В середине 1928 г. разгорелось и еще одно «громкое театральное дело», связанное с «нетерпимой» ситуацией в Большом театре. Его раскрутили «левые деятели», связанные с Российской ассоциацией пролетарских музыкантов, которые обрушились с критикой на главного дирижера театра Н.С. Голованова (1891–1953). Специально был даже придуман новый термин – «головановщина», который должен был символизировать неугодную левакам «реакционную группу» театра, которая отвергала якобы современное искусство ради устаревшей классики.

В печати зазвучали страшные обвинения: «Нужно открыть окна и двери Большого театра, иначе мы задохнемся в атмосфере головановщины. Театр должен стать нашим, рабочим, не на словах, а на деле. Без нашего контроля над производством не бывать театру советским. Нас упрекают в том, что мы ведем кампанию против одного лица. Но мы знаем, что, если нужно что-нибудь уничтожить, следует бить по самому чувствительному месту. Руби голову, и только тогда отвратительное явление будет сметено с лица земли. Вождем, идейным руководителем интриганства, подхалимства является одно лицо – Голованов»[379].

Конечно, это был удар и по Луначарскому, который последовательно добивался сохранения Большого театра, сумел провозгласить его «центральным театром Союза» и утверждал, что главная задача этого театра «заключается в том, чтобы дать новой публике, новому хозяину, который только сейчас получил возможность вздохнуть посвободней и оглянуться, самое лучшее из оперно-театрального творчества прошлого». Выступая 28 января 1928 г. на заседании Художественного совета Большого, нарком говорил: «Пусть Большой театр останется хранителем старого, но он должен идти вперед, но осторожно, после определенной проверки. Он не может совершать легкомысленных налетов на будущее»[380]. Нарком вдохновенно рисовал перспективы новой революционной оперы: «Голова кружится, когда подумаешь, что можно создать из таких изумительных элементов, какими обладает Большой театр… Борьба за свободу, за счастье всего человечества, за победу над природой, величавые картины прошедших страданий революции, полеты в будущее – вот только часть мотивов и тем, которые могли бы превратить Большой театр в центральную художественную ось великих народных торжеств»[381].

Луначарскому вместе с директором Большого театра Е.К. Малиновской приходилось постоянно отбиваться от нападок Главреперткома, обвинявшего театр в антисоветском репертуаре, но вынужденного раз за разом принимать причудливые и противоречивые постановления, подобные этому: «Несмотря на то что характер репертуара Большого театра не соответствует идеологии Советской Социалистической Республики, принимая во внимание ряд сложившихся объективных обстоятельств, утвердить репертуар этого театра на новый сезон»[382].

По отношению к Большому театру Луначарский придумал формулу «терпеть и беречь», и, конечно, атаки на «головановщину» вызывали у него чувство протеста. Однако выражать его открыто он не стал, ответив своим оппонентам 29 мая 1928 г.: «Я не привык судить судей и факты по слухам. Как член правительства я ждал (и жду) компетентного суждения авторитетной комиссии, созданной Совнаркомом для расследования положения в Большом театре. В скором времени решения комиссии будут опубликованы… Все мы согласны в необходимости серьезного, критического изучения тяжелого и затяжного кризиса в Большом театре и мер к его устранению. Это требует выдержки, спокойствия, такта и немалого искусства. После заключения комиссии правительство через Наркомпрос приступит со всей срочностью к оздоровлению жизни и работы Большого театра»[383].

Нельзя исключать, что Луначарский надеялся на Сталина, который сам в 1925 г. предложил дать Голованову звание заслуженного артиста. Однако на этот раз ни он, ни другие защитники Большого театра, в том числе М.И. Калинин и Л.В. Собинов, помочь не смогли. Профсоюзная и правительственная комиссии пришли к выводу, что руководство Большого не контролирует ситуацию в театре, и Голованова уволили. Что ж, советская культура не впервые испытала зигзаг партийного руководства, которое постоянно могло менять векторы и курсы. В 1930 г. Голованов был восстановлен в должности, в 1936 г. уволен опять, в 1948 г. снова восстановлен, удостоен звания народного артиста СССР, а через год получил Сталинскую премию 1-й степени за постановку «Бориса Годунова».

А пока Сталину пришлось едва ли не оправдываться перед «неистовым ревнителем» пролетарской культуры, членом РАППа, записным критиком МХАТа и М.А. Булгакова, а заодно автором нашумевшей пьесы «Шторм» В.М. Билль-Белоцерковским (1885–1970). Тот считал оперу и балет «абсурдом», а Большой театр – прибежищем спекулянтов и «контриков». Сталин 7 февраля 1929 г. писал ему: «Головановщина» есть явление антисоветского порядка. Из этого, конечно, не следует, что сам Голованов не может исправиться, что он не может освободиться от своих ошибок, что его нужно преследовать и травить даже тогда, когда он готов распроститься со своими ошибками, что его надо заставить таким образом уйти за границу». (Далее в автографе письма имеются следующие важные, но зачеркнутые автором строки: «а кривляку Мейерхольда, который почему-то раздумал оставаться… не удалось обосноваться за границей, надо носить на руках, или «благородно» удравшего в эмиграцию Чехова надо возносить до небес»[384].) Фактически Сталин встал тогда на сторону Луначарского.

А вообще следует признать, что в годы второй «красногвардейской атаки» на культуру Сталину приходилось лавировать, опираясь на РАПП и другие подобные объединения. В письме от 28 февраля 1929 г. он увещевал рапповских писателей-коммунистов: «Вы говорите о «бережном отношении к попутчикам», о «коммунистическом перевоспитании их в товарищеской обстановке». И вместе с тем вы готовы изничтожить Б[илля] – Белоцерковского и целую группу революционных литераторов за пустяк!.. Возьмите, например, такого попутчика, как Пильняк. Известно, что этот попутчик умеет созерцать и изображать лишь заднюю нашей революции. Не странно ли, что для таких попутчиков у вас нашлись слова о «бережном» отношении, а для Б[илля] – Белоцерковского не оказалось таких слов? Не странно ли, что, ругая Б[илля] – Белоцерковского «классовым врагом» и защищая от него Мейерхольда и Чехова, «На Литпосту» не нашел в своем арсенале ни одного слова критики ни против Мейерхольда (он нуждается в критике!), ни, особенно, против Чехова? Разве можно так строить фронт? Разве можно так размещать силы на фронте? Разве можно так воевать с «классовым врагом» в художественной литературе? Дело, очевидно, не в резкости тона, а в вопросе о руководстве сложнейшим фронтом советской художественной литературы»[385].

К слову, Билль-Белоцерковский в 1929 г. едва не стал директором Большого театра. Как писал С. Волков, «когда Луначарскому принесли приказ о назначении Билля, нарком просвещения, как рассказывали, побледнел и немедленно отправился в Совнарком, где добился его аннулирования. Таким образом, Билль побыл директором всего несколько часов, и ему не удалось реализовать заветную мечту о разгоне Большого театра»[386].