Луначарский, как и многие другие партийцы, опасался раскола партии и надеялся, что «все это должно как-то изжиться», а «подернутая вредными для дыхания газами» атмосфера в партии воцарилась ненадолго. Настрой наркома не могли не замечать в верхах власти, что объясняет проявившиеся вскоре нападки на него в партийной среде. 18 ноября 1924 г. в связи с дискуссией вокруг статьи Троцкого «Уроки Октября» секретарь ЦК КП(б)У Э.И. Квиринг в записке, адресованной И.В. Сталину, сообщает о приглашении харьковскими студентами для чтения лекций по этим вопросам К.Б. Радека, Л.Д. Троцкого и Луначарского. Реагируя на это письмо, а также на обращение в ЦК Донецкого губкома партии об «извращениях ленинизма», генсек направил 29 ноября секретарю ЦК КП(б) У и секретарю Донецкого губкома секретное письмо относительно всевозможных «уклонов»: «Донецким Губкомом разослано всем Окружным. Кустовым и районным комитетам и ячейкам письмо о наблюдающихся извращениях ленинизма, которым переносится на обсуждение партячеек ряд философских и политических отклонений тт. Луначарского, Преображенского и Радека.

ЦК РКП находит, что все эти уклоны целесообразно было бы разъяснять в печати и в марксистских кружках, но полагает, что развивать вокруг них массовую политическую кампанию в настоящее время нецелесообразно. Боевым вопросом являются теперь не отдельные отклонения отдельных членов партии, а троцкизм. Генеральный секретарь ЦК РКП Сталин»[314]. ЦК партии пресек тогда кампанию против «старых ленинцев», в том числе Луначарского, но пройдет всего три месяца, и 28 февраля 1925 г. в письме «товарищу Мерту» Сталин, подробно анализируя положение в компартии Германии, вдруг вставит следующий пассаж: «У нас в России процесс отмирания целого ряда старых руководителей из литераторов и «вождей» тоже имел место. Он обострялся в периоды революционных кризисов, он замедлялся в периоды накопления сил, но имел место всегда. Луначарские, Покровские, Рожковы, Гольденберги, Богдановы, Красины и т. д. – таковы первые пришедшие мне на память образчики бывших вождей-большевиков, отошедших потом на второстепенные роли»[315].

Как видим, Луначарский, по мнению Сталина, уже отошел на «второстепенные роли», – тогда почему же ему удалось еще четыре с половиной года удержаться на своем посту? Главных причин было две. Луначарского с его авторитетом и способностями некем было заменить. А главное, он был полезен во внутрипартийной борьбе. Противники не единожды будут ставить ему на вид близость с Троцким. И действительно, личные отношения между ними были довольно ровными. Однако политически нарком никогда с ним не блокировался. Приведем его личное письмо Троцкому в начале 1924 г. «Вы знаете, что я ездил в командировку, направленную против оппозиции. Я совершенно не сочувствую оппозиции не в том смысле, конечно, чтобы я был сторонником затянувшейся гипертрофии централизма, в этом отношении в партии, кажется, нет двух мнений, но я до чрезвычайности боюсь партийного раскола… Раскол партии – это, к сожалению, самая большая опасность, которая нам только грозит в ближайший период времени. Простите меня за откровенность, но я считаю, что, каковы бы ни были малоизвестные мне предпосылки Ваших последних публичных выступлений, эти выступления сами по себе были правильно оценены общественным мнением как опасные именно с вышеуказанной точки зрения»[316].

Накануне XV съезда партии, прошедшего под эгидой борьбы с троцкизмом, Луначарский в «Письме в редакцию» еще раз резко осудит «троцкистскую оппозицию», отвергая всякую связь с ней и убеждая ЦК партии «уничтожить это течение политически»[317]. А вскоре, в ноябре 1927 г., в «Правде», отвечая на «обидные сомнения товарищей-коммунистов» об отношении наркома к оппозиции, Луначарский заявил: «Я с самого начала оппозиционного движения (Троцкого и «нового») самым решительным образом стал на точку зрения ЦК и достаточно резко высказывал это повсюду, куда партия меня посылала». При этом настоящим безумием называл он «дезорганизующую роль оппозиции» и высказался за ликвидацию внутренней борьбы в партии «во что бы то ни стало»[318].