Несомненно, что в середине 1920-х гг. отношения Сталина и Луначарского в первую очередь зависели от того, какую позицию занимал нарком во внутрипартийной борьбе и особенно в противостоянии Сталина и Троцкого. И здесь, несмотря на все еще существующие мифы и неточности, Луначарский придерживался позиций, одобренных ЦК партии. Для него вообще было свойственно некоторое расхождение между его публичными выступлениями и заявлениями и теми реальными политическими действиями или поступками, которые он совершал на практике. Однако, говоря о взаимоотношениях Луначарского и Троцкого, следует подчеркнуть еще раз, что нарком в итоге политических баталий 1920-х гг. встал, несмотря на свои прежние взгляды и высказывания, на сторону сталинского большинства в партии и не мог в той или иной степени не участвовать в борьбе с оппозицией, в том числе с Троцким.

Это явно проявилось сразу же после XIV съезда ВКП (б), на котором «новая оппозиция» во главе с Каменевым и Зиновьевым при молчаливой поддержке Троцкого, еще в январе 1925 г. потерявшего пост наркома по военным и морским делам, потерпела поражение. В день двухлетия со дня смерти Ленина, 21 января 1926 г., Луначарский выступил с речью в Большом театре и при огромном числе слушателей завел разговор об опасности появления в компартии человека, «который бы приобрел популярность, который бы захотел сорвать нашу гегемонию» и «стать во главе новых капиталистических элементов». Луначарский фактически намекал на Троцкого, собиравшего свою «паству» противников линии ЦК и шедшего в сторону «объединенной оппозиции». Этот человек, по словам наркома, «не может прийти и прямо бухнуть, что я хочу стать во главе капиталистических элементов, но он, может быть, не совсем ясно сознавая, куда он идет, может все-таки вести такую линию, чтобы приобрести их симпатии, чтобы гнуть в их сторону»[364].

Партийная элита Страны Советов: В.М. Молотов, И.В. Сталин, М.И. Калинин, К.Я. Ворошилов, Л.М. Каганович

А далее Луначарский вынес приговор Троцкому, который, может быть, и неосознанно, но «лил воду на мельницу оппозиции», и призвал бороться с оппозицией и мелкобуржуазным уклоном «единым фронтом»: «Не думайте, пожалуйста, что я здесь намекаю на Л.Д. Троцкого, но я должен сказать, что тов. Троцкий вовсе этого не думал и он даже может быть дальше от этого, чем кто бы то ни было другой из нас. Но они-то этого хотели, и когда Троцкий оказался в оппозиции и говорил вовсе не такие вещи, они уже радовались и хотели на бархатной подушке нести Троцкому корону: пожалуйста, Лев 1-й, проводи эту линию против Коммунистической партии, мы тебя поддержим. Вот что хотели рявкнуть приветственной осанной хором все неокапиталисты и остатки старых капиталистов России. Троцкий, может быть, и не заметил этих симпатий и не поинтересовался этим, но нам было видно, что ему симпатизируют и его любят»[365].

Как видим, нарком, пытаясь загладить остроту своих выступлений и опасность прослыть «примиренцем», тем не менее очень четко определил свое место в рядах сторонников линии ЦК и Сталина, и поэтому неудивительно, что ответное письмо ему Троцкого от 14 апреля 1926 г. совсем не было корректным и спокойным и не начиналось со слова «Дорогой…». Троцкий писал о «совершенной ложности изложения Вами моих взглядов на крестьянство и его взаимоотношения с пролетариатом», о правильности его отношения к военному коммунизму и его позиции во время дискуссии о профсоюзах, об использовании наркомом «готовых, коротеньких штампов». «Выходит ведь, – возмущался Троцкий, – что я был против торговой смычки, возражал против новой экономической политики, отрицал ее как путь к социализму? Где? Когда? Нехорошо у Вас выходит, Анатолий Васильевич. Во время дискуссии о профсоюзах не мог еще Ильич говорить о торговой смычке. А когда заговорил, никакой дискуссии не было. Неряшливо у Вас выходит. Нельзя в такой неряшливости воспитывать молодняк… У Вас выходит, Анатолий Васильевич, будто я чуть ли не отрицал новую экономическую политику, – верите ли Вы этому сами?»

Однако эта переписка не продолжилась: внутрипартийная борьба обострялась, и вскоре Троцкий был выведен из состава Политбюро. Так что Луначарскому было совсем не с руки вести с ним какое-либо эпистолярное общение. Однако сам Троцкий не успокаивался: в октябре 1927 г. он написал «Письмо в Истпарт ЦК ВКП(б). О подделке истории Октябрьского переворота, истории революции и истории партии». В одном из его фрагментов «Два слова о Луначарском» автор не смог удержаться и обличил «коварного» наркома просвещения, вставшего на сторону Сталина: «…Луначарский ныне тоже числится обличителем оппозиции. Вслед за другими и он обвиняет нас в пессимизме и маловерии. Эта роль Луначарскому как нельзя более к лицу. Вслед за другими Луначарский занимается не только противопоставлением троцкизма ленинизму, но и поддержкой – чуть-чуть замаскированной – всяких инсинуаций.

Подобно некоторым другим, Луначарский умеет писать об одном и том же вопросе и за и против. В 1923 г. он выпустил книжку «Революционные силуэты». Есть в этой книжке глава, посвященная мне. Цитировать эту главу – за суздальской преувеличенностью похвал – я не стану… Что это за люди, которые умеют и так и этак выполнять социальный, то бишь секретарский, заказ!»

Это письмо Троцкого впервые было опубликовано только в 1932 г. в Берлине в книге «Сталинская школа фальсификаций»[366]. Однако Луначарский, видимо, знал о содержании этого письма, и именно поэтому он написал 21 ноября 1927 г. важное для прояснения его позиции письмо в редакцию «Правды» «Об отношении к партийной оппозиции»:

«После моего сегодняшнего выступления на губернской партийной конференции я получил несколько записок… Среди других… есть несколько вопросов о том, как я отношусь к оппозиции. Очевидно, мои отлучки за границу, сначала по болезни, а потом по поручению правительства, помешавшие мне принять достаточно энергичное участие в дискуссии, породили какие-то обидные для меня сомнения у некоторых товарищей.

Таких сомнений я допустить не могу. Я с самого начала оппозиционного движения (Троцкого и «нового») самым решительным образом встал на точку зрения Центрального Комитета и достаточно резко высказывал это повсюду, куда партия меня посылала… Что касается организационных, т. е. дезорганизационных, действий оппозиции, развернувшихся в последнее время, то я смотрю на них буквально как на безумие… Я наблюдал за границей весь вред, который наносит нам эта внутренняя борьба, и пришел к выводу, что она должна быть ликвидирована во что бы то ни стало…»[367]

Константин Симонов, который был очень внимательным наблюдателем за происходившей в партии борьбой, оставил очень интересное замечание: «К троцкистам относились отрицательно, а к борьбе с ними как к чему-то само собой разумеющемуся. Но представления о Сталине как о главном борце с троцкизмом, сколько помню, тогда не возникало. Где-то до двадцать восьмого, даже до двадцать девятого года имена Рыкова, Сталина, Бухарина, Калинина, Чичерина, Луначарского существовали как-то в одном ряду. В предыдущие годы так же примерно звучали имена Зиновьева, Каменева, позже они исчезли из обихода…»[368] Отнесение писателем Луначарского к списку первых вождей революции, выступавших против Троцкого в 1928–1929 гг., весьма показательно.