеевед К.Э. Гриневич писал в эти дни: «Говорят, А.В. Луначарский организовал секретное совещание по этому делу, возбужденному, кажется, Гинцбургом»[567]. Здесь имелся в виду первый председатель того самого «зловещего» «Антиквариата» А.А. Гинзбург, который и продвигал распродажи «дворцов целиком».

Консультантом Луначарского по делу Строгановского музея выступал в те месяцы С.Н. Тройницкий, который с 1918 по 1927 г. руководил Эрмитажем, после чего был понижен до заведующего отделом прикладного искусства. В этой должности он проработал до 1931 г., когда после «чистки» был из Эрмитажа вовсе изгнан, а в 1935 г. выслан на три года в Уфу. В 1929 г. Тройницкий выступал экспертом «Антиквариата» и прекрасно знал, какие там царят нравы. В январе этого года он писал по этому поводу директору Ленинской библиотеки В.И. Невскому: «Мы не продаем, а просто все отдаем за бесценок и без всяких гарантий»[568]. Тройницкий вновь обратился к Луначарскому 20 июня с просьбой встретиться и «обсудить судьбу Строгановского музея и Эрмитажа»[569].

Примерно такие же тревожные записки направлялись и по поводу Павловского музея. Так, уполномоченный Наркомпроса в Ленинграде Б.Н. Позерн не стеснялся писать наркому внешней торговли А.И. Микояну: «Т. Гинзбург назначил представителю иностранной фирмы Вейс цену на продажу б. Павловского дворца (близ Ленинграда) в 40 млн рублей. Настоятельно прошу Вас выяснить, было ли на самом деле что-нибудь подобное. Ведь такой поступок свидетельствовал бы о крайнем и недопустимом легкомыслии… а на глазок с одинаковым правом можно оценивать и в 10, и в 80 миллионов». Тот же Позерн писал самому Луначарскому (а тот посылал эту докладную записку дальше по начальству) 1 декабря 1928 г., «что я ни в коем случае не могу согласиться с выделением для аукциона Павловского дворца… Может, здесь вкралась ошибка, т. к. до сих пор в полном согласии с т. Гинзбургом нами велась подготовительная работа именно по Гатчинскому дворцу, представляющему и с художественной, и с исторической стороны меньшую ценность»[570].

Однако все потуги Наркомпроса остановить продажу ценностей Строгановского и других музеев-дворцов были практически бессмысленны просто потому, что еще в декабре 1928 г. берлинское торгпредство СССР заключило с фирмой «Рудольф Лепке» договор на продажу всей обстановки Строгановского дворца (вовсе без согласования с Наркомпросом!) за сумму в 4 млн марок. Фирма вскоре внесла аванс в 1 млн, но из-за начавшегося потом во Франции процесса по делу о наследстве Строгановых продажу решили отложить. Эрмитажу пришлось, чтобы не платить неустойку, подобрать из Эрмитажа картины на ту же сумму 4 млн марок. Правда, позднее, в мае 1931 г., на том же аукционе часть все-таки поступивших на продажу «вещей Строгановского дворца» принесут в Берлине компании «Рудольф Лепке» 613 тысяч долларов.

Строгановский, Елагиноостровский, Александровский, Гатчинский дворцы-музеи были закрыты в 1929 г., формальной причиной чего стало решение Совнаркома о передаче их помещений Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина. Юсуповский, Шуваловский и Шереметевский дворцы закрылись еще раньше. Из этих музеев многое пошло на продажу, многое перераспределялось в другие музеи. Только в 1988 г. Ленгорисполком принял решение «Об освобождении и передаче Русскому музею помещений бывшего Строгановского дворца». Проведенные позднее реставрационные работы позволили восстановить фасады и интерьеры здания. Впервые для посещения всеми желающими его залы были открыты в 1995 г., а официальное открытие этого филиала Русского музея состоялось только в 2003 г., однако о воссоздании прежнего великолепного и уникального убранства дворца никто речи до сих пор не ведет: слишком многое утеряно безвозвратно…

Все музейные достижения первых лет советской власти рушились в условиях мобилизации ресурсов на индустриализацию страны. И хотя Павловский дворец-музей удалось все-таки тогда спасти и его не закрыли, его коллекция пострадала больше других дворцов. В 1928–1932 гг. «Антиквариат» забрал из него половину собрания живописи – около 300 картин, 299 предметов мебели и бронзы, 1168 предметов дворцовых сервизов и т. д.

Именно с начала осени 1929 г., когда Луначарский был уже отстранен от своего поста, из Ленинграда начали отправляться в Германию теперь уже не «философские», а «музейные пароходы»: 3 сентября от причала Ленинградского торгового порта отошел пароход «Ковда», в трюмах которого находился 31 ящик с 203 картинами немецких художников XIX века. Затем взял курс на Штеттин пароход «Саксен», увозивший 45 ящиков с музейными картинами и мебелью. А 30 ноября отчалил пароход «Прейс», груз которого, отправленный «Антиквариатом», содержал уже шедевры западноевропейской живописи и прикладного искусства: полотна Тинторетто, Робера, Гварди, Рюисдаля, Греза и других живописцев, мебель работы самых известных французских краснодеревщиков, старинный севрский и мейсенский фарфор. Казалось бы, когда все это уже находилось на складах советского торгпредства в Берлине, по приблизительным подсчетам на сумму 2,5 млн марок, можно было ожидать превосходной выручки, но почти одновременно грянул гром начала Великой депрессии, и все ожидания рухнули, подтвердив шаткость и необоснованность оспаривавшейся в Наркомпросе партийной линии на сбыт за границей музейных ценностей.

И чтобы понять, какой груз «снял тогда со своей души» Луначарский, следует пояснить, что уже после его отставки установился довольно иезуитский порядок изъятия из музеев шедевров для продажи на экспорт: секретные распоряжения об этом поступали в музеи… от самого Наркомпроса, точнее от Главнауки или секции науки Наркомпроса, которой подчинялись все музеи. Приказы об изъятии картин приходилось подписывать – и не раз – самому наркому просвещения А.С. Бубнову, сменившему Луначарского…

Последней нелегкой задачей, которую пытался решить нарком накануне своей отставки, было сохранение архитектурного ансамбля Кремля. Именно Луначарский был, как уже отмечалось, одним из инициаторов реставрационных работ, начавшихся в Кремле в январе 1918 г., после уличных боев между большевиками и юнкерами. В сентябре того же года Наркомпрос учредил Кремлевскую комиссию по восстановлению и сохранению кремлевских зданий, в задачи которой входила не только реставрация и ремонт, но и учет, обследование и популяризация архитектурного наследия. Если поначалу работы шли очень медленно и плохо финансировались, с 1921 г. они активизировались с целью «приведения Кремля в благоустроенный довоенного периода вид». Причем это делалось уже после выселения монашествующих из Чудова и Вознесенского монастырей, осуществленного в августе 1918 г. по распоряжению Ленина и Свердлова, опечатывания монастырей и изъятия церковных ценностей, начавшегося в Кремле в 1919 г.

Освободившиеся помещения и храмы приспосабливались для размещения органов советской власти, гарнизона Кремля и различных учреждений, что приводило к забавным коллизиям: Кремлевская комиссия требовала соблюдать определенные правила эксплуатации всех этих сооружений, их ремонта и переустройства, а заселявшие их учреждения постоянно их нарушали. Так, в церкви Малого Николаевского дворца, в начале 1919 г. приспособленного под 1-е Московские пулеметные курсы (в 1920 г. преобразованы в Военную школу имени ВЦИК), в мае 1923 г. была осуществлена даже самовольная разборка иконостаса, что вызвало большой скандал. В октябре 1923 г. Кремлевская комиссия разбиралась с тем, чтобы более или менее безболезненно разместить в Чудовом монастыре Санитарное управление Кремля, требуя запретить при этом переделку помещений со сводами и установить, что «все работы в деталях должны были согласовываться»[571].

Чудов монастырь в Кремле, снесенный вместе с Малым Николаевским дворцом и Вознесенским монастырем в декабре 1929 – начале 1930

Постепенно состояние памятников ухудшалось, и не только по причинам неправильной их эксплуатации и недостаточных ремонтных и реставрационных работ. С весны 1924 г. все более очевидной становилась естественная угроза существованию монастырей – проседание грунта и разрушение стен корпусов. В итоге строительный отдел ВЦИК и Управление Кремля признали часть зданий Чудова монастыря «угрожающей обрушением и подлежащей сломке». Кремлевская же комиссия настаивала, что «не считает положение здания катастрофическим».

Конфликт постепенно нарастал, и уже в июне 1928 г. по инициативе Управления Кремля на заседании Архитектурно-реставрационного отделения Центральных государственных реставрационных мастерских обсуждался вопрос о сносе церкви Святой Екатерины. Д.П. Сухов, специалист, который числился архитектором Оружейной палаты, потребовал созыва особой комиссии с представителями Главнауки Наркомпроса для установления историко-культурной ценности памятника. Его решили не сносить.

В мае 1929 г. на заседании того же Архитектурно-реставрационного отделения в присутствии И.Э. Грабаря, Д.П. Сухова, Е.В. Шервинского и других было сделано сообщение о готовящемся проекте строительства Военной школы имени ВЦИК. В издании «Чудов и Вознесенский монастыри Кремля» (2016) о дальнейших событиях сообщается следующее: «Первоначально проект предполагали осуществить за Кремлевскими казармами, располагавшимися около Троицкой башни, либо вообще за пределами Кремля. Но в итоге было принято решение, по которому здание школы предполагалось возвести на территории бывшего Вознесенского и Чудова монастырей и Малого Николаевского дворца. При этом Сухов подчеркнул, что «проект не является окончательным и возможно, что при детальной проработке выяснится практическая его неосуществимость». По итогам заседания было принято следующее постановление: «Принимая во внимание, что здания б. Чудова и Вознесенского монастыря и Николаевского дворца являются исключительного историко-культурного значения, утрата которых нанесет существенный ущерб ансамблю древнего Кремля, считать разборку указанных зданий недопустимой. Просить Д.П. Сухова принять все меры к изменению проекта в приемлемом смысле»[572].

Закипела работа по составлению исторических записок и материалов, доказывавших ценность монастырей. Основным адресатом в решении этого вопроса оказался М.И. Калинин, председатель ВЦИК, ведь Военная школа носила имя именно этого органа. Д.П. Сухов совместно с архитектором Н.Н. Померанцевым направили весьма резкое письмо «всесоюзному старосте» с констатацией: «Если в первые годы революции при всех материальных трудностях удалось сохранить столь ценные памятники прошлой культуры, то в настоящее время кажется тем более обидной такая массовая сломка памятников Кремля, которая равнозначна окончательной гибели Кремля как мирового произведения искусства»[573].

В.М. Молотов, секретарь ЦК ВКП(б), постоянно контактировал с А.В. Луначарским

В те же дни была создана особая комиссия архитекторов в лице И.В. Жолтовского, И.А. Фомина, А.В. Щусева, И.П. Машкова и Д.П. Сухова, выступавших резко против сноса памятников. Свое мнение они выразили в ходе встречи с секретарем ВЦИК СССР А.С. Енукидзе. Эти же архитекторы 29 июня 1929 г. направили начальнику Военно-строительного управления РККА мнение об особой ценности церковных памятников, сложности возведения Военной школы и предлагали даже разобрать часть Кремлевской стены, чтобы использовать для стройки территорию Александровского сада.

Естественно, к спасению памятников не мог не подключиться Луначарский. Суммировав все возражения специалистов, 10 июня 1929 г. он обратился к Калинину и Молотову с решительным протестом против сноса исторических строений. 4 июля Политбюро рассмотрело доклад секретаря ВЦИК СССР А.С. Енукидзе «О военной школе имени ВЦИКа» и постановило «утвердить решение совещания замов», а также «признать письмо т. Луначарского на имя т. Калинина антикоммунистическим по духу и совершенно непристойным по тону»[574].

Енукидзе на заседании Политбюро 4 июля представил идею сноса монастырей как единственно правильную, хотя к тому времени еще не было принятого проекта строительства Военной школы. (Закрытый конкурс проводился в 1929 г., в ноябре этого года объявили дополнительный. В итоге за основу был принят эскиз военного инженера В.П. Апышкова.) Политбюро встало на его сторону. На очередном заседании Архитектурно-реставрационного отделения 16 июля 1929 г. было сообщено со слов коменданта Кремля Р.А. Петерсона об «окончательном решении по разборке зданий Чудова и Вознесенского монастырей и Малого Николаевского дворца».

Архитекторы продолжали протестовать, предлагали, как это сделали И.В. Жолтовский, Г.Г. Вегман и И.И. Рерберг, проекты с включением части монастырей, в том числе храмов, в «композицию нового сооружения», однако ничего не помогло. Луначарский, который формально все еще был наркомом, находился тогда в отпуске. Работы по сносу памятников начались 23 августа 1929 г., причем все проводилось экстренно, в «краткий срок». К разборке и сносу было определено 18 зданий, было заготовлено 2,5 тонны взрывчатки из 10 тысяч зарядов. Сотрудники Отдела памятников пытались произвести фиксацию сносимых объектов в зарисовках и фотографиях и добиться спасения хотя бы части монастырских комплексов.

Однако все было напрасно. Архитектор В.Н. Иванов вспоминал: «Мы составили план научной фиксации археологических раскопок, изъятия фрагментов, убеждая, что это все работы совершенно необходимые, что науке должны остаться хотя бы документы о памятниках, если судьба стирает их с лица земли. Но куда там, на все плевали, и лозунг «скорей, скорей» над всем главенствовал»[575]. Удалось спасти только часть убранства и иконостасов, более или менее правильно были произведены раскопки гробниц русских цариц, на которые приходили «полюбоваться» Калинин, Ворошилов и Енукидзе.

А в соборе Чудова монастыря произошла вообще немыслимая драма: реставраторам Управлением Кремля было дано две недели на снятие фресок XVII в. И.Э. Грабарь наметил снятие 35 сюжетов, для чего в Москву специально приехали ярославские мастера. Днем 16 декабря они сняли две фрески, а вечером в 20 часов здание было неожиданно, раньше срока, взорвано по распоряжению начальника строительства инженера И.С. Павлова. Все фрески, в том числе и снятые, погибли. Возмущение Грабаря и его коллег никого не интересовало.

В итоге все постройки монастырей были снесены в начале 1930 г., когда уже началось строительство здания Военной школы. Оно завершилось в 1934 г., однако уже через год курсантов перевели в Лефортово, в здании расположились Секретариат Президиума Верховного Совета СССР и управление коменданта Кремля, потом там действовал Кремлевский театр и располагались вновь Президиум ВС СССР и правительство РСФСР. В 2016 г. это здание, ради постройки которого были снесены шедевры русской архитектуры, было разобрано![576]

Любопытно, что косвенный первый шаг к осуществленной в дальнейшем масштабной реконструкции кремлевского ансамбля, предполагавшей снос части зданий на его территории, был сделан в недрах Отдела по делам музеев и охраны памятников искусства и старины Наркомпроса, которым в течение десяти лет (1918–1928) руководила Наталья Ивановна Седова-Троцкая (1882–1962), супруга Троцкого. Дочь купца и революционерка Седова к музеям имела почти профессиональное отношение, ибо изучала в Сорбонне историю искусств. И конечно, ее роль в музейных делах была в те годы весьма весомой, что часто использовал в своих целях Луначарский, хотя между ними и вспыхивали то и дело конфликты и трения.

Именно в ведение Отдела по делам музеев из Наркомата госимуществ был передан в ноябре 1920 г. Большой Кремлевский дворец, который этот отдел считал нужным превратить в музей, на что поначалу получил даже поддержку правительства страны. В 1920 г. отдел разработал и передал в кремлевскую комендатуру особый план Кремля с подписью Н.И. Седовой. На нем все кремлевские памятники и сооружения разделялись на четыре группы по их археологической и художественной ценности с «советской точки зрения». Первая группа памятников – «исключительного археологического и художественного значения», вторая – «ценные в археологическом и художественном отношении», третья – «частично древние», четвертая – «не имеющие археологического значения».

Большой Кремлевский дворец на этом плане был отнесен сразу к двум категориям: к первой – его древняя часть (Теремной дворец, Грановитая палата и Золотая царицына палата, храмы Большого Кремлевского дворца и собор Спаса на Бору), а ко второй – вся остальная часть дворца. Важно, что в этом плане архитектурный ансамбль Кремля не рассматривался как единый комплекс, который необходимо и далее сохранять в существующем виде. Деление памятников на группы означало тогда утверждение прагматичного подхода и открывало возможности для изменения облика Кремля, что и произойдет в конце 1920-х – начале 1930-х гг. уже после того, как Троцкого вышлют из страны вместе с его супругой, а Луначарский уйдет в отставку[577].

Вот полный перечень храмов и церквей Кремля, относившихся не только к монастырям и уничтоженных начиная с 1929 г. (с указанием времени их создания):

Собор Алексия-митрополита в Чудовом монастыре, 1483.

Церковь Андрея Первозванного в Чудовом монастыре, 1680.

Церковь Иоасафа Белгородского в Чудовом монастыре, 1911.

Церковь Святителя Ермогена в Чудовом монастыре, 1913.

Церковь Святых Петра и Павла в колокольне Чудова монастыря, 1779.

Собор Чуда Архистратига Михаила в Чудовом монастыре, 1503.

Собор Вознесения Господня в Вознесенском монастыре, 1588.

Церковь Екатерины Мученицы в Вознесенском монастыре, 1817.

Церковь Михаила Малеина с колокольней в Вознесенском монастыре, 1634.

Церковь Благовещения на Житном дворе, 1731.

Церковь Константина и Елены на Подоле, 1692.

Церковь Петра и Павла в Малом Николаевском дворце (домовая), 1776.

Собор Спаса на Бору (Преображенский), 1300.

Варварство с потерей бесценного наследия свершилось, причем, как показывает история здания Военной школы, впоследствии также снесенного, случилось это без какой-либо особой нужды. И когда сейчас все более активно начинают раздаваться голоса о необходимости восстановления монастырей Кремля, мы должны помнить, что Луначарский встал тогда на защиту памятников, вновь, как Дон Кихот бросившись на мельницу беспощадной культурной революции и партийного произвола! Массовые сносы в стране церквей начались именно со второй половины 1929 г., и думается, что бывшего наркома немного успокаивало на склоне жизни то, что он уже не имел к этому прямого отношения и как мог пытался остановить этот процесс.

Напомним, что в 1914 г. на территории Российской империи, по официальным данным, насчитывалось 54 174 православных храма (включая монастырские, домовые, кладбищенские, недействующие и приписные, но без учета военных церквей), 25 593 часовни, 1025 монастырей, то в 1987 г. в СССР оставалось лишь 6893 православных храма и 15 монастырей. На территории Москвы (в границах 1960 г.) в 1917 г. насчитывалось 848 храмов, а в 1991 г. имелось только 171 действующий и 263 закрытых храма. В Москве всего было уничтожено 433 храма (по другим данным, 368)[578].

Удивительно, но после своей отставки, возглавив Ученый комитет ЦИК СССР и фактически всю науку в стране, Луначарский продолжал касаться и архитектурных вопросов, ведь в составе Ученого комитета по инициативе бывшего наркома было создан институт инспекторов, в том числе на направлению архитектуры и строительства, а самому комитету подчинялись различные учебные и научные учреждения, включая и архитектурные[579].

Особо проявить свои «архитектурные навыки» бывшему наркому пришлось, как ни странно, по поводу… Дворца Советов. Как писала И.А. Луначарская, «уже после отставки Луначарский протестовал против уничтожения храма Христа Спасителя и получил изощренное наказание: его назначили заместителем председателя Комитета по рассмотрению проектов будущего Дворца Советов. Председателем был Молотов, под нажимом которого выбрали весьма неудачный проект архитектора Жолтовского. Было начато рытье котлована, и на этом дело остановилось»[580].

С конца декабря 1931 г. Комиссия по строительству Дворца Советов заседала почти ежедневно, и Луначарский возглавлял одну из бригад, отвечавшую за «сценическое искусство» дворца. На заседании правления Всесоюзного общества пролетарских архитекторов 20 января 1932 г. он так определил смысл проекта: «Дворец должен говорить о величии пролетариата, о его мощности, о его целеустремленности, о его простоте, о его радостном отношении к жизни… Здание должно говорить не только о высокой технике… оно должно дать известный эмоциональный заряд и говорить о новообразовывающемся человеке»[581].

Сначала дворец предполагали поставить в Охотном Ряду, в Китай-городе или на Болотной площади. Когда родилась идея строить его на месте храма Христа Спасителя, который подлежал сносу, Луначарский как мог возражал против этого. Однако в июне 1931 г. при участии Сталина была окончательно выбрана Волхонка, а 5 декабря 1931 г. храм снесли. Конкурс на проект Дворца Советов объявили в 1931 г., он проходил в несколько этапов, включая Предварительный (тогда было представлено 15 проектов) и Всесоюзный открытые конкурсы. Луначарский принимал участие в рассмотрении всех проектов, а их поступило более 160, в том числе 24 от иностранных участников. В октябре 1931 г. Управление строительством Дворца Советов сообщало: «За границей, по заказу Управления, выполняют эскизные проекты Дворца Советов следующие архитекторы: Перре и Корбюзье во Франции, Ламб и Урбан – в Америке, Бразини – в Италии и Мендельсон, Гропиус и Пельциг в Германии». Луначарский наряду с другими был назначен в экспертную комиссию по оценке конкурсных проектов 1 января 1932 г. решением Совнаркома.

14 января 1932 г. Луначарский выступил на пленуме архитектурного объединения ВОПРА, претендовавшего на победу в конкурсе, и задал тон всем последующим дискуссиям о проекте, фактически обрисовав глобальные задачи и особенности советской архитектуры[582]. Луначарский изначально поддерживал проект именно Бориса Иофана как «новаторский» и развивающий «классическое наследие», являющийся, по сути, диалектическим синтезом двух крайностей участников проекта, которые олицетворяли Жолтовский и Ле Корбюзье.

Позднее, в мае 1933 г., в журнале «Строительство Москвы» в статье «Социалистический архитектурный монумент» Луначарский, презентуя третий тур конкурса, повторил свое мнение о поддержке Иофана, дистанцировавшись и от Жолтовского, и от Ле Корбюзье. Он выступил в статье с критикой так называемого «функционализма», которым создатель конструктивистской теории современной архитектуры Ле Корбюзье стал именовать свое направление: «Буржуазия стала искать такой архитектуры, которая самым решительным образом отвлеклась бы от подлинного содержания архитектуры, то есть от выражения миросозерцания… и в то же время давала бы тем, кто пользуется зданиями (живущим, приходящим и проходящим), какую-нибудь бодрую психологическую зарядку. Архитектура буржуазии за последнее десятилетие подпала под влияние чистой инженерии и заявила, что там, где здания совершенно соответствуют своему назначению – как машина или современный пароход, – там они прекрасны.

Когда архитектор талантлив, он умеет в этой обнаженной простоте, путем пропорций и удачного использования нового материала – железобетона и стекла – создавать вещи, не лишенные некоторой импонирующей рационалистической силы. В большинстве случаев, однако, эти «функциональные» здания представляют собой безотрадные коробки, жалкое и ненужное подражание жилых зданий – фабрикам, и чем скорей они будут стерты с лица земли и забыты человечеством, тем будет лучше для всех»[583].

В проекте Жолтовского Луначарский увидел здание, предназначенное для «олигархии», а не народа. Он писал, что его проект «превосходен»: «Это очень красивое здание… но выражало ли оно действительно наше мировоззрение?.. Нет… Его здание хорошо было бы для олигархии, которая, с одной стороны, готова впустить к себе толпу для того, чтобы она, ликуя, приветствовала своих господ, но которая в случае надобности – может и преградить путь толпе, защищаться на разных этапах своего – в конце концов – укрепления!»[584]

А вот как Луначарский характеризовал проект самого Ле Корбюзье: «Талантливый французский архитектор Ле Корбюзье прислал своего рода шедевр в стиле функционализма. Действительно вопрос о колоссальных залах, которые должны быть размещены в здании, был разрешен как нельзя более просто. Здание оказывалось, так сказать, одноэтажным… Кровля этого грандиозного и простого комплекса гигантских пространств висела… Но что, в конце концов, получилось? Получилось, что над всей Москвой должна была стоять какая-то машина, какое-то голое, громадное сооружение, назначения которого сразу нельзя было даже понять и которое поддерживало, в конце концов, весьма невзрачное здание, нечто вроде огромного ангара для необъятных цеппелинов»[585].

Точку зрения Луначарского поддержал Сталин, который писал: «Из всех планов «Дворца Советов» план Иофана лучший. Проект Жолтовского смахивает на «Ноев ковчег»[586]. Здесь Сталин намекал на преклонный возраст Жолтовского, которому было тогда около 65 лет, а Иофану – 41 год. Любопытно, что за проект Жолтовского выступал тогда В.М. Молотов.

Ле Корбюзье – всемирно известный архитектор, который считал работу в Советской России своим приоритетом

28 февраля 1932 г. высшие премии конкурса были присуждены И.В. Жолтовскому, Б.М. Иофану и американскому архитектору Гектору Гамильтону, появившемуся на конкурсе позднее других иностранных участников с поддержкой влиятельного Альберта Кана. Это можно объяснить стремлением руководства СССР изо всех сил установить в то время дипломатические отношения с США, что произошло немного позднее – в ноябре 1933 г. То, что Ле Корбюзье не попал в тройку победителей, сразу повлияло на его авторитет в Советском Союзе: если ранее Луначарский писал о нем в «Правде» как о «самом признаваемом теоретике и практике новейшей западной архитектуры», то вскоре Ле Корбюзье, по словам Н.П. Заплетина, был понижен до «самого важного архитектора» периода упадка капитализма.

Борис Иофан на фоне рисунка скульптуры Веры Мухиной «Рабочий и колхозница». Фото Б.В. Игнатович

Следует обратить особое внимание во всей этой истории на фигуру именно Бориса Михайловича Иофана (1891–1976) – одного из немногих отечественных архитекторов советской эпохи, снискавшего мировую славу. Начав свое образование в Одесском художественном училище, Иофан в 1911 г. переехал в Петербург, где успел до отъезда в Италию перед началом Первой мировой войны окунуться в атмосферу новых поисков и возрождения там неоренессансных тенденций. Завершил свое образование Иофан в Римской академии художеств, где проводился эксперимент по созданию новой школы архитектуры, после чего он около 10 лет работал архитектором в Италии, впитывая в себя «как губка» все достижения и новшества итальянского зодчества.

Вернувшись в Москву в 1924 г., где у Иофана начался наиболее успешный период творчества, он не примкнул к какому-либо архитектурному течению, почти не участвовал в дискуссиях о развитии этого вида искусства, но получилось так, что именно он, внеся свой вклад в развитие авангардных проявлений зодчества (чего стоит только его участие в создании знаменитого «Дома на набережной» и Павильона СССР на Международной выставке 1937 г. в Париже, когда он получил негласный титул «архитектора Сталина»), стал главным «виновником» и бенефециаром радикальной перемены в ориентации советской архитектуры от авангарда, конструктивизма и рационализма к освоению и преобразованию культурного наследия (напомним, что Иофан, прошедший «неоценимую школу» работы в Италии, считал ее «второй родиной художника любой национальности»)[587].

Борис Иофан. Конкурсный проект павильона СССР для Международной выставки 1937 г. в Париже. 1936 г.

Как отмечала исследователь М. Костюк в фундаментальном сборнике, посвященном Иофану, его «художественный язык воспринял от авангарда импульс новой выразительности, некоторой свободы формотворчества, а главное – необходимость создания нового творческого метода, не повторяющего предыдущие стили. Важным фактором для Иофана стал отказ от полного отрицания традиции, столь характерного для авангарда. Напротив, классическое всегда играло для него определяющую роль как некая подоснова для творческих поисков. Возможно, эта скрытая традиционная основа делала жизнеспособным и его новые идеи динамики и образности архитектуры»[588].

При этом важную роль сыграло также глубокое знакомство Иофана и его помощников с опытом высотного строительства и новыми технологиями в США, предпринятое в ходе поездки туда осенью 1934 г. Иофан не скрывал своего увлечения американскими небоскребами и делился с ним со Сталиным, который своим видением не мог не воздействовать на архитектора в условиях, когда государство стало заказчиком не только функционального, но и смыслового содержания зданий и сооружений, получивших впоследствии название «сталинский ампир». Сталин ставил задачу обогнать Америку и на фронте архитектуры, предлагая сотворить Дворец Советов выше всех американских небоскребов того времени, да еще увенчанным статуей Ленина, превосходившей по высоте статую Свободы.

Первоначальный успех Иофана в конкурсе на проектирование Дворца Советов показал, что его «находки» оказались наиболее адекватными ситуации и отвечающими потребностям времени. Самое любопытное, что такой поворот в развитии советской архитектуры был предвосхищен и поддержан в конце 1920-х гг. в том числе и Луначарским, который активно выступал за реализм и возврат к классическому наследию также в литературе, театре (вспомним его лозунг «Назад к Островскому!) и изобразительном искусстве. Его вклад в реализацию проекта строительства библиотеки имени Ленина с опорой на классические каноны и мастеров старой школы нашел свое продолжение в дальнейшей эпопее проектирования Дворца Советов. Бывший нарком поддержал изначально именно Иофана, отвергая проект Жолтовского.

На неожиданное возвращение Бориса Иофана в Россию в 1924 г. повлияли не только его взгляды сторонника социалистических идей и одного из участников создания Итальянской коммунистической партии, не принимавшего нарождавшийся в стране фашизм, но и его вера в то, что в СССР наступает эпоха великого созидания и творчества. Эту веру ему помог прочувствовать не кто иной, как А.И. Рыков, который случайно встретился с ним в Италии в 1924 г. уже в качестве председателя Совнаркома после смерти Ленина. В начале 1924 г. Рыков отправился в Рим на лечение после инфаркта, а также для налаживания отношений с Италией в сфере взаимного дипломатического признания двух стран. В столице Италии ему рекомендовали в качестве гида и переводчика Иофана, учитывая его просоветские настроения. По всей видимости, именно во время прогулок по достопримечательностям Рима Рыков, восхищенный познаниями Иофана, предложил ему перебраться в Москву и мог даже пообещать тому первые заказы на строительство. Не могли они не обсуждать и последний итальянский проект Иофана – почти готовый проект строительства посольства СССР в Риме, который, к сожалению, так и не был осуществлен.

Одним из главных конкурентов Иофана «в борьбе» за Дворец Советов, проявив к нему самый живой интерес, выступил знаменитый французский архитектор швейцарского происхождения Ле Корбюзье (1887–1965), не раз посещавший Москву в 1928–1929 и в 1930-х гг., осуществивший проект строительства знаменитого Дома Цетросоюза (проект 1928 г., закончен в 1936 г.) и сблизившийся в ходе своих приездов в СССР с «творческой элитой» Советской страны. Заочное знакомство между знаменитым архитектором и Луначарским началось еще в 1922 г. Летом этого года Ле Корбюзье прислал в Москву наркому несколько номеров журнала «Esprit Nouveau» («Новый дух»), основанного им в 1920 г. совместно с художником Озанфаном в Париже. В этом журнале публиковались статьи об архитектуре с требованиями выработки нового стиля в связи с возможностями строительства зданий из стекла и железобетона. Свою архитектурную школу Ле Корбюзье называл сперва конструктивизмом, позднее функционализмом, подчеркивая, что эстетика здания для него связана с его полезной общественной функцией и соответственной инженерией.

Луначарский дал в 1923 г. в журнале «Художественный труд», редактором которого он был, русский перевод программной статьи Ле Корбюзье «Очи невидящие», а также познакомил советскую общественность с новым художественным движением, в частности, в своем докладе «Искусство и его новейшие формы». Как видим, сотрудничество двух деятелей культуры начиналось весьма благостно. В дальнейшем время от времени они обменивались между собой дружественными, несмотря на возникавшую полемику, письмами.

Ле Корбюзье участвовал в международном конкурсе на здание Дворца Советов в 1931 г. со своим модернистским проектом, но проиграл, в том числе «по вине» Луначарского, критиковавшего проект архитектора. И это привело к настойчивым обращениям Ле Корбюзье к бывшему наркому за поддержкой. 5 марта 1932 г. он посетил в Женеве Луначарского, который с начала февраля этого года был членом советской делегации на Конференции по разоружению, и в ходе краткой беседы просил его посодействовать изменению хода конкурса. 13 марта он написал Луначарскому удивительное письмо, объясняя тому, что «в основе Пятилетнего плана лежит идея… сделать человека счастливым». А для этого надо «повернуться лицом к будущему… действовать и думать сегодня», а значит, отвергнуть проект Жолтовского – «дворец, который будет надменен и чужд народу»[589]. Луначарский перевел это письмо архитектора и послал его В.М. Молотову.

В конце марта 1932 г. на конференции CIAM (Международные конгрессы современной архитектуры) критика решений по проекту Дворца Советом усилилась до тезиса, что «идея современной архитектуры в ее высшем значении потерпела в Москве самое решительное поражение», что мировая революция тем самым «оскорблена», что произошло «предательство Пятилетнего плана» и Москва не достойна проведения там IV Международного конгресса архитекторов (этот конгресс позднее был вообще отменен решением Политбюро и прошел в 1933 г. в Афинах!).

Генеральный секретарь CIAM Зигфрид Гидион пытался, но безуспешно, встретиться 17 апреля в Женеве с Луначарским, чтобы обсудить с ним резко критическое письмо Сталину, подготовленное CIAM. Оно было послано в итоге в Москву 20 апреля и содержало утверждения, что «решение Совета по строительству Дворца Советом является прямым оскорблением духа революции и реализации Пятилетнего плана. Отвернувшись от идей современного общества, которые впервые нашли воплощение в Советской России, этот вердикт сводит архитектуру к церемониальной роли в духе старых монархических режимов». В письме требовалось исправить «ошибку» и предлагалось Совнаркому страны вмешаться в ситуацию, чтобы «добиться изменения решения Совета в том направлении, которого ожидают элиты»[590].

Вот такие страсти кипели тогда на ниве архитектуры, и Луначарский оказался почти в эпицентре этих баталий, хотя напомним, что он уже более 2,5 года не был наркомом просвещения. Когда же руководство CIAM узнало из американских газет, что строительство Дворца Советов могут отдать Р. Гамильтону, демонстрируя тем самым предпочтение «горизонтальным» американцам и стоящему за их спиной Альберту Кану, оно обратилось с еще одним письмом к Сталину 28 апреля 1932 г. В нем совершенная ошибка признавалась уже «беспощадной реальностью», советская власть объявлялась «жертвой иллюзии», «сверхкапиталистических проявлений» в духе «буржуазного ренессанса или академизма». Сталина просили «предотвратить эту катастрофу», не поддерживать «готический характер» здания, предложенного американцем Гамильтоном, чтобы не вызывать «глубочайшую депрессию» у советских архитекторов, которые не смогут приступить к «строительству городов и жилья»[591]. Трогательная забота европейских архитекторов о пятилетнем плане Страны Советов!..

Ле Корбюзье обратился лично к Луначарскому еще раз 13 мая 1932 г.: «Я предлагаю свое сотрудничество с полным чистосердечием и без всякого расчета на выгоду». Не добившись желаемого, он нашел посредника в лице студента архитектурного факультета из Киева В.П. Некрасова. В письме от 14 января 1933 г. тот снова передал Луначарскому пожелание Ле Корбюзье «принять участие в проекте Дворца Советов, так как чувствует себя способным принести много пользы своими знаниями и умениями, а его даже выслушать не хотят»[592].

А в письме от 1 июня, отстаивая кандидатуру Ле Корбюзье, Некрасов называл проект Иофана «безвкусицей гиперболических, подавляющих размеров», в то время как «конструктивистам, функционалистам и прочим «истам» дали по шапке, повернули к «критическому использованию архитектурного наследия». Но где же новизна? Слепое копирование и больше ничего»[593].

Вряд ли подобные аргументы могли убедить Луначарского, который никогда не был поклонником «левачества» в архитектуре. (Кстати, именно 1932 г. исследователи считают переломным в истории архитектурного дела Страны Советов, в частности, потому, что уже в феврале 1932 г. было создано Архитектурно-планировочное управление (АПУ) Моссовета, призванное обеспечить комплексную реконструкцию Москвы.)

Ле Корбюзье, как и вообще многие зарубежные архитекторы, постепенно теряли в СССР свой ореол непререкаемых авторитетов, учитывая особо их авангардистские устремления. Подвергался Ле Корбюзье критике и в европейских странах (вспомним его грандиозный план Вуазен (1925 г.) по перестройке центра Парижа с возведением там 50 небоскребов и сносом тысяч зданий, который, слава Богу, не воплотился в жизнь!). В этом смысле показательны слова одного из чиновников по архитектурным делам Г. Кивкуцана, который писал в 1932 г., приглашая для работы в Россию архитектора Б.Р. Любеткина, находившегося в эмиграции в Великобритании и также участвовавшего в конкурсе по проектированию Дворца Советов: «Загнивающий капитализм» не может строить «ничего грандиозного», только «виллы для какой-либо содержанки… Возьмите к примеру известного архитектора Корбюзье – что «грандиозного» он может строить во Франции, кроме вилл с изысканными ваннами и туалетными помещениями для какой-либо кокотки, куда больше он может приложить свои несомненные таланты и архитектурную изобретательность, кроме как к этим поистине карликовым объектам в сравнении с огромной степенью технического прогресса, достигнутого передовой архитектурной мыслью»[594].

Дворец Советов. Конкурсный проект. Москва. 1933 г. Авторы проекта: Борис Иофан, Владимир Щуко, Владимир Гельфрейх

В итоге долгих дискуссий в мае 1933 г. за основу будущего Дворца Советов был взят проект именно Иофана, одобренный строительным советом во главе с Молотовым. Постановление «Об организации окончательной доработки проекта Дворца Советов» было принято 4 июля. При Управлении строительством создавалось «постоянное архитектурно-строительное совещание»[595]. В его состав был включен и Луначарский. Он привлек к доработкам Дворца Советов своих «старых протеже» В.А. Щуко и В.Г. Гельфрейха, архитекторов библиотеки имени Ленина. В феврале 1934 г. доработанный проект Иофана был утвержден окончательно.

Так бывший нарком сыграл свою роль в эпопее Дворца Советов. Если обратиться к его «Тезисам доклада о задачах пролетарской архитектуры в связи со строительством Дворца Советов», опубликованным в мае 1933 г. и содержавшим 26 важных тезисов, станет ясно, насколько серьезно и вдумчиво он относился к целям и задачам советской архитектуры, фактически определяя ее «новый курс»[596].

В архиве Луначарского сохранилась «Пояснительная записка к проекту Дворца Советов архитектора Иофана Б.М.», с интересными фактами о гигантском здании: предусматривалось три уровня входов – с подземной станции метро, с автобусных и трамвайных остановок, с набережной и с улицы. Большой зал был рассчитан на 20 тысяч человек (плюс 10 тысяч человек, если будут добавлены два балкона), а малый зал с кубатурой для проведения съездов, конференций, театральных постановок – на 7–8 тысяч человек. Предполагалось «освобождение от строений всего пространства между Моховой и Александровским садом до Манежа и между Красной площадью и Дворцом Советов», чем достигалась «непосредственная связь с Красной площадью»[597].

Да, в масштабах творений и фантазий у большевиков и их архитекторов не было пределов! История распорядилась так, что Дворцу Советов не суждено было воплотиться в жизнь и он остался в истории только как несостоявшийся беспрецедентный эксперимент в сфере архитектуры. Однако отметим, что проект Дворца Советов еще долго задавал каноны и смыслы «сталинскому ампиру»: строившиеся позднее в Москве известные высотки, без сомнения, задумывались в качестве композиционной поддержки Дворца Советов, они были кровно связаны с этим проектом, хотя в них и было внесено много нового.

Сам Иофан в первые послевоенные годы, стремясь руководствоваться одобренной сверху тенденцией добиться принципиальных отличий высоток от небоскребов за границей, в докладе на VIII сессии Академии архитектуры в декабре 1947 г. заявлял: «Многоэтажные здания, правильно размещенные в различных частях города, изменяют облик окружающей их застройки и будут создавать архитектурно-художественное единство композиции силуэтов города, завершаемого Дворцом Советов. Мы не случайно отказываемся от термина «небосреб», а говорим о строительстве высотных многоэтажных зданий. В этих терминах отражается различное понимание роли высотных сооружений как градостроительного фактора, различное представление об образе здания и характере его архитектуры… Случайно сгруппированные «небоскребы» создают лишенные солнечного света улицы – ущелья, оставляющие гнетущее впечатление.

Многоэтажные здания, сооружаемые в Москве, будут свободны от этого недостатка. Располагаемые на достаточно открытом пространстве, на значительном расстоянии друг от друга, они не лишат улицы и площади необходимого проветривания и солнечного света, не будут давить массой на человека»[598].

Макет Дворца Советов на выставке «ДК СССР» в Манеже.

Москва, 2023 г.

В итоге так и получилось. Однако сам Иофан еще долго подвергался жесткой критике в ходе «борьбы с низкопоклонством перед Западом». В одном из своих писем к В.М. Молотову в 1948 г. он перечислял все отобранные у него в предыдущие годы проекты, в том числе и здание МГУ на Ленинских горах, предлагая вернуться к предложенному им и скорректированному в сторону резкого уменьшения проекту Дворца Советов. Однако было уже поздно…

Что касается Луначарского, то мы можем наглядно видеть, что он проявлял свой универсализм в последние годы жизни и в архитектурных делах. Бывший нарком, к примеру, еще в 1930 г. был председателем жюри всесоюзного конкурса по проектированию и застройке целого города с нуля – Магнитогорска и внес в эту работу свой колоссальный опыт. К примеру, учитывая, что город располагался в степи, Луначарский в своей статье в «Огоньке» особое внимание обращал «на освежение его большим количеством древесных насаждений», устройство неподалеку от города «огородно-молочного советского хозяйства и питомника», выступил против «унылого вида, каким отличаются некоторые новые здания, хотя бы даже в Москве», писал, что «вещная обстановка» должна «заряжать людей энергией и бодростью». С Луначарским тогда поддерживали отношения и часто советовались по разным вопросам многие известные советские архитекторы…

А в завершение, дополняя картину универсализма занятий и дел Луначарского, отметим ранее не упоминавшуюся почти нигде историю участия Наркомпроса в налаживании в стране охотничьего хозяйства и создании первых заповедников, то есть на экологической ниве, еще в 1920 г., когда, казалось бы, до этого в условиях Гражданской войны никому не могло быть дело. Об этом может свидетельствовать хотя бы «Докладная записка начальника научной разведочно-организационной экспедиции Ф.Ф. Шиллингера в научный отдел Наркомата просвещения РСФСР о создании заповедников для редких и вымирающих пород животных» от 24 января 1920 г.

Автор записки рассказал, как он долгие годы отстаивал интересы защиты природы и как обстоит дело с этим в первые годы советской власти: «Изучая охотничье хозяйство страны, я много лет, охотясь, путешествовал по Европейской и Азиатской России и, к сожалению, повсеместно встречал полную бесхозяйственность и преступную бездеятельность властей по охране и ведению этого ценного народного достояния, причиной ему служили чиновничий, бюрократический строй, отсутствие рационального охотничьего хозяйства, специальных органов и стражи, ведающих делами охоты.

Своими докладами я в свое время значительно содействовал запрету охоты за маралами и соболем в Сибири и созданию зооферм по разведению ценного пушного зверя; мой же проект относительно пересмотра охотничьих законов и учреждения специальной охотничьей стражи тоже наконец увенчался успехом, но благодаря начавшейся в 1914 г. европейской войне он был отложен.

Долголетняя война нанесла жестокий удар охотничьему хозяйству в стране; почти повсеместно перестали соблюдать самые элементарные правила охоты, и дело уничтожения наших самых ценных промысловых и охотничьих животных пошло быстрым темпом; медлить с урегулированием охотничьего хозяйства я находил недопустимым и в феврале 1919 г. вновь выступил со своим проектом пересмотра старых охотничьих законов и учреждения специального ведомства и стражи, ведающих делами охоты.

Научно-технический отдел ВСНХ поручил своему научному бюро дальнейшую разработку моего проекта. Была выделена комиссия, в которую вошел и я. Первым делом мы представили проект декрета о полном запрете охоты за вымирающим лосем, дикими козами, а также весенней и летней охоты, и в конце мая декрет этот был уже обнародован. Впоследствии мы занялись детальной обработкой проекта охотничьего декрета».

По словам Шиллингера, еще в 1919 г. был разработан всеобъемлющий проект декрета об охоте, который он и просил поддержать Научный отдел Наркомпроса, старавшийся в свою очередь, «создать постоянную Комиссию по охране памятников природы, в компетенцию которой входило бы и ведение охотничьим хозяйством страны»: «Научный отдел Наркомпроса сознавал чрезвычайную государственную важность охраны памятников природы, заповедников и урегулирования охотничьего хозяйства в РСФСР и стремился создать специальную комиссию по этому делу, но, к сожалению, ввиду наступления вражеских полчищ это чрезвычайно важное дело было временно отложено, точно так же, как и представленный мной проект Муромского заповедника.

Нужно признаться, что вследствие свирепствующей в течение двух лет гражданской войны в европейской и азиатской частях России, многих местностях ее почти окончательно уничтожены наши ценные промысловые и охотничьи животные, а теперь, ввиду полного произвола в деле охотничьего хозяйства, мы стоим перед грозящей опасностью лишиться многих из ценнейших видов промысловых и охотничьих животных, ввиду чего необходимо принять экстренные меры, тем более что теперь кончилась гражданская война, и ввиду чрезвычайной государственной важности этого вопроса должны бы на это найтись и время, и средства…

Беру на себя смелость вновь просить научный отдел ради пользы дела в срочном порядке рассмотреть этот вопрос и дать ему ход. Причем я имею честь иметь в виду, что передачу всего охотничьего хозяйства охотничьим союзам и организациям я, со своей стороны, считал бы нецелесообразным, более того, даже недопустимым… Скорейшее назначение заповедных мест, в которых беспрепятственно могли бы сохраняться и разводиться редкие вымирающие породы животных и промысловой охотничьей дичи, тоже одна из необходимых срочных мер, и я позволяю себе напомнить о своем проекте Муромского заповедника и прошу вновь назначить его к разбору, тем более что теперь собраны все материалы, касающиеся этого проекта, кроме того, вместе с сим препровождаю на Ваше обсуждение проект с планом Астраханско-Каспийского заповедника для болотной и водяной дичи, зимующей в этих местах ежегодно миллионами экземпляров, и истребляемых в это время хищными и бессознательными людьми»[599].

Предложения Шиллингера были тогда поддержаны, в том числе Луначарским, и постепенно при участии Наркомпроса работа по охране природы и созданию заповедников стала в стране налаживаться. Эта страничка еще раз показывает, насколько широкой и полезной для развития государства была деятельность Наркомата просвещения под руководством Луначарского.