Не могла не коснуться Луначарского в 1922 г. и кампания по высылке из страны интеллигенции, получившая название так называемого «философского парохода», хотя такой пароход был не один, он не был совсем «философский», а многих изгнанников отправляли за границу на поездах. Сразу отметим, что наркому удалось избежать «греха» инициирования этого процесса и активного участия в составлении списков на высылку, в отличие, скажем, от наркома здравоохранения Н.А. Семашко, который сам ставил вопрос об антисоветских настроениях во врачебной среде и содействовал тому, что в составе высланных почти четверть составляли именно врачи[228].

В целом Луначарский не мог не поддержать кампанию, но призывал к осмотрительности. Так, осенью 1922 г. в своих тезисах о положении в народном образовании он, признав наличие в профессорской и учительской среде «реакционных элементов», написал, что это «вынуждает нас к серьезным мероприятиям, именно к высылке многих профессоров за границу». При этом он уточнил, что это не касается нейтральных, а тем более «красных» профессоров и что экономические усилия рабочего правительства по выделению пайков и увеличению зарплаты до 4000 рублей, по мнению самой профессуры, «привели ее к удовлетворительному состоянию»[229].

Как известно, кампания высылки началась после указания В.И. Ленина наркому юстиции И.Д. Курскому от 15 мая 1922 г. о необходимости в Уголовном кодексе «добавить право замены расстрела высылкой за границу» и «расстрел за неразрешенное возвращение из-за границы»[230]. Однако в конце мая у Ленина случился первый серьезный приступ болезни на почве склероза сосудов мозга, и он, вернувшись к работе, уже 16 июля написал в ЦК письмо: «К вопросу о высылке из России меньшевиков, энесов, п-с-ов, кадетов и т. п. я хотел бы задать несколько вопросов ввиду того, что эта операция начата до моего отпуска, не закончена и сейчас. Решительно «искоренить» всех энесов… По-моему, всех выслать… Комиссия… должна предоставить списки и надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистить Россию надолго… Арестовать несколько сот и без объявления мотивов – выезжайте, господа!»[231]

Однако контроль за настроениями и поведением интеллигенции, выявление наиболее враждебно настроенных лиц велись силами ВЧК и партийных органов задолго до 1922 г. 8 марта 1921 г. к Луначарскому обратился с секретным отношением управделами Совнаркома Н.П. Горбунов, послав наркому список ученых с просьбой Ленина («Владимир Ильич очень интересуется этой группой») «дать характеристики известных Вам из этого списка ученых, инженеров, литераторов». И уже на следующий день нарком, пообещав за неделю собрать данные обо всех указанных в списке лицах, прислал «отзыв о личных впечатлениях моих о некоторых из этих ученых, с которыми приходилось иметь дело». Эти характеристики очень любопытны, так как они показывают прекрасную осведомленность наркома в делах многих ученых. Приведем часть этих отзывов:

«Вице-президент Академии наук Стеклов – выдающийся математик, крайне симпатичный человек, выступил в миролюбивом и даже почти советском духе еще на первом митинге интеллигенции… Все время держится чрезвычайно лояльно, сторонник радикальной реформы и демократизации Академии наук.

Академик Иоффе – …замечательный физик, в особенности в области рентгенологии и теории строения атомов. Недавно издал прекрасный учебник молекулярной физики. Состоит… директором нашего Института рентгенологии и радиологии, целиком созданного революцией и уже приобретшего европейскую известность.

Академик Кони – пожелал познакомиться со мною еще в начале 1919 г. Мы имели с ним большой разговор, в котором и высказался чрезвычайно дружески по отношению к новому режиму… Кони говорил мне тогда: «Между монархией и большевизмом решительно ничего жизнеспособного не вижу». С тех пор Кони принимал участие в качестве лектора в разных наших учебных заведениях…

Академик Платонов – ума палата… замечательный историк правых убеждений. Несмотря на это, сразу стал работать с нами, сначала управлял архивом Наркомпроса… Держится в высшей степени лояльно и корректно…

Академик Щербацкий – превосходный ученый… Как человек весьма передовой и симпатично относящийся к Советской власти, был отпущен нами за границу с поручениями Академии наук. За границей вел себя исключительно лояльно… Собирается вернуться на днях в Россию со всякими научными новостями.

Академик Бехтерев – крупный ученый. Уклон его научных исканий интересен, так как относится к области физиологии и психологии труда… Выдвинулся в Петрограде как один из советских ученых… (Очень интересен изъятый автором из письма следующий пассаж, показывающий некоторые нелицеприятные стороны Бехтерева: «Рядом с этим, однако, надо сказать, что этот организатор самого демократического высшего учебного заведения в России, именно Психоневрологического института – великий пролаза, любил действовать через всяких высоких княгинь, лебезил перед Распутиным, потом перед Керенским. После переворота немедленно явился ко мне с визитом и вел себя до противности униженно. За широкими научными интересами, ходатайствами о судьбе своего учебного заведения всегда стоит все-таки личный карьеризм и личные выгоды»).

Академик Александр Бенуа – тончайший эстет, замечательный художник и очаровательнейший человек. Приветствовал Октябрьский переворот еще до Октября. Я познакомился с ним у Горького, и мы очень сошлись… Он был одним из первых крупных интеллигентов, сразу пошедших к нам на службу и работу. Однако постепенно он огорчался все больше… Думаю, что сейчас он другом Советской власти не является, тем не менее он как директор самой важной части Эрмитажа (Средневековье и эпоха Возрождения) приносит нам огромные услуги…

Академики – Романов, Щуко, Фомин, Преображенский – более или менее выдающиеся (особенно Фомин) архитектора. Все остались служить у нас чуть не с первого дня революции. Очень симпатизируют лично мне: я и привлек их на работу.

Профессор Левинсон-Лессинг – директор Политехнического института, замечательный ученый чисто американского типа… Устремления кадетского, тем не менее при сговорах с профессорами хотя и стал во главе правой группы техников, но все же значительно левее университетских профессоров».

Показателен также изъятый из письма фрагмент о профессоре А.Е. Ферсмане, который, по мнению наркома, «как ученый не представляет из себя большой величины… человек шустрый, всюду ездит, у всех бывает, знает все лазейки и шнурочки Советской власти; с внешней стороны чрезвычайно доброжелателен, из тех, которые того и гляди вскочут в коммунистическую партию; но настоящего доверия и уважения не внушает»[232].

Как видим, нарком довольно оригинален в своих оценках, никого при этом не выгораживая и никого прямо не зачисляя в стан врагов большевиков. Из упомянутых наркомом 13 фигур в состав высланных из России на «философском пароходе» в 1922 г. не попал в итоге никто. За проведение высылки и составление списков отвечало ГПУ, в котором эту работу курировал Я.С. Агранов, а также комиссия Политбюро в составе Л.Б. Каменева, Д.И. Курского и И.С. Уншлихта. Луначарский, конечно, не мог не знать, что еще с мая 1921 г. во всех центральных учреждениях страны, в том числе в Наркомпросе, создавались так называемые Бюро содействия ВЧК-ГПУ, проводившие постоянную оперативную работу по выявлению антисоветских элементов. В 1922 г. они усилили эту работу, но важно, что главным ее острием являлись члены различных контрреволюционных партий, а не просто представители тех или иных профессий. Аресты членов этих партий начались в 1922 г. в конце мая именно в связи с предстоящим процессом правых эсеров, потом были проведены аресты анархистов, меньшевиков, энесов, в июле особенно активно арестовывали врачей. 2 августа 1922 г. комиссия Политбюро по высылке направила руководству партии первоначальный список из 112 человек (61 – из Москвы и 51 – из Питера), и с середины августа в течение трех недель по стране начались под руководством заместителя председателя ГПУ И.С. Уншлихта аресты более чем 100 известных представителей культуры и науки.

30 августа Л.Д. Троцкий в интервью «Известиям», отмечая «предусмотрительную гуманность» операции, говорил, что «те элементы, которые мы высылаем или будем высылать, сами по себе политически ничтожны. Но они – потенциальные орудия в руках наших возможных врагов… Вот почему мы предпочитаем сейчас, в спокойный период, выслать их заблаговременно»[233]. В итоге всех действий операции по высылке интеллигенции преследованию властей подверглось 228 человек, большинство из которых вовсе не желали покидать Родину. По категориям репрессированные распределялись таким образом: врачи – 45, профессора, педагоги – 41, инженеры – 12, юристы – 16, писатели, журналисты, литераторы – 22, экономисты, агрономы – 30, студенты – 34, политические деятели – 9, религиозные деятели – 2, другие – 14 человек. Из всего этого списка не менее 55 человек были профессора разных специальностей[234].

Однако удивительная вещь: из 228 человек за границу было выслано, по разным данным, от 67 до 81 человека (с учетом членов семей это составило более 200 человек), не менее 49 человек были подвергнуты административной ссылке в отдаленные районы России, а 33 интеллигентам высылка вообще была отменена! Позже в ГПУ пришли к выводу о нежелательности масштабных акций подобного рода. Дзержинский в мае 1923 г. в письме Уншлихту писал, что «массовые высылки возбуждают у меня большие опасения». Причин для этого было много, в частности, на усиление репрессий уже не мог воздействовать «непримиримый» Ленин, и данная операция обошлась бюджету страны в огромную сумму: высылка в Германию, например, стоила 212 млн рублей образца 1922 г. на одного человека, включая визы, стоимость билетов, путевых расходов, продовольствия и месячного прожиточного минимума за границей. Любопытно, что за свой счет дали согласие на выезд в Москве и Петрограде только по 7 человек, в том числе А.В. Пешехонов, попросивший отпустить его с женой и сыном[235].

В препроводительной записке И.С. Уншлихта Сталину от 22 августа 1922 г. утверждалось, что на высылку антисоветской интеллигенции за границу потребуется фонд в 50 млрд рублей и что «для высылки одного человека из Москвы в Берлин необходимо уплатить:

а) Виза – 49 миллионов,

б) Двое суток дороги, продовольствие – 8 миллионов,

в) Жел[езно] дор[ожный] билет от Москвы до Себежа – 15 миллионов,

г) Жел[езно] дор[ожный] билет от Себежа до Берлина – 13 000 герм[анских] марок,

д) Путевые расходы и довольствие от Себежа до Берлина – 2000 герм[анских] марок,

е) Месячный прожиточный минимум в Берлине для политработника 3-й категории – 5000 герм[анских] марок.

2. 1000 герм[анских] марок по курсу черной биржи равна 6–7 миллионов рублей.

3. Всего высылке подлежат из Москвы – 67 чел., из Петрограда – 53 чел., с Украины – 77 чел., всего – 217 чел.»[236].

Получается довольно странная картина: реальная практика высылки интеллигенции носила часто на удивление весьма мягкий характер. Прежде всего поражают указанные выше существенные затраты, которые были просто беспрецедентны в практике подобных «экономных» высылок в других странах, как это было, скажем, с высылкой 249 иммигрантов, преимущественно анархистов, на пароходе «Буфорд» в Россию в 1919 г., известной как операция «Советский ковчег», или депортацией 1920 г., названной «Зеленая миля», более 550 иммигрантов, подозреваемых в связях с анархистскими организациями. Кроме этого, имели место и общее резкое сокращение числа высылаемых, и хлопоты чекистов о визах тем, кто высылался, и освобождение из тюрем многих высылаемых под домашний арест на долгий срок ожидания виз, и замена высылки за границу высылкой в регионы России.

Многое о поведении Луначарского при проведении высылки говорит его защита того самого педагога В.И. Чарнолусского (такую же фамилию носил отец отчима наркома), который в 1917–1918 гг. выступал против Наркомпроса, но потом поступил на работу в этот наркомат. 24 октября 1922 г. Луначарский обратился в ГПУ к Уншлихту с обращением о «полной лояльности», полезности и непричастности Чарнолусского к враждебной деятельности: «Я ходатайствую о его освобождении. Разумеется, если этот арест объясняется какими-либо другими, неизвестными мне обстоятельствами, то это другое дело». Ушлихт и Агранов в своей переписке называли Чарнолусского «энесом с кадетским уклоном», «врагом Советов», как и все члены издательства «Задруга», и в письме к наркому признали его участником «антисоветской группы», объявив, что «Ваше ходатайство об отмене высылки удовлетворено быть не может»[237].

Однако удивительным образом даже при таком отношении руководства ГПУ Чарнолусский так и не был выслан из страны, он преподавал затем в МГУ, став одним из создателей отечественной педагогической библиографии и главным библиотекарем библиотеки имени Ленина! Таким же образом после обращения 26 сентября 1922 г. от имени Главпрофобра Наркомпроса в ГПУ был освобожден из тюрьмы и не выслан за границу находившийся там почти месяц известный писатель Е.И. Замятин, преподававший в Петроградском политехническом институте[238]. Замятин уехал за границу по разрешению властей только в 1931 г. В число избежавших высылки вошли также экономисты Л.Н. Юровский, И.Х. Озеров, физик И.И. Коколевский, горный инженер Н.Е. Паршин, литератор В.Н. Крахмаль[239].

Луначарский в ходе высылки интеллигенции поддержал сложившееся постепенно наверху мнение, что не следует высылать в Европу более 50 деятелей культуры Украины, которые в силу их националистической направленности будут приняты за границей в распростертыми объятиями и займут там антисоветскую позицию. «Украинская эмиграция, пополнившись интеллектуальными силами, больше сплачивается и труднее поддается разложению», – говорилось в постановлении Политбюро ЦК КП(б) У о нежелательности высылки за границу деятелей украинской интеллигенции от 24 ноября 1922 г. В итоге 11 января 1923 г. было принято решение Политбюро в Москве «о замене украинцам высылки за границу высылкой в отдаленные пункты РСФСР».

В этой связи интересно показательное письмо Луначарского антирепрессивного характера к Л.Б. Каменеву с пожеланием передать его Ленину от 28 ноября 1922 г. о неприемлемости высылки из Киева 7 профессоров-медиков, русских по национальности, и о том, что на Украине «высылка профессуры произошла до крайности неправильно, а между тем, кажется, она уже утверждена плохо информированным Политбюро». Наркому совершенно очевидно, «что профессоров этих изгоняют потому, что это русские профессора, преподающие на русском языке. В Киевском университете преподавание ведется на обоих языках, и тамошний Н[ар] к[ом] п[рос] до появления Затонского (В.П. Затонский – в 1922 г. нарком просвещения Украины. – С. Д.) оказывал всяческое покровительство вытеснению русской профессуры, хотя бы с заменой ее, как это имеет место в Киеве, несомненно более слабыми научными работниками.

Обращаю на это сугубое внимание ЦК и прошу в партийном порядке или в порядке ГПУ с привлечением, конечно, тов. Затонского и обязательно ректора так называемого Киевского института народного образования… пересмотреть этот список. Вы знаете, что у нас в России высылались только профессора бесполезные и в настоящее время вредные. Эти же профессора, по свидетельству многих киевских коммунистов, вполне достаточно лояльны в политическом отношении, в отношении же научном представляют собою почти все действительно серьезное научное ядро Киевского медицинского факультета.

Я очень надеюсь, Лев Борисович, что Вы мне окажете в этом отношении содействие и, может быть, передадите это письмо Владимиру Ильичу, который, как я знаю, понимает проблему языков на Украине». Нарком еще раз высказывал в письме особое беспокойство тем, что в Киеве «идет выпирание русской культуры, что практически равносильно равнению по украинскому кулаку»[240]. Сегодня в условиях конфликта с «незалежной Украиной» нам стала более понятна та опасность, которую несла насильственная украинизация, развернувшаяся еще в 1920-х гг. И Луначарский это тогда прекрасно понимал.

Портрет А.В. Луначарского.

Художник Л.О. Пастернак. 1920 г. (РИА «Новости»)

А.В. Луначарский. Портрет художника А.М. Вербова. 1924 г.

«Мягкая позиция» Луначарского по отношению к высылкам резко контрастирует с позицией главного «непримиримого вдохновителя» этой кампании Ленина и активного проводника Ф.Э. Дзержинского (хотя тот имел право менять и сокращать списки высылаемых и не единожды прибегал к этому). Чтобы убедиться в этом, следует обратиться к многочисленным распоряжениям по этому поводу Ленина, например к его письму Сталину от 16 июля 1922 г. Показательны в этом отношении заметки Ф.Э. Дзержинского после разговора с Лениным о высылке деятелей интеллигенции от 4 сентября 1922 г.: «Продолжить неуклонно высылку активной антисоветской интеллигенции (и меньшевиков в первую очередь) за границу. Тщательно составлять списки, проверяя их и обязуя наших литераторов давать отзывы. Распределять между ними всю литературу. Составлять списки враждебных нам кооператоров…» Дзержинский указывал тогда Уншлихту: «У нас в этой области большое рвачество и кустарничество. У нас нет с отъездом Агранова лица, достаточно компетентного, который этим делом занимался бы сейчас… Мне кажется, что дело не сдвинется, если не возьмет этого на себя сам т. Менжинский. Переговорить с ним, дав ему эту мою записку.

Необходимо выработать план. Постоянно корректируя его и дополняя. Надо всю интеллигенцию разбить по группам… Сведения должны собираться всеми нашими отделами и стекаться в отдел по интеллигенции. На каждого интеллигента должно быть дело. Каждая группа и подгруппа должна быть освещаема всесторонне компетентными товарищами, между которыми эти группы должны распределяться нашим отделом… Надо помнить, что задачей нашего отдела должна быть не только высылка, а содействие выпрямлению линии по отношению к спецам, т. е. внесение в их ряды разложения и выдвижение тех, кто готов без оговорок поддерживать Совет[скую] власть»[241].

Более жесткую позицию в этом вопросе, в отличие от Луначарского, занимал, например, и нарком здравоохранения Н.А. Семашко. Еще 21 мая 1922 г. в письме к Ленину и членам Политбюро он писал: «Недавно закончившийся Всероссийский съезд врачей проявил настолько важные и опасные течения в нашей жизни, что я считаю нужным не оставлять членов Политбюро в неведении относительно этих течений… тем более, что, насколько мне известно, эти течения широко распространены среди не только врачей, но и спецов других специальностей (агрономы, инженеры, техники, адвокаты), и тем более еще, что многие даже ответственные т[оварищи] не только не сознают этой опасности, но легкомысленно склоняют ушко под нашептывание таких спецов». Семашко предлагал ряд мер по борьбе с этими течениями, вплоть до «изъятия верхушки» врачей, выступивших с антисоветских позиций на съезде[242].

5 июня 1922 г. особоуполномоченный ГПУ Я.С. Агранов в докладной записке в президиум ГПУ поддержал предложения Семашко и высказался за несколько конкретных действий в «обуздании врачей», приложив «список антисоветских врачей, подлежащий нашей разработке». Агранов писал: «Дальнейшие меры в отношении врачей можно будет приурочить к общей операции по антисоветской интеллигенции. На необходимость немедленной, вне общей операции, изоляции указанных врачей указал т. Семашко»[243]. Далее последовали высылки многих врачей в российские регионы и за границу. Такого «инициативного» наскока на спецов, как это делал Семашко, Луначарский себе никогда не позволял.

Любопытно, что пьеса «Освобожденный Дон Кихот» Луначарского, завершенная им именно в 1922 г., содержала в себе намеки на высылку интеллигенции в судьбе «рыцаря печального образа», который не понял и не принял свершившейся по ходу сюжета революции, выступал с осуждением жестокостей и террора и был изгнан из страны как враг народа. Парадоксально, но в этой пьесе «защитник угнетенных» превратился в их противника, его абстрактный гуманизм не вписался в эпоху потрясений, и Луначарский, который сам то и дело проявлял заступничество за жертв революции, причислил Дон Кихота к «пассажирам философского парохода». Актуальное звучание пьесы во многом определило ее успех в те годы в театрах Советской России и зарубежных стран. И как ни странно, эта, пожалуй, лучшая из пьес наркома, до сих пор может вызывать к себе интерес зрителей и читателей, что подтверждают размещенные в интернете радиоспектакль по пьесе под названием «Играем Луначарского» с участием актера Ю. Яковлева в роли Дон Кихота (2017)[244], а также кукольный мультфильм «Освобожденный Дон Кихот» (1987)[245].

Обложка книги А.В. Луначарского «Освобожденный Дон Кихот».

Москва, 1922 г.

«Философский пароход» сыграл печальную роль в истории отечественной интеллигенции, однако масштабы высылки оказались тогда весьма скромными и не шли ни в какое сравнение с масштабами эмиграции представителей интеллигенции в период революции и Гражданской войны в целом. Луначарскому за все эти годы удалось добиться привлечения на службу новой власти многих деятелей образования, культуры и искусства, и уже с 1919–1920 гг. началась практика их заграничных командировок, правда, при соблюдении определенных условий. С 1922 г., когда за границу было разрешено выехать, например, Ф.И. Шаляпину, С.А. Есенину, такие выезды стали более массовыми, в них отправлялись и ученые, и директора театров, и артисты, и писатели, и художники, и архитекторы, что часто оформлялось как командировки, одобренные Наркомпросом.

В этой связи интересно привести только два рассказа на эту тему секретаря Луначарского И.А. Саца, который любил вспоминать легендарные времена, когда нарком просвещения позволял себе «либеральные вольности»: «Через Москву возвращается на запад Николай Константинович Рерих. Встречается с Анатолием Васильевичем. «Анатолий Васильевич, хотя я и мистик, но вместе с тем большевик. Хочу стать гражданином РСФСР». Анатолий Васильевич, подумав: «Николай Константинович. Если вы станете советским гражданином, то вы уже больше никогда не увидите вашу любимую Индию». И убедил Рериха не становиться советским гражданином»; «Где-то на исходе 1920-х звонит из Парижа Александр Николаевич Бенуа. Художник и искусствовед находился в длительной заграничной командировке. «Анатолий Васильевич, срок моей командировки уже заканчивается. Так мне возвращаться в СССР?» Луначарский: «Пока лучше не возвращайтесь»… И подобных случаев в 1920-х гг. было немало.