В 1926 г. во взаимоотношениях Луначарского и Сталина впервые появляется писатель М.А. Булгаков, который вскоре станет «ключевой» и показательной фигурой в судьбах развития литературы того времени. Этот эпизод связан с пьесой «Дни Турбиных» – любимой пьесой Сталина, на постановку которой в МХТ вождь партии придет в будущем около 20 раз! А в 1926 г. еще до премьеры «Дни Турбиных», Луначарскому и коллегии Наркомпроса приходилось отстаивать пьесу от нападок ГПУ. Сначала 24 сентября коллегия с участием Главного управления по контролю за зрелищами и репертуаром (Главреперткома) и сотрудников ГПУ разрешила ставить пьесу Булгакова «только одному Художественному театру и только на этот сезон», причем с купюрами. Однако на следующий день ГПУ внезапно известило Луначарского о решении пьесу запретить. Взбешенный Луначарский в письме-жалобе председателю СНК А.И. Рыкову потребовал «рассмотреть этот вопрос в высшей инстанции либо подтвердить решение коллегии Наркомпроса, ставшее уже известным. Отмена решения коллегии Наркомпроса ГПУ является крайне нежелательной и даже скандальной»[359].
На этот резкий конфликт наложилось важное обстоятельство. Московский Художественный театр, спешивший открыть сезон новой премьерой, получив 24 сентября одобрение на постановку, успел заказать афиши, они были отпечатаны, а к моменту обращения Луначарского к Рыкову 27 сентября их уже начали расклеивать. В результате в повестку дня заседания Политбюро 30 сентября попали не один, а два вопроса: о конфликте между Наркомпросом и ГПУ в связи с «Днями Турбиных» и о наказании лиц, «виновных в опубликовании сообщения о постановке этой пьесы в Художественном театре»[360].
На заседании Политбюро с участием руководителя ОГПУ В.Р. Менжинского было решено «не отменять постановление коллегии Наркомпроса о пьесе Булгакова… Поручить т. Луначарскому установить лиц, виновных в опубликовании сообщения о постановке этой пьесы в Художественном театре, и подвергнуть их взысканию»[361]. 4 ноября нарком вновь написал Рыкову: «ПБ вздумало изучить текст пьесы тогда, когда Наркомпрос уже дал добро 24 сентября, и афиши напечатали по закону»[362]. В этих словах сквозит как бы неудовольствие наркома тем, что Политбюро вообще «вздумало изучать» пьесу, тем более так запоздало. Сталин фактически выступил в этой истории на стороне Наркомпроса и не ошибся, посодействовав рождению «исторической постановки». И совершенно ясно, что без активного вмешательства в ситуацию Луначарского пьеса Булгакова вообще могла бы быть тогда похоронена.
После этой истории Луначарский писал, что «постановку таких пьес надо приветствовать. Заключающиеся в них ошибки, так сказать, яд чужих мнений, – очень мало действительный яд. Но пьесы такие рисуют известную передвижку социальных слоев, они показывают нам, на каких пределах сдают позиции – правда, самые правые – сменовеховцы-обыватели…»[363]. И в дальнейшем Луначарский неоднократно помогал М.А. Булгакову, хотя и не отказывался от критики его взглядов и произведений.