Луначарский очень долго в своих статьях и выступлениях, в отличие от других вождей большевиков, старался избегать воспеваний и славословий в адрес Сталина (он так и не написал ни одной статьи о нем, наподобие тех портретов вождей революции, что вошли в его сборник «Революционные силуэты» 1923 г.). Однако начиная с 1928 г. он стал все чаще упоминать имя генсека в своих выступлениях по разным поводам. Например, в январе 1928 г.: «Я должен напомнить, что недавно на съезде нашей партии Сталин упоминал об одной из язв нашей жизни – о водке – и указывал, что одна из сил, которая победит этот алкоголизм, – это радио и кино. Нас, конечно, интересует второе из этих искусств – кино, которое наиболее способно воздействовать на массу»[387].

И.В. Сталин в кругу соратников по партии. На заднем плане – А.С. Бубнов, будущий нарком просвещения РСФСР, который сменит А.В. Луначарского на его посту

И хотя, по словам Н. Валентинова, «по своей природной склонности к компромиссу Луначарский одним из первых употребил выражение «сталинизм» и объявил Сталина крупнейшим философом эпохи»[388]. Никак нельзя согласиться с утверждением Троцкого, высказанным им в некрологе «честного противника» наркома Луначарского, будто «мягкая покладистость в облике этого человека» привела его в результате к полному подчинению «новым хозяевам положения»[389]. Полного подчинения, конечно, вообще не было, как не было еще тогда, в 1928–1929 гг., исключения наркома из состава «новых хозяев» и вождей. Просто политический опыт и правила поведения в большевистской среде научили Луначарского быть осторожнее в проявлении любых признаков своего «донкихотства», ему свойственна была скорее не «мягкая покладистость», а «твердая гибкость».

Можно говорить о внешне проявляемой им лояльности к руководству партии и поддержке ее генеральной линии, что, однако, не могло не соседствовать с внутренним сопротивлением Луначарского по отношению к некоторым действиям Сталина, его соратников и помощников, а также иногда со смелыми выступлениями наркома против, казалось бы, одобренных партией конкретных решений. Примеров такого поведения 1929 г. дал предостаточно. Однако все эти примеры никак не могут отрицать, что Луначарский был и оставался партийцем и революционером самого яркого свойства и его никак нельзя записывать в число оппозиционеров и противников якобы «диктатора Сталина».

Троцкий был прав, выражая в том же самом некрологе мнение, что Луначарский всегда оставался «инородной фигурой» в сталинском окружении: он «слишком хорошо знал прошлое революции и партии, сохранил слишком разносторонние интересы, был, наконец, слишком образован, чтобы не составлять неуместного пятна в их бюрократических рядах»[390]. Уверенность в том, что партия большевиков в целом служит интересам народа, личная честность и добросовестность не могли не вызывать у Луначарского мучительных раздумий и сомнений при виде всех «грехов» эпохи коренного перелома. И тем не менее было бы ошибкой слишком драматизировать колебания эмоциональной и порывистой натуры Луначарского, придавая им решающий характер. Как правильно подметил еще В.Г. Короленко, плывя «по большевистскому течению», Луначарский не однажды уже «гамлетизировал и колебался»[391]. Луначарский был и оставался подлинным революционером, который «с гордостью берет на себя общую ответственность», сознавая, что революция «в самообороне своей вынуждена быть жестокой, и среди жестокостей этих оказывается часто несправедливость». Главное, по его мнению, было в том, чтобы «суметь сделать разницу между пролитием крови для капиталистических барышей и пролитием ее во имя победы социализма»[392].