Совершенно ясно, что с первых дней революции Луначарский как руководитель Наркомпроса действовал в русле политики отделения церкви от государства и школы и общей атеистической направленности новой власти. Декрет «О единой трудовой школе РСФСР» (октябрь 1918 г.) устанавливал запрет «преподавания в стенах школы какого бы то ни было вероучения и исполнения в школе обрядов культа», и уже через полгода коллегия Наркомпроса заявила, что отделение школы от церкви стало «наиболее удавшейся частью общей школьной реформы»[183].

В ноябре 1922 г. Луначарский призывал: «Рабской морали христианства, морали послушания и покорности, – мы должны противопоставить свою пролетарскую мораль, мораль борьбы, наслаждений, счастья и достижений»[184]. Эту общую линию он подтверждал и позже: «Не может быть никакой наркомпросовской работы, начиная от первого букваря и кончая работой в вузах или работой в академиях, которая не была бы атеистичной, не была бы активно безбожной»[185].

В сентябре 1918 г., выступая перед учителями, Луначарский высказал интересную точку зрения на воспитание, в которой наряду с неким «интернациональным» нигилизмом по отношению ко всему национальному и стремлением к мировому охвату содержались и здравые соображения: «Я не знаю, что разумеется под здоровой любовью к родине. Что это значит? Поскольку дитя говорит на своем родном языке, оно к нему привыкает и его любит. Но значит ли это, что оно должно утверждать, будто русский язык самый лучший, а французский и немецкий никуда не годятся? Бросается в глаза нелепость такой постановки вопроса. Самая здоровая любовь к родине заключается в том, что ее никакая школа привить не может. Если я родился в известной обстановке, то у меня есть привычка к этой хотя бы скудной природе с чахлыми березками, я буду невольно предпочитать ее всей роскоши юга, я буду ее любить, и для этого не нужно, чтобы мне прививали эту любовь. Мне не нужно вдалбливать, что я должен любить свои родные пейзажи. Это глупость, это все равно что учить блондина быть блондином…

Воспитывать нужно человека, которому ничто человеческое не было бы чуждо, для которого каждый человек, к какой бы он нации ни принадлежал, есть брат, который абсолютно одинаково любит каждую сажень нашего общего земного шара и который, когда у него есть пристрастие к русскому лицу, к русской речи, к русской природе, понимает, что это – иррациональное пристрастие, с которым, быть может, не надо бороться, если в нем нет ограниченности, но которое отнюдь не нужно воспитывать». Из этих слов вытекало, что иррациональным, по мнению наркома, является и «пристрастие» к православной вере, свойственное миллионам людей. Конечно же, наркому пришлось в 1920-х гг. «позабыть» о своих «богостроительских» проектах. Первоначально Луначарский старался избегать прямого вовлечения своего ведомства в антирелигиозную кампанию. Обсуждая с Лениным предложение организовать в Наркомпросе «отдел по борьбе с религиозными предрассудками», он сообщал: «Борьба с церковью в дальнейшем может идти через еще более нормальную постановку школы… Никаких особых комиссариатов или подкомиссариатов, по моему мнению, совершенно не нужно. Это только навлекло бы на нас разные нарекания, не принесло бы никакой пользы, в может быть, даже в тех или других местах укрепило бы предрассудки, как якобы подвергающиеся гонению…»[186] Напомним, что еще в 1919 г. Луначарский, несмотря на противодействие части коллегии Наркомпроса, выступал при содействии М.И. Калинина за разрешение использовать школьные здания «во внеучебное время для преподавания вероучения лицам различных вероисповеданий»[187]. И это разрешение некоторое время действовало.

Любопытно, что особо рьяную «антиправославную» позицию в этом вопросе заняла тогда… Н.К. Крупская, написавшая в ЦК РКП (б) особое письмо, в котором утверждала: «Средний крестьянин, по темноте своей, недоволен светской школой, но он еще гораздо более недоволен мобилизацией, хлебной монополией, чрезвычайным налогом и пр. Голод, общая неурядица, произвол комиссаров, реквизиции вызывают еще большее негодование крестьян. Было бы смешно надеяться, что разрешение учить попам в школах успокоит крестьянина. Напротив, разрешение доступа попам в школу даст попам известную государственную санкцию, что укрепит их влияние. Пойдут толки, что власть коммунистов-де пообмякла, что святители вступились за народ и заставили большевиков сдаться, и т. п. и т. д. Охота укреплять попов, своих врагов!.. Наших агитаторов избивали, убивали даже. Дело было сделано, школа превращена в светскую, и в значительной части местностей со светской школой давно помирились. Зачем же теперь разрушать сделанное, отрекаться от программы…»[188]

В конце декабря 1919 г. нарком направил в Совнарком проект «Декрета о национализации «Троице-Сергиевской лавры», в котором наряду с противодействием «религиозному влиянию» отмечал, что «Троице-Сергиевская лавра, как ценный художественно-исторический и бытовой памятник, имеет исключительное общегосударственное значение для дела исторического просвещения и художественного развития народных масс». В дальнейшим эта национализация с превращением лавры в музей проводилась постепенно и с соблюдением четких правил, в том числе с сохранением ценностей, составлением описей всего имущества и запретом использования зданий лавры не в целях «социального обеспечения и народного просвещения»[189].

17 мая 1921 г. в записке к Ленину нарком попросил «маленькой директивы» в связи с обращением к нему руководителя отдела культов Наркомюста П.А. Красикова «с требованием издать постановление, по которому оперным певцам всех советских государственных театров воспрещается участвовать активно в богослужении»: «…Я несколько сомневаюсь, удобно ли дать такое распоряжение. Сделаю так, как вы скажете…» Под письмом рукой Ленина написано: «Отвечено», и ответ был «мягким», потому что специального постановления, воспрещающего оперным певцам гостеатров участвовать в богослужениях, тогда не выносилось[190].

Луначарскому, не отрекшемуся от идей «богостроительства», было приятно, что в стране происходило постепенное замещение старых верований новыми. Как он сам тогда формулировал, «мы отбрасываем множество предрассудков, церемоний и обычаев, свойственных религии, но наша революционная идеология точно так же должна преисполнять жизнь граждан своим содержанием, как это было в старину с религией». Особо нарком выступал за наполнение календаря страны революционными праздниками[191].

Н.К. Крупская еще в апреле 1918 г. отмечала, что, по словам, звучавшим с мест, «в интеллигенции и особенно в пролетариате религия Христа заменилась религиозной верой в принципы социализма»[192]. В этом же году в прессе звучало: «Культ святых… переряжен в культ вождей, разных кумиров-богов социализма. Портреты Маркса, Ленина, Троцкого, Луначарского и т. д. украшают советские стены. Число портретов растет с каждым днем. Социалистический иконизм угрожает потопом»[193]. Характерным было изображение на плакате художника Д. Моора «Рождество» (1920) социализма в виде символа – сияющей на небе звезды, указывающей путь «волхвам» – народным массам. Над изображением был помещен стихотворный текст футуриста Н. Горлова:

В 1922 г. началось повальное изъятие церковного имущества, и в мае нарком выступил с важной статьей «Изъятие церковных ценностей и Наркомпрос». Разумеется, кампанию в целом он поддержал, осудив «недостойное» поведение части духовенства, делавшей корыстный выбор «между церковными сокровищами и помощью ближнему, попавшему в беду», а также протесты учащихся и студентов. С другой стороны, он посчитал неприемлемыми факты «грубого, сопровождающегося издевательством образа действий при изъятии» и высказался за необходимость «с самой суровой беспощадностью расправиться с подобными людьми, даже в том случае, если это – наши товарищи коммунисты», если они дают «отравленное оружие в руки наших врагов, снабжают их фактами, могущими подтвердить не широко благотворительный, а антицерковный характер этой кампании».

Изъятие церковных ценностей в действии. 1922 г.

Самое главное, что нарком потребовал бережно и выборочно относиться к изъятым сокровищам: «Церковные ценности часто гораздо более ценны по своей отделке, по своему художественному достоинству, чем по своему весу на металл. Оценить, однако, эту художественную ценность или ценность редкости, древности может только музеевед. Наркомпрос всячески добивался и, кажется, уже добился, не только благодаря его собственным настояниям, но и беседами, которые имели с председателем ВЦИК представители науки и искусства, чтобы присутствие музееведов было обязательно при изъятии, иначе могут повторяться, к сожалению, имевшие место изъятия, когда какая-нибудь драгоценнейшая басма или тот или другой тонкий предмет снимались и портились, оцениваемые только как кусок металла. Государство может на этом потерпеть убыток и огромный, так как стоимость этих художественных произведений раз в тысячу превосходит стоимость золотого веса, а тем более серебряного.

Этого мало. Есть такие художественные ценности и древности, которые государство не может уступить ни за какие деньги. Они же представляют собою уникумы, вещи, которые гораздо правильнее удержать за создавшим их народом, как памятник его художественного творчества, хотя бы и в области религиозного искусства. На это надо обратить внимание всех производящих самую операцию. Пусть они помнят, что они, сами того не зная, могут народ обобрать… Думая, что они берут какую-нибудь ценность и отдают ее голодающему, они могут ее взять так, что на самом деле принесут огромный убыток народу, для которого они работают»[195].

Парадокс состоял в том, что заведующей отделом по делам музеев и охраны памятников искусства и старины (Главмузей) Наркомпроса была тогда жена Л.Д. Троцкого Н.И. Троцкая (Седова), и это обстоятельство в интересах дела часто использовал Луначарский. При его поддержке Троцкая активно продвигала интересы наркомата, участвуя в работе различных комиссий, рассылая различные письма и записки. При обсуждении утвержденной М.И. Калининым инструкции «О передаче на хранение в Отдел музеев церковных ценностей музейного значения» на заседании Комиссии по изъятию церковных ценностей 22 марта 1922 г. она добилась права Главмузея и губмузеев присылать на изъятия своих представителей. (В случае их неявки изъятия не останавливались.) Те должны были следить в том числе за «осторожным» отношением к упаковке и отправке изымаемых предметов и за выявлением среди них «музейно-исторических» вещей, которые должны были передаваться в музеи[196].

Наталья Седова, жена Л.Д. Троцкого, около 10 лет возглавлявшая музейное дело в Советской России

Председатель Реввоенсовета Л.Д. Троцкий. 1920-е

Однако в тот же день в своем письме к М.И. Калинину, Т.В. Сапронову и Н.И. Троцкой сам Троцкий высказался против такой практики, утверждая, что «мы допустить никак не можем», чтобы решение, какие вещи имеют «музейно-исторический характер», принимала экспертиза Главмузея. Он требовал «в случае, если на месте к соглашению не придут, вещь поступает в Гохран. Протест о ней поступает с места в Главмузей, и в центре может быть произведена повторная экспертиза по требованию Главмузея». При этом Троцкий поддержал, что в вопросе «транспорта хрупких и ветхих предметов» местные комиссии «должны строго следовать указанию экспертов» Главмузея. По «наиболее трудному» вопросу о «сдирании золотых и иных украшений с предметов церковной обстановки», в ходе которого «материальный вред и разрушения будут больше, чем польза от снятых ценностей», он предложил местным комиссиям брать такие предметы на «особый учет и под свою охрану» и до привлечения специалистов «не снимать ценностей» или отправлять их в Москву «при участии представителя группы верующих для окончательного рассмотрения дела». Предлагая найти соглашение по всем этим вопросам с Главмузеем, хотя, по его словам, в музейных кругах «немало лиц», связанных со священниками, настроенных контрреволюционно и стремящихся сорвать работу по изъятию ценностей», Троцкий выступил против проявлений «вандализма, невнимания к историко-художественным ценностям», которые могут принести «величайший вред»[197].

В отличие от жены, для Троцкого главным было «добыть ценности и золото», свезти все это в Гохран и потом разбираться. На деле это приводило к колоссальному перемещению предметов искусства с мест в Москву, откуда прежним владельцам, будь то музей или церкви и монастыри, отобранное уже чаще всего не возвращалось, даже спустя долгие годы.

Вроде бы принятая весной 1922 г. инструкция расставила все по своим местам, но на практике происходили вопиющие вещи. Уже 4 апреля 1922 г. Троцкая в телеграмме заместителю особоуполномоченного Совнаркома по изъятию ценностей Г.Д. Базилевичу писала: «Работа последних дней показала, что создается грозная опасность полного разрушения и без того малочисленных памятников древнерусского прикладного искусства, имеющих значение не только для России, но и для всего человечества. Протестую против такого образа действия и требую внимания к предметам искусства и старины…» В качестве примера вандализма Троцкая привела случаи со «сдиранием риз с икон и окладов с Евангелия и убрусов» в Новодевичьем монастыре[198].

В это время в Москве, Петрограде и многих других городах произошли многочисленные изъятия ценностей не из церквей, а из музеев, в том числе в Кирилло-Белозерском, Боровском монастырях и Спасском монастыре в Ярославле, причем именно из зданий «гражданского характера». «…Постановление ВЦИК об изъятии ценностей, – возмущалась тогда Троцкая, – имеет в виду исключительно церкви, а отнюдь не музеи, в составе коллекций которых также могут находиться предметы, имеющие некогда церковное значение… Само собой разумеется, что изъятие церковных ценностей никоим образом не должно касаться музеев». Троцкая не исключила возможность в будущем для «жизненных интересов» государства «пожертвовать частью и музейных ценностей», но заявила, что делать это надо только через Главмузей, и привела пример того, как в Боровском монастыре «снятые с икон ризы 17 века и скульптурно-чеканные украшения раки Годуновского времени – единственный уцелевший до нас памятник этого вида – были переломаны и набиты в хаотическом беспорядке в мешки, в которых их перевезли в Боровский финотдел». Троцкая потребовала в своей докладной записке в Комиссию по изъятию ценностей «сосредоточить в наиболее значительных и соответствующих своим целям хранилищах губмузеев в провинции и Оружейной палате в Москве все музейные ценности для производства окончательной научной экспертизы, полного учета и классификации их и дать надлежащее распоряжение о том, чтобы все эти вещи не были направлены в Гохран»[199].

Настойчивость Наркомпроса в отстаивании музейных интересов привела к созданию по решению СНК 6 июня 1922 г. особой комиссии с целью «изъятия экспонатов высокоматериальной ценности из музеев, а также для решения вопросов о спорных вещах, изъятых из хранилищ музеев и сосредоточенных в Гохране». Решения этой комиссии должны были быть «безаппеляционны», к ее работе привлекались представители Наркомпроса. Луначарский, ссылаясь на недосмотр М.Н. Покровского, в телеграмме А.Д. Цюруне и А.И. Рыкову от 15 июня требовал внести уточнение в постановление СНК: «Самым энергичным образом оспариваю какую бы то ни было возможность изъятия для реализации чисто музейных ценностей. О реализации имущества музеев, не носящего музейного характера, представляю соответственный законопроект…»[200] После такого напора на заседании СНК 18 июля 1922 г. Луначарскому даже «ставили на вид», что в созданной комиссии слабо работают представители Главмузея[201].

Однако все равно в 1922 г. во время работы в музеях научно-художественных экспертных комиссий, призванных выявить предметы, «не имеющие музейного значения» и подлежащие реализации для борьбы с голодом, многие художественные ценности изымались из музеев и поступали для продажи. К примеру, в этом году только из Гатчины было изъято 1774 золотых и серебряных предмета, в том числе 22 пуда серебра, а из Царского Села – еще больше – 55 пудов только серебряных изделий. Гохран полнился тогда неимоверным количеством ценностей, однако порядка с учетом, хранением, научным подходом к работе, а то и хищениями, там еще долго не было[202].

На положении музеев в 1922 г. сказалось резкое ухудшение положения в стране, сокращение им бюджетных выделений, что не позволяло содержать охрану, производить ремонтные работы, выплачивать сотрудникам зарплату. И уловкой для музейщиков стало разрешение часть своих затрат «гасить» реализацией предметов искусства «второстепенного значения» на внутреннем рынке (пока без заграничных продаж). Это называлось тогда иметь «специальные средства» для обеспечения «государственной охраны культурных ценностей». С начала 1924 г. главную роль в начавшемся переделе музейной собственности стало играть Бюро (Комиссия) по учету и реализации Госфондов, которое начало тогда, еще не в широких масштабах, распоряжаться предметами «немузейного значения». Примерно с 1925 г. в Госфонд начнет перемещаться из Эрмитажа, закрытых к тому времени Юсуповского и Шуваловского дворцов и особенно из пригородных дворцов Петербурга, которые только в 1926 г. выделили для продажи почти 150 тысяч своих экспонатов, огромное количество ценностей. Потом, в 1928–1929 гг., эта работа через созданную контору «Антиквариат» расширится до зарубежного рынка и коснется уже настоящих шедевров музейного наследия страны. Это вызовет еще больший отпор Наркомпроса, что станет одной из причин отставки Луначарского[203].

Конечно же, усилия Наркомпроса не могли предотвратить многочисленных фактов варварского отношения к изъятым сокровищам, но часть реликвий удалось спасти, и многие из них до сих пор украшают музейные коллекции. Во многом это заслуга именно Наркомпроса, где впоследствии под руководством И.Э. Грабаря закипит работа по налаживанию реставрационного дела, которое коснулось многих шедевров русской иконописи, а также привело к научному изучению этого вида искусства, признанного вскоре в мире.

Что касается итогов кампании по изъятию церковных ценностей, то если первоначально власти планировали собрать их на сумму 5–6 млрд рублей, то в итоге к сентябрю 1922 г. было учтено следующее количество ценностей: золота – около 530 кг, серебра – около 384 тонны, жемчуга – 225 кг, более 100 000 алмазов, бриллиантов и других камней и более 30 тысяч золотых и серебряных монет. В Москву к тому времени была свезена примерно половина указанного на сумму, по оценке Наркомфина, около 780 млн рублей, что составило менее 5% от общих поступлений по стране в Фонд помощи голодающим. И хотя из этих сумм производилась закупка хлеба и продовольствия, многие специалисты, в том числе в руководстве партии, посчитали тогда проведенную кампанию провальной[204].

Статья Луначарского о роли Наркомпроса в изъятии ценностей была напечатана, когда эта кампания уже пошла на спад, особенно после прокатившихся по стране протестов, в том числе вооруженных, против этих действий, а также трагических событий в Шуе 15 марта, когда в ходе волнений и столкновений с красноармейцами и милицией погибло от 4 до 6 верующих. Еще 19 марта 1922 г. ЦК разослало на места шифротелеграмму с указанием приостановить проведение изъятия ценностей и сосредоточить силы на подготовительно-разъяснительной агитационной работе. Ленин направил в тот же день письмо Молотову для членов Политбюро с требованием «провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом», «пойти на ряд жестокостей» по отношению к духовенству, не отменять «телеграмму о временной приостановке», а под ее прикрытием еще более усилить натиск, «ни перед чем не останавливаясь»: «Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать»[205]. (В итоге процесса по «Шуйскому делу» было расстреляно 2 священнослужителя и один мирянин, а 16 человек приговорены к различным срокам тюремного заключения.)

Ленину вторил Троцкий, который фактически еще с 14 декабря 1921 г. возглавил по решению Политбюро работу так называемой Комиссии по драгоценностям, которая должна была заниматься не только церковными ценностями, но и учетом и сосредоточением всех ценностей, которые еще не попали на баланс Наркомфина. Причем 5% собранного поступало за участие в кампании армии в распоряжение Реввоенсовета. Позднее, в начале июня 1922 г., решением Совнаркома Троцкий был назначен «ответственным за объединение и ускорение работ по учету, сосредоточению и реализации драгоценностей всех видов в РСФСР». 22 марта Троцкий после письма Ленина предлагал Политбюро: «Арест патриарха и синода признать необходимым… Данные о Шуе опубликовать, виновных шуйских попов и мирян – к трибуналу… коноводов расстрелять. …Печати взять бешеный тон, дав сводку мятежных поповских попыток в Смоленске, Питере… Приступить к изъятию по всей стране»[206].

На фоне «партийных ястребов» Луначарский выглядел голубем. Он не участвовал в работе комиссии Троцкого, в которой огромную роль играли именно представители ГПУ, НКВД, Наркомата юстиции и ревтрибуналов. Его привлекали лишь к пропагандистской работе. Так, 22 марта на заседании Антирелигиозной комиссии в Агитпропотделе ЦК под руководством Е.М. Ярославского ему поручалось написать при участии П.А. Красикова всего лишь одну листовку «Что такое секурялизация» из 10 намеченных.

Тем временем после провально проведенной кампании по изъятию церковных ценностей 1922 г., болезни и смерти Ленина антирелигиозная истерия в стране стала спадать. Большевикам вскоре придется даже признать, что в ходе этой кампании было «наломано слишком много дров». На XIII съезде партии 31 мая 1924 г. по инициативе М.И. Калинина будет принята резолюция «О работе в деревне», в которой появятся такие положения: «Необходимо решительно ликвидировать какие бы то ни было попытки борьбы с религиозными предрассудками мерами административными вроде закрытия церквей, мечетей, синагог, молитвенных домов, костелов и т. п. Антирелигиозная пропаганда в деревне должна носить характер исключительно материалистического объяснения явлений природы и общественной жизни… Особо внимательно необходимо следить за тем, чтобы не оскорблять религиозного чувства верующего, победа над которым может быть достигнута только очень длительной, на годы и десятки лет рассчитанной работой просвещения»[207].

Смерть Ленина и утрата Троцким прежнего влияния не могли не привести к смягчению антирелигиозной борьбы в стране, что сказалось в том числе на освобождении патриарха Тихона, выразившего лояльность к советской власти, прекращении против него уголовного дела, легализации деятельности «тихоновцев» наряду с обновленцами, пытавшимися, но безуспешно, захватить полное управление церковью. Тогда по стране прокатилась волна возвращения обновленческих священников в Патриаршую церковь, ведь еще в июле 1922 г. до 70% приходов пошло за обновленцами[208].

В духе подобного смягчения, считая антирелигиозную пропаганду частью просветительской работы, в Наркомпросе придумали даже такой принцип, как «безрелигиозное воспитание», которое в Методическом письме Наркомпроса 1925 г. трактовалось как отсутствие «грубой» атеистической работы, когда «никакого особенного внедрения антирелигиозности в душу ребенка совершенно не нужно… Надо на место веры в бога ставить веру в науку и машину… Метод воинствующего безбожия должен быть совершенно устранен, надо отказаться от насмешек и издевательства над верой своих отцов…»[209].

Патриарх Тихон

Любопытная история произошла с циркуляром об изъятии из библиотек ненужных и вредных книг, который был подписан Крупской в 1923 г. К циркуляру был приложен список, составленный комиссией по просмотру литературы, который предписывал исключить из библиотек сочинения Платона и Канта, а также ряд произведений Л. Толстого и П. Кропоткина. Однако после раздавшейся критики в западной прессе Крупская 9 апреля 1924 г. в «Правде» оправдывалась, что этот список был приложен к циркуляру без ее ведома и что она, ознакомившись с ним, сразу его аннулировала. Крупская признала, что «философы-идеалисты» для крестьян и пролетариев «совсем безразличны», что Толстой и Кропоткин с их проповедями «бессильны» и запрещать «их нет смысла»[210]. В начале и середине 1920-х гг. согласно инструкциям Главполитпросвета и Главлита в массовых библиотеках разрешали оставлять основные вероучительные книги: Библию, Евангелие, Коран, в крупных и научных библиотеках разрешалось оставлять «капитальные книги по истории религии и церкви, богословские сочинения». Не подлежали тогда изъятию немарксистские издания по истории философии, сочинения философов и т. д.

Любопытно, что в период усиления борьбы с религией к Луначарскому несколько раз обращались с предложениями отразить эту борьбу в своих пьесах, и ему приходилось оправдываться, что он это уже пытался делать. В феврале 1933 г. на вопрос «Почему вы, литератор, не напишете безбожных вещей?» Луначарский ответил: «Я, товарищи, написал их целый ряд, но они, по-видимому, не очень удачны. У меня есть пьеса «Фома Кампанелла», у меня много мелких пьес, направленных против религии, почти даже нет таких, в которых не было бы антирелигиозного элемента. Но эти произведения не нашли должного применения – может быть, они были несвоевременны»[211]. При этом Луначарский, признавая важность антирелигиозных пьес и проведения специальных конкурсов на эту тему, уточнял, что «главный удар должен быть направлен не на пороки отдельных представителей духовенства, а на нелепости и жестокости религиозной концепции, религиозной жизни»[212].

Важную роль в антирелигиозной работе играли в то время публичные диспуты с представителями различных церковных организаций. Широко известными стали диспуты Луначарского с одним из лидеров обновленцев А.И. Введенским, которые вызывали неподдельный ажиотаж у публики в силу безусловных способностей обоих ораторов. Стенограммы диспутов 20 и 21 сентября 1925 г. были изданы отдельной брошюрой: Луначарский А.В. Христианство или коммунизм. Диспут с митрополитом А. Введенским (Л., 1926). А диспут 3 октября 1927 г. был опубликован в брошюре: «Личность Христа в современной науке и литературе». Об «Иисусе» Анри Барбюса. Стенограмма диспута А.В. Луначарского с митрополитом Ал. Введенским» (М.: Безбожник, 1928).

Митрополит Александр Введенский – участник постоянных диспутов с А.В. Луначарским

Афиши диспутов А.В. Луначарского и митрополита А. Введенского

Протоиерей Александр Введенский был довольно известным среди петроградской паствы священником, приближенным к митрополиту Вениамину (Казанскому), и с самого начала кампании по изъятию церковных ценностей он выступил в ее поддержку, высказавшись за проведение «демократических реформ» в церкви, которые вылились в итоге в обновленчество, создание «Живой церкви», Союза общин древлеапостольской церкви и других организаций. Тогда затевался переход власти от патриарха Тихона в так называемое Высшее церковное управление с проведением обновленческого Второго Поместного собора, объявлением о лишении сана и монашества патриарха, перетягиванием к себе от «тихоновской» церкви верующих.

Введенский был членом обновленческого Священного Синода до его самороспуска в 1935 г., а в 1941 г. даже присвоил себе звание патриарха. Он имел трех жен и восемь детей. Диспуты со «священником-авантюристом» выглядели как поддержка наркомом обновленчества. Как свидетельствовал А. Левитин-Краснов, тогда между наркомом и митрополитом-обновленцем существовали своеобразные «полуиронические-полуприятельские» отношения: «Была область, где идейные враги становились союзниками – гонорары от диспутов делились пополам, в это время они собирались совместно издать отдельной книгой стенограмму двух диспутов. Деловые вопросы обсуждались у Луначарского за ужином после диспута. Хозяйка дома Наталия Александровна Розенель была очаровательно любезна с А.И. Введенским, и вино подавалось к столу изысканное, заграничное». Во время одного шутливого разговора при обсуждении Айседоры Дункан, от которой А.И. Введенский был без ума, в то время как Луначарский, сторонник классического балета, относился к ней скептически, хотя и помогал всячески ее работе в Советской России, нарком сострил: «Я не принадлежу к обновленцам, и в балете я «тихоновец», и не могу присоединиться к вашим восторгам»[213].

Такие диспуты, ставшие популярными с подачи именно наркома, имели и еще одну цель: они своеобразно показывали наличие в стране «свободы слова и религиозных взглядов». Однажды на вопрос из зала «Можно ли совершенно свободно выражать на диспутах свое мнение, хотя бы оно не согласовывалось с коммунистическим, и не угрожает ли это опасностью попасть в тюрьму?» Луначарский ответил: «В Республике установлена полная свобода религиозных убеждений, и если бы кто-то подвергся аресту за выраженные им на диспуте мнения, то я потребовал бы его немедленного освобождения, иначе я вышел бы из Совета народных комиссаров»[214]. Правда, в 1929 г., в период Великого перелома, такие диспуты были запрещены, причем только из-за замены в Конституции РСФСР на XIV Всероссийском съезде Советов в мае этого года фразы о «свободе религиозной и антирелигиозной пропаганды» на «свободу религиозных исповеданий и антирелигиозной пропаганды». Теперь церковь могли изобличать атеисты, а представители церкви не имели права критиковать атеизм.

На этом съезде с выпадами против церкви выступили А.И. Рыков и А.В. Луначарский. И это при том, что они, пожалуй, были последними партийными деятелями, публично предостерегавшими от «резких административных мер без предварительной антирелигиозной пропаганды»: «Мы должны стараться закрывать церкви, но только предварительно подготовив общественное мнение»[215]. Однако раскручивание маховика антицерковной политики было уже не остановить. Именно с лета 1929 г. на местах началось массовое закрытие церквей: если в 1928 г. было закрыто 534 церкви, то в 1929 г. – 1119[216].

Сын вологодского священника, примкнувшего к обновленчеству, Т.Н. Шаламова, Варлаам Шаламов, который до ареста в 1926–1929 гг. был студентом МГУ, оставил в своей автобиографической повести «Четвертая Вологда» (Вологда, 1994) очень яркие воспоминания о духовной атмосфере тех лет, об обновленчестве, о лекциях Луначарского, которые он слушал более 50 раз, и, главное, о его диспутах с Александром Введенским, этим, по словам Шаламова, «знаменитым вождем радикального крыла обновленческого движения». Как утверждал автор, в этом движении «все было гораздо сложнее», и его отец принял в нем «самое горячее участие» не просто так: «Именно это движение несло дорогую сердцу отца реформу – служба на русском языке, второбрачие духовенства, борьба белого Духовенства с черным монашеством. Но самый главный свой вклад отец внес в тогдашнюю борьбу за веру – в антирелигиозные диспуты, которые с благословения или разрешения новой власти проходили во всех городах в открытом ораторском состязании… Их было очень много и в школах, и в мастерских, и в рабочих клубах, и в городском театре. Слепого я водил его на все эти диспуты, и по сигналу председателя – подводил к кафедре или столу, а после выступления отводил на место».

А вот что вспоминал Шаламов о вошедших в историю диспутах митрополита Введенского и Луначарского, как нельзя лучше характеризующих ту «сумасшедшую» эпоху: «Знаменитого столичного оратора двадцатых годов митрополита Александра Введенского я слышал много раз в антирелигиозных диспутах, которых тогда было очень много. Введенский разъезжал с лекциями по России, вербуя сторонников в обновленческую церковь, да и в Москве его проповеди в храме Христа Спасителя или диспут с Луначарским в театре – собирали неисчислимые толпы. И было что послушать. Александр Введенский из всех ораторов был самым выдающимся, самым ярким… Человек колоссальной эрудиции, исключительной памяти, цитировавший во время речи на десятке языков философию, социологии всех лагерей и наук… Оратор абсолютно светский, длиннейшие речи Введенского произносились без бумажки, без тени конспекта, записи какой-то, и это тоже производило впечатление…

Среди всевозможнейших диспутов, лекций, ораторских сражений, конгрессов, совещаний дня не хватало студенту, чтобы пробежать по всем этим чудесам, каждый день мы стояли перед выбором – куда же пойти? Кого же послушать – анархиста Иуду Гроссмана, Розанова или обер-прокурора Синода Львова? или Бухарина, или Кони? Чью проповедь выслушать? Куда пойти – в подпольный анархический кружок или к Мейерхольду в буденовке, размахивающему пистолетом? В Кривоколенный к Воронскому или в Колонный зал к Троцкому? Послушать лекцию в РАНИОНе о Фурье или выслушать Густава Инара, участника Парижской Коммуны?.. Но из самых высоких ораторских зрелищ того ораторского века были безусловно диспуты Луначарский – Введенский. Их было много: «Бог ли Христос?», «Христианство и коммунизм!» Попасть на эти диспуты было очень трудно…»

Шаламов однажды, чтобы попасть на диспут, пришел к самому Введенскому, и тот дал ему контрмарку на выступление. Вот что поведал об этом выступлении писатель: «Диспут «Бог ли Христос?» – Луначарский – Введенский… Все понимали отчетливо, и сам Введенский в первую очередь, что он выступает впервые за время существования советской власти открыто в защиту веры, поднимает перчатку, брошенную властью атеизма… Если раньше сражение с попами велось в ЧК или в приемных народных комиссаров, то из церквей христианская религия впервые выходит сегодня на открытое сражение с властью в одном из главнейших вопросов идеологии… Александр Введенский вышел в черной рясе, перекрещенной цепями креста и панагии, черноволосый, смуглый, горбоносый… Сел Луначарский в весьма пристойном пиджаке, перебирая пачку конспектов пальцами – собирал и раскладывал стопку листов… Наконец, Луначарский встал и пошел к трибуне, разложил на ней листки и начал свой доклад…

Луначарский был нашим любимцем. Это был культурный, образованный человек, чуть-чуть злоупотреблявший этой культурой, почему недруги из нашей же среды звали его «краснобай». Эта интеллигентность, мягкость Луначарского в то время не нравилась не только скептикам из студенческой среды. Я сам слышал своими ушами доклад Ярославского в театре Революции к десятилетию Октября, где позиция Луначарского во время штурма Кремля вызывала всякие поношения твердокаменного Емельяна в наглухо застегнутой кожаной куртке, произносившего с авансцены театра Революции свои суждения и осуждающие слова по адресу Луначарского… Но мы не разделяли столь сурового ригоризма. Нам Луначарский казался барином, присоединившимся к революции барином, который, если его держать в узде и надеть ошейник, может принести большую пользу тому же Ярославскому… Не питая никакого политического доверия к Луначарскому, тогдашняя молодежь просто любила его послушать…

Троцкий – оратор стиля особого, где сначала делался вывод, а потом он доказывался. Луначарский же принадлежал к классической школе – накопление аргументов и – логический вывод. В этом накоплении аргументов Луначарский пользовался весьма широким привлечением фактов, имен, идей… Было особенным удовольствием следить за путаными извивами мысли наркома, предвидеть их, угадывать или не угадывать – и с восторгом или осуждением принимать какой-то логический сюрприз, логический парадокс. Но Луначарский обычно благополучно выбирался из всех сетей, из всех неводов, которые сам себе расставлял, и срывал гром аплодисментов…

В том диспуте «Бог ли Христос?» Луначарский слишком много напирал на противоречия в Евангелии, опровергая историчность Христа. Именно в этом видел Введенский подтверждение историчности Апостолов – не стенографичность… Введенский цитировал на память целые страницы из трудов философов, отцов церкви, современных политических деятелей на десяти языках, современных и древних, что, разумеется, производило сильное впечатление.

– Иногда думают – да и вы сами тоже, наверное, что мы с Анатолием Васильевичем враги, ибо мы так яростно сражаемся здесь. На самом деле мы хорошо относимся друг к другу. Я уважаю Анатолия Васильевича, он – меня. Мы просто расходимся с ним по ряду вопросов. Так вот, Анатолий Васильевич считает, что человек произошел от обезьяны. Я же держусь другого мнения. Ну что ж, каждому его родственники лучше известны…

Но Луначарский не промолчал.

– Вот архиепископ Введенский упрекнул меня за такое родство с обезьяной. Да, я считаю, что человек произошел от обезьяны. Но в том-то его гордость, что на протяжении сотен тысяч поколений он поднялся от пещеры неандертальца, от дубинки питекантропа до тонкой шпаги диалектики участника нашего сегодняшнего турнира, что все это человек сделал без всякой помощи бога, а сам… Таким образом, удар шпаги Введенского был отбит, и мы успокоились».

В марте 2025 г. в Государственном музее истории российской литературы имени В.И. Даля открылась интересная и чрезвычайно богатая документами (более 700) выставка «Товарищ Наркомпрос», которая позволила наглядно увидеть многие приметы давно отгремевшей эпохи и биографии Луначарского. Оказался в составе выставки и небольшой раздел о диспутах Луначарского – Введенского. Из него стало более понятно, что эти диспуты получали одобрение на самом верху власти, что их темы и тезисы заранее представлялись участниками диспутов и одобрялись в инстанциях, что часто инициаторами проведения таких встреч выступали именно региональные отделения Союза безбожников, что диспуты были платными и в силу популярности собирали огромное количество слушателей, что проводились они в больших аудиториях, к примеру в Московском цирке на Цветном бульваре или в Большом зале филармонии в Ленинграде, что Введенский и Луначарский получали за них гонорары, в среднем по 200 рублей за выступление при цене билетов от 35 копеек до 1 рубля 25 копеек.

Тезисы доклада «Есть ли загробная жизнь?» на диспуте А. Введенского с А.В. Луначарским. Март 1925 г.

Расписка митрополита А. Введенского о получении гонорара за участие в диспуте. Апрель 1926 г.

Что касается тем диспутов, то среди них были такие: «Христианство и коммунизм», «Идеализм или материализм», «Есть ли загробная жизнь?», «Существует ли бессмертие?», «Толстой и толстовство», «Антисемитизм», «Театр и религия», «Наша литература и ее уклоны», «Борьба за нового человека», «Культура и религия». К сожалению, точное количество осуществленных диспутов и мест их проведения неизвестно. Это следует выяснять дополнительно. Первое письмо митрополита с согласием на проведение диспута помечено 5 марта 1925 г.: «Я с удовольствием отзываюсь на приглашение от имени А.В. Луначарского принять участие в диспуте о загробной жизни». А сам диспут с такой темой состоялся в упомянутом цирке 16 марта 1925 г. Одними из последних были диспуты, проведенные летом – осенью 1928 г.

Вот пример тезисов доклада Введенского по теме «Есть ли загробная жизнь»: «1. Современное состояние биологии и психологии свидетельствует о несводимости всей жизни к физико-химическому процессу. 2. Душа есть комплекс психической энергии и, как таковой, не подвержен распаду. 3. Принятие учения о бессмертии души дает новый глубочайший смысл жизни и побуждает к актуальной созидательной работе». А вот выдержки из тезисов митрополита об антисемитизме: «Антисемитизм не может иметь корней в учении Евангелия, ибо само христианство есть порождение еврейского гения. Более того Библия считает еврейский народ богоизбранным и приписывает ему в истории мессианское значение». Введенский о Толстом: «Как мастер человеческой психологии, Толстой, несомненно, первоклассный автор, хотя не всегда понимал искусство как таковое (его отрицательное отношение к Шекспиру и к музыке). Но я… решительно отрицаю его как служителя религии. Толстой фальсифицировал христианство, подменив его религией барского dolce far niente. Это ничегонеделание и составляет основу толстовства. Толстовство есть зло социальное и неправда религиозная».

А вот образец обращения к Луначарскому об организации в Ленинграде двух диспутов по темам о толстовстве и «Культура и религия» в 1928 г.: «По поручению Президиума Ленинградского Союза безбожников приглашаем Вас для выступлений на двух антирелигиозных диспутах, организуемых нами в гор. Ленинграде в зале госуд. Филармонии… В качестве оппонента предлагаем пригласить митрополита А. Введенского. Диспут желательно было бы провести в конце сентября или же в первых числах октября м-ца с/г.».

Письмо А.В. Луначарского в ЦКК Е.М. Ярославскому о диспутах с А. Введенским в Москве и Ленинграде. Октябрь 1927 г.

Диспуты Луначарского с Введенским, которые, без сомнения, имели широчайший резонанс и фактически «лили воду на мельницу» обновленчества, были яркой приметой того времени. Они, как ни странно, показывают, что 1920-е гг. в какой-то степени могут быть названы, по мнению некоторых исследователей, временем своеобразного духовного возрождения с элементами частичных религиозных свобод и широких поисков истинной веры. Тогда еще не набрала силы кампания по массовому сносу церквей и включению священнослужителей в жернова «большого террора».

Очень интересным документом в этой связи представляется стенограмма выступления на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) 10 декабря 1928 г. главного проводника «безбожной пропаганды» того времени Е.М. Ярославского с предложениями об усилении такой работы. Докладчику пришлось констатировать «неприглядное положение» в деле «антирелигиозной пропаганды и религиозных организаций»: «Я приведу коротенькие цифры: актив религиозных организаций составляет около 500 тыс. членов духовных советов различных религиозных организаций. Эти члены духовных советов почти исключительно, или, по крайней мере, наполовину – лишенные избирательных прав, бывшие помещики, торговцы, кулаки… Это есть легальная организация, прикрывающая очень гибкими формами политическую антисоветскую деятельность. Вот в чем дело. Они имеют, кроме того, 350 тысяч агитаторов и пропагандистов-служителей культа, затем около 100 тысяч монашествующих. Таким образом, если взять только этот актив, то мы получим около одного миллиона актива, политически иногда очень сильного, действительно пользующегося известным влиянием и имеющего определенную материальную базу, которой, мы, безбожники, обычно не имеем…

В Москве 35–40% школьников, так или иначе, обслуживаются церковниками, иногда школьники комсомольского возраста посещают церковь. Из наших МГУ иногда выходят руководители-проповедники толстовских и других религиозных общин. Сообщают такой факт, что в Тимирязевской с.-х. академии профессор Дояренко поет на клиросе, что целый ряд других профессоров так или иначе принимают участие в духовной деятельности. Это относится к работе в школах и со школьниками в православной церкви… Духовенство переходит к сравнительно более культурным «обновленным» приемам своей работы. Они организуют всякого рода хоровые кружки, кружки рукоделия, мастерские, пытаются даже организовать всяческие детские кружки, проповедуют организацию детских ясель с религиозным влиянием на матерей и проч. …

Что мы противопоставляем всей этой работе? Союз безбожников по данным Центросовета насчитывает ничтожное число членов, всего около 300 тысяч человек… Средства отпускаются ничтожные или совсем не отпускаются. Отношение к антирелигиозной организации такое: как мы относимся терпимо к существованию религиозных организаций, такая же терпимость существует кое-где и по отношению к антирелигиозной организации…

У Главнауки, это я говорю о Наркомпросе, у нее имеется целый ряд религиозных музеев, т. е. музеев, созданных из монастырей и других учреждений, например, Музей иконописи и т. д. Там до последнего времени сидели белогвардейцы, они превращали хождение по музеям в религиозную проповедь, между тем как построение на этом антирелигиозной пропаганды встречало до сих пор если не противодействие, то, во всяком случае, не встречало поддержки. В отношении постановки антирелигиозного воспитания в школе мы натолкнулись на пацифистское или нейтралистское отношение, тогда как в школах в этом отношении мы должны дать известную активную установку, а не просто отмахиваться от такой задачи как антирелигиозная пропаганда… Наркомпрос должен поставить перед собою задачу – перейти к антирелигиозному воспитанию в школе»[217].

Как видим, Ярославский признается фактически в провале антирелигиозной работы, обвиняя в недостатках и Наркомпрос, а значит, и его руководителя Луначарского, что действительно не могло не попортить тому жизнь в последний год его работы в наркомате. На том же заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) после Ярославского в прениях выступил Л.М. Каганович: «Имейте в виду, что церковный совет – это такая общественная организация, которая разветвлена по всему Союзу. 50 тысяч церквей имеются в Союзе, среди них на Украине автокефальные, да в этом отношении и в России не отстают. 50 тысяч церквей, а закрыто-то всего три процента. Сколько же этому противопоставляется клубов? – 4000. Вот пропорция: 50 тысяч храмов и 4 тысячи клубов…

Партия очень сильно занята политической агитацией. Комсомол за партией идет в этом отношении, а мы отдали как бы на откуп антирелигиозную пропаганду Союзу безбожников. А если Союз безбожников не есть вся партия, которая имеет 1 400 000 членов, и комсомол, который имеет 2 000 тыс. членов, тогда что же остается для Союза безбожников? Ничего не остается. У нас антирелигиозная пропаганда, боевая пропаганда страшно отстает.

Во всяком случае, я думаю, что подготовленных людей для выступлений по этому вопросу у нас очень мало. Возьму, например, такой факт. Приезжал к нам в Харьков протоиерей Введенский. Это блестящий оратор. Конечно, если против него выступает Луначарский, сила на нашей стороне. Но вот приехал Введенский в Харьков, у нас не было достаточно подготовленных людей, способных выступить против такого блестящего оратора. Введенский нас покрыл. Нужно создать кадры людей, способных вести борьбу против таких проповедников»[218].

По всей видимости, Луначарский не был на важном заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) 10 декабря 1928 г., что вызвало его резкое письмо в ЦКК на имя Ярославского с претензией, что в последнее время прошли «без меня» несколько заседаний по вопросам религии. Нарком просил: «Очень прошу Вас распорядиться сообщить мне в секретном порядке о решениях, которые были приняты на этих заседаниях, а также сообщить мне, будут ли иметь место и дальнейшие заседания, в которых я буду, конечно, принимать участие. Вы вероятно знаете, что из Сибири я вернулся только 6 числа (декабря 1928 г. – С. Д.), чем и объясняется мое отсутствие на заседаниях»[219]. Это письмо подействовало: 19 декабря Луначарского позвали на совещание у Ярославского о мерах по усилению борьбы с религией, назначенное на 24 декабря 1928 г. Причем одно из уведомлений о совещании подписал секретарь Антирелигиозной комиссии ЦК Е.А. Тучков, тот самый непримиримый «чекист», который долгие годы курировал от ОГПУ антирелигиозную борьбу[220].

Именно в этот период, фактически за полгода до отставки Луначарского, на него усилилось давление из-за недостаточно настойчивой позиции Наркомпроса в борьбе с религиозными пережитками. Как следовало из секретного циркулярного письма ЦК ВКП(б) «О мерах по усилению антирелигиозной работы» от 24 января 1929 г., подписанного Кагановичем, «Наркомпросу необходимо взять более решительный курс по преодолению элементов нейтрализма школы к религии, выражающегося в т. н. безрелигиозном воспитании, поручив ему поставить серьезнейшим образом антирелигиозную подготовку и переподготовку учителей, особенно школ повышенного типа, ввести соответствующий антирелигиозный цикл в техникумы и в педвузы, ввести таковой в свои заочные курсы, разработав методы антирелигиозной пропаганды в школе… закреплять и расширять практику организации вечерних и воскресных рабочих антирелигиозных курсов и университетов и других общественных форм подготовки антирелигиозного актива из среды рабочих.

Признать необходимым регулярное и более глубокое освещение вопросов борьбы с религией на страницах периодической прессы, особенно в газетах и массовых журналах… Главискусству оказывать поддержку и поощрение работников искусства в деле создания антирелигиозных театральных и кинопьес, беллетристики, живописных и других художественных произведений, избегая балаганщины и произведений, могущих обострить религиозный фанатизм… Наркомвнуделу и ОГПУ не допускать никоим образом нарушения советского законодательства религиозными обществами, имея в виду, что религиозные организации (церковные советы, мутаваллиаты, синагогальные общества и т. п.) являются единственной легально действующей контрреволюционной организацией, имеющей влияние на массы»[221].

Особенно рьяными в 1929 г. стали нападки на принцип так называемого «безрелигиозного воспитания», провозглашенного ранее в Наркомпросе вместо воспитания «антирелигиозного». Стрелы при этом часто сыпались именно на Луначарского, который якобы не только проводил ошибочную политику в школе, но и от имени государства брал под охрану памятники церковной старины, наводнил свое ведомство чуждыми элементами вроде П.А. Флоренского, работавшего научным сотрудником в Троице-Сергиевой лавре. Один из делегатов XIV Всероссийского съезда Советов, критикуя Рыкова и Луначарского, говорил: «Есть у нас еще одно богоугодное заведение – это музей. Вот где накопилось всякого отброса! Здесь много бывших людей, тут всякие дворянчики, монашки, попы и т. д. Суздаль у нас полна церквами. Нужно было бы колокола поснимать и перелить… а тут не позволяют, потому что они «исторические»[222].

Центральный совет Союза безбожников в октябре 1928 г. ругал Луначарского за его выступление на юбилейном вечере в Яснополянской школе, где он допустил примиренчество с религией. В журнале «Безбожник у станка» (1928. № 1) появилась карикатура М. Черемных, на которой Луначарский был изображен рядом с Толстым, который говорит ему:

В условиях этих нападок наркому пришлось признать положения «безрелигиозного воспитания» устаревшими. Он призвал «перейти в наступление более решительное», включая «устранение всех верующих учителей» и более напористые методы борьбы с религией»[223]. При Наркомпросе под председательством его главы создается Комиссия по борьбе с религией. Правда, и в это время нарком считает неприемлемыми «прямые силовые методы»: «Когда в некоторых случаях слишком бестактно закрывали церкви, когда нерелигиозное меньшинство шло на религиозное большинство, тогда из этого ничего хорошего не выходило»[224].

Заметим, что Луначарский и прежде не уклонялся от атеистической работы: читал лекции для инструкторов политпросвета «Введение в историю религии» (1923), публиковал статьи, выпускал массовые брошюры, помогал редакции газеты «Безбожник». При ней в августе 1924 г. было создано Общество друзей газеты, преобразованное потом в Союз безбожников. Луначарский не только выступал на его съездах, но и написал для него «Гимн безбожников» («Песнь атеистов», музыка В.И. Анпилогова). Приведем его фрагмент:

«Религиозная подоплека» действительно имела место в грядущей отставке наркома, тем более что он летом 1929 г. выступил против сноса в Кремле Чудова и Вознесенского монастырей и других церквей, что и привело в итоге к окончательному решению о его уходе с поста…

Однако вернемся к истории с Путятой. Сердобольный Луначарский в конце 1920-х гг. все же продолжил переписку с этим «авантюристом от религии», который, переживая всяческие невзгоды, бросался из стороны в сторону. Рассорившийся с обновленцами и поддерживаемый узким кругом своих сторонников, Путята в 1926 г. самочинно объявил себя архиепископом Уральским. А осенью 1928 г. он принес келейное покаяние местоблюстителю Патриаршего престола митрополиту Сергию и был принят как монах. Он дважды подавал ходатайство в Священный Синод о пересмотре своего дела и о восстановлении в сане епископа, но получал отказы. Будучи сосланным с осени 1930 г. в Омск, он снова обратился к Луначарскому за поддержкой, чтобы с него сняли само «позорное пятно» ссылки, оставив жить в этом городе. 8 июня 1931 г. он просил Луначарского о содействии, ссылаясь на «многолетнюю лояльность, которую такие непререкаемые авторитеты, как Вы и другие ближайшие проводники идей незабвенного Владимира Ильича неоднократно подчеркивали»[226].

Луначарский стал писать по инстанциям, подтверждая, что «лояльность его к Советской власти с первых дней ее существования все знают, ведь он был одним из первых, если не первым иерархом честно и непоколебимо ее признавшим»[227].

Владимир Путята. 1930-е гг.

Путята после возвращения из ссылки то пытался присоединиться к Римско-католической церкви, то стал служить в храмах григорианских раскольников в Томске, именуясь «митрополитом Томским и всея Сибири». В 1934 г. постановлением заместителя патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) и Временного патриаршего Священного Синода Путята был объявлен «отпавшим от Святой Церкви и лишенным христианского погребения». Даже год смерти Путяты и место его упокоения неизвестны: то ли 1936, 1937 или 1941 г., то ли Омск или Вятка. В 1935 г. он был осужден к 3 годам лишения свободы и сгинул в «черной дыре» «большого террора».

Как видим, участие Луначарского в обновленчестве, несмотря на его усилия на протяжении нескольких лет, окончились почти ничем. Само обновленчество, набрав поначалу силы, потом стало все больше уступать «тихоновцам», подтвердив неожиданно для самого Луначарского его же слова «о необходимости восстановления устоев апостольской церкви». Кроме того, приведенные выше примеры говорят о том, что, несмотря на разгул в стране «безбожнической» пропаганды, не все было тогда так однозначно и «твердыни» православия и веры еще долго сохраняли свое положение в советском обществе, что подтверждают, к примеру, более поздние результаты переписи населения в конце 1930-х гг.: верующими себя назвали тогда более 55% опрошенных. Далее грянули Великая Отечественная война и возвращение по решению руководства партии патриаршества, показавшие, что все попытки большевиков разгромить церковь и запретить верить в Бога не привели к однозначному результату.

Вместе с тем следует признать, что Луначарский, несмотря на все его особые подходы к религии, сыграл свою заметную отрицательную роль в разжигании в стране антирелигиозных настроений, учитывая, прежде всего, его действия на посту руководителя наркомата, призванного нести в массы коммунистическое воспитание. Да, он смягчал антирелигиозные действия и порывы, примеров чего можно привести множество, но все равно оставался в общем фарватере борьбы с «опиумом для народа». И не был ли это самый явный грех «неистового наркома»?