Обратимся теперь к важному, почти не исследованному вопросу в биографии Луначарского: сыграл ли он какую-либо роль в появлении обновленчества и в церковном расколе, который имел место в 1920-х гг.? Первоначально, еще в начале 1919 г., нарком считал, что «лить воду на мельницу людей реформации в России мы никоим образом не должны». Однако 30 ноября 1920 г. он обратился к Ленину с важным письмом, которое долгое время было неизвестно, не вошло в широко известный 80-й том «Литературного наследства» (М., 1971) «В.И. Ленин и А.В. Луначарский. Переписка. Доклады. Документы», и его следует привести полностью:

«Дорогой Владимир Ильич. Сегодня был у меня архиепископ Владимир Пензенский, известный Вам по слухам основатель так называемой свободной православной церкви, враг патриарха Тихона.

Он утверждает, что Тихоновская церковь (черносотенная) переживает тяжелый кризис, что большинство духовенства, видя прочность советской власти, тянется к официальному признанию ее, дабы разрядить атмосферу враждебности, которая, естественно, окружает официальное духовенство.

По его словам, известный богослов – Огородник Варнава – уже целиком встал на его сторону. На днях будто бы официально перейдет к нему известный богослов и православный философ епископ Антонин, наконец, будто бы весьма склоняется в сторону свободно поставленной церкви митрополит Вениамин Петербургский.

Все это, по словам Владимира, делает возможным при малейшей, отнюдь не официальной помощи советской власти опрокинуть Тихона и привести к созданию со стороны церкви принципов:

Богоустановленности советской власти (!!!).

Правильности принципа отделения церкви от государства.

В.И. Ленин. Петроград. Январь 1918 г.

Портрет А.В. Луначарского. Художник Юрий Анненков. (РИА «Новости»)

Полного согласования коммунистического идеала с истинным христианством.

Как Вы знаете, ВЧК в общем способствовало развитию церкви архиепископа Владимира. Но я, конечно, прекрасно сознавая все за и против такой политики, всю скользкость и ответственность этого пути, ни в коем случае не могу взять на себя хотя бы даже только продолжения приватного выслушивания Владимира (от всякого выражения своего мнения я абсолютно воздержался). Если разговор нужно продолжить опять-таки в совершенно приватном духе, то назначьте неофициально от ЦК 3-е лицо. Я думаю, что было бы небезынтересно глубже информироваться о происходящем в церкви брожении. Если вы считаете разговор ненужным, то я его немедленно и категорически прерву.

Наконец, если Вы укажете, что я должен адресовать Владимира кому-либо другому, я это и сделаю. Жду вашей инструкции. Ваш Луначарский»[147].

Луначарский этим письмом, кажется, опять опередил время, предлагая фактически сделать то, что позднее, особенно в 1922–1924 гг., выльется в широкое движение обновленчества, при этом он намекнул, что знает о содействии ВЧК бывшему архиепископу Владимиру (Путяте), лишенному сана Собором епископов в апреле 1918 г., и назвал имена ставших впоследствии лидеров обновленчества, в том числе епископа Антонина (Грановского), будущего председателя Высшего церковного управления, пытавшегося сместить патриарха Тихона. Встречи с Путятой (1869–1936), которого нарком знал еще с дореволюционных времен, по всей видимости, возродили в нем былые богоискательские настроения и убедили в возможности создания лояльной «советской церкви».

Ленин, получив это письмо, не мог не насторожиться, увидев за стремлением наркома бороться с «черносотенным патриархом» старые нотки столь ненавистного ему богостроительства, ведь автор письма вовсе и не скрывал, что говорит о «богоустановленности» советской власти. Ленин запросил мнение на этот счет заведующего VIII отделом по проведению в жизнь декрета «Об отделении церкви от государства» Наркомюста П.А. Красикова и председателя ВЧК Ф.Э. Дзержинского, переслав им письмо наркома.

Первым откликнулся Красиков: «Моя линия, которая расходится с линией ВЧК (Лацис; была в печати полемика моя с ним), заключается в выдержке обеих групп на сухоедении, а не оживлении их пайками. Владимир у меня много раз был, и я его очень изучил. Он просился к нам на службу в Комиссариат, но у него нет за душой ничего и никакой «новой» церкви он не представляет, никакого бунта против Тихоновской церкви поднимать не осмеливается и ни [в] одном догмате с ним не расходится, а просто желает восстановления себя в сане епископа, из коего извержен за довольно неприличные для епископа деяния. Тихона надо шельмовать в лоск, что мы и делаем, а не [опрокидывать?] с помощью реформации. Да и никакого реформаторского движения не наблюдается. За церковью идет кулачество и старухи. Способствовать созданию хотя бы бутафорской реформации считаю невыгодным для революции и предпочитаю непричесанного русского попа, совершенно дискредитированного всем прошлым, причесанному Путяте, прошедшему иезуитскую школу. Владимир Путята теперь очевидно избрал посредником А.В. [Луначарского], видя, что VIII отдел надуть не так легко»[148].

Архиепископ Владимир (Путята)

Дзержинский в свою очередь обратился за содействием к члену коллегии ВЧК (ранее зав. Секретным отделом ВЧК) М.И. Лацису: «Прошу Вас срочно написать доклад по этому вопросу для препровождения т. Ленину. Мое мнение. Церковь разваливается, этому нам надо помочь, но никоим образом не возрождать ее в обновленной форме. Поэтому церковную политику развала должна вести ВЧК, а не кто-либо другой. Официальные или полуофициальные сношения партии с попами недопустимы. Наша ставка на коммунизм, а не религию. Лавировать может только ВЧК для единственной цели – разложения попов. Связь какая бы то ни было с попами других органов бросит на партию тень, это опаснейшая вещь, хватит нам одних спецов»[149].

Лацис в своем докладе, исходя из установок партии, что «коммунизм и религия взаимно исключаются» и «необходимо сделать все, чтобы унизить церковь в глазах народа, чтобы внести в нее разложение и тем способствовать ее падению», сообщил об осуществляемой ВЧК с 1919 г. секретной работе по «разложению православной Церкви путем создания конкурирующих религиозных общин» и «компрометации видных лиц церковного Собора и Синода». Созданный для контроля этой сферы Исполнительный комитет по делам духовенства (Исполкомдух) в течение года действовал в нужном для ВЧК направлении, но постепенно стал «стремиться к поднятию авторитета Церкви путем устранения пережитков прошлого и приспособления ее к новому строю. Допустить это значило отрекаться от нашей программы и дать обильную пищу «Богоискателям», и ВЧК пресекла деятельность Исполкомдуха». В противовес ВЧК «был выдвинут архиепископ Владимир Пензенский как конкурент Патриарху и Исполкомдуху. Владимир сам не чистоплотная личность, а аристократического происхождения. Обвиненный в изнасиловании девочки, был лишен сана, а потому за неподчинения решениям Синода отлучен от церкви. С тех пор он начал поход против Патриарха, и благодаря прекрасному образованию (кончил три факультета) достиг некоторого успеха. Он работал в Пензе и здесь стал обосновывать новую советскую Церковь. Но побудительным импульсом были только личные интересы: он возымел стать патриархом новой Церкви».

Далее Лацис рассказал, что ВЧК удалось вовлечь «на службу в ЧК много священников, которые тем самым связали свою судьбу с Советами и порвали с церковью», и пропустить «через Секретный отдел ВЧК 30 епископов». И эту работу следует продолжить, но за нее «не должен взяться ни Наркомпрос и ни Наркомюст», а ВЧК. «Что же касается лично Владимира и затронутого Анатол[ием] Васил[ьевичем] вопроса, – продолжал он, – то надо сказать следующее: Владимир Пензенский не только нечистоплотная личность, но и не энергичная. Он, несмотря на нашу помощь, не сумел даже овладеть Пензенской епархией. Он взял себе в голову мысль заделаться Патриархом и засесть в Лавре… Для этого он прямо предлагает вмешаться Советской власти… Так что несмотря о всей нелепости мысли о «Богоустановленности» Советской власти во всех прочих отношениях комбинация с Владимиром Пензенским никуда не годится. Она уже отжила свой век и принадлежит истории ВЧК. К тому же прежний острый момент «заигрывания» тоже уже минул. Церковь разваливается на глазах у всех, и единственно, что мы можем делать, это ускорить этот процесс развала»[150].

По дополнительному свидетельству очевидца тех событий председателя Исполкомдуха А.Ф. Филиппова от 1 сентября 1920 г., «недавно оказалось, что предположено путем судебного нарочито созданного процесса против Патриарха, удалить его и выдвинуть на место его пресловутого, отлученного от Церкви и всеми презираемого Владимира Путяту»[151].

Записку Лациса дополнил своими «комментариями» действующий на тот момент заведующий Секретного отдела ВЧК Т.П. Самсонов, который заявил, «что религию разрушить не сможет никакой другой аппарат, кроме аппарата ВЧК» и что опыт «разложения религии из центра, через лиц, занимающих высшие посты церковной иерархии», потерпел фиаско: «Так «Исполкомдух» принял ложное направление и стал приспособлять православную церковь к новым условиям и времени, за что был нами разгромлен, а отцы духовные вроде архиепископа Владимира (Пензенского) Путяты оказались не состоятельными по той простой причине, что у него как у заклятого врага сов. власти не оказалось достаточной смелости духа и воли, для того чтобы развернуть свою работу во всю ширь и глубь и нанести церкви сокрушительный удар…» ВЧК сейчас «в своих планах по разложению церкви сосредоточивает все свое внимание именно на поповскую массу и что только через нее мы сможем, путем долгой, напряженной и кропотливой работы, разрушить и разложить церковь до конца… Этот путь верен тем более потому, что церковные старые волки, каков Тихон, Владимир Путята и др., они могут действовать для нас лишь постольку, поскольку нужно им для того, чтобы спасти свою шкуру»[152].

Дзержинский, отправив Ленину записки Лациса и Самсонова, в сопроводительном письме от 6 декабря 1920 г. еще раз высказал свое собственное мнение по обсуждаемому вопросу: «Считаю, что официально или полуофициально иметь с попами дела не следует. Выйдет только компрометация. На это может позволить только ВЧК».

Получается, что ВЧК в конце 1920 г., считая необходимым «добивать» церковь, не хотела никоим образом «возрождать ее в обновленческой форме» (к этому руководство партии и ВЧК придут позднее, в 1922 г.). Луначарский же осторожно предлагал «иметь дело с попами» и советовался с вождем относительно «контактов с Путятой», понимая опасность своих самовольных действий за спиной ВЧК. Всесторонне личность архиепископа Владимира (Путяты) и обстоятельства его жизни стали известны лишь недавно, после публикации в «Вестнике церковной истории» (2013–2014) серьезного исследования М.Ю. Крапивина «Всеволод Путята в контексте религиозной политики органов ГПУ-ОГПУ-НКВД СССР (1918–1936)». Возникает удивительный портрет «священника-авантюриста», соответствовавшего своему смутному времени и сумевшего каким-то образом «очаровать» на некоторое время своими замыслами Луначарского, обычно проницательного и осторожного.

Всеволод Владимирович Путята, выходец из дворянской семьи, прекрасно образованный, служил поначалу в лейб-гвардии Преображенском полку, но в 1900 г. постригся в монашество с именем Владимир и прошел путь до епископа Кронштадтского, потом Омского и Павлодарского, а затем архиепископа Донского и Новочеркасского. В Новочеркасске, как любитель «светской жизни», он сошелся с блиставшей своей красотой и знатностью юной княгиней Долгорукой, у которой родилась незаконная дочь. Этот скандал вскоре открылся, и под давлением жалоб и общественного мнения Священный Синод определил 10 января 1915 г. архиепископа Владимира перевести на Пензенскую епархию с явным понижением, где он, выйдя из подчинения, стал самочинно управлять епархией. В 1918 г. Путята был судим Всероссийским Собором и лишен сана епископа, но оставлен в монашестве. Однако он не подчинился решению Собора и организовал в Пензе так называемую «народную церковь». В ответ на это Собор отлучил его от церкви.

Впервые Путята попал в поле зрения сотрудников ВЧК еще весной 1918 г., когда они захотели использовать его для дискредитации церкви после лишения его сана из-за подозрения в совращении 16-летней девушки. 25 мая 1918 г. Дзержинский написал письмо в Совнарком: «Пензенский архиепископ Путята в конфликте с высшим епископским советом, кончившемся осуждением его, и в ответ на это объявлением автокефалии Пензенской епархии. Необходимо оказать поддержку Путяте»[153].

Для Путяты, когда он служил в Пензе, был выделен куратор – уполномоченный Особого отдела ВЧК, с которым он постоянно общался и состоял в переписке. В начале лета и осенью 1920 г., после краха его усилий в Пензе, Путята стал часто приезжать в Москву, где пытался продвигать созданную им так называемую Свободную народную церковь и сокрушался, что «все ее попытки к скорейшей ликвидации ведомства православного вероисповедания во главе с «Святейшим» Патриархом Тихоном не приводили ни к какому результату ввиду слишком равнодушного отношения к нашему новому церковному революционному движению представителей местной Советской власти». В эти приезды Путята и смог добиться встречи или нескольких встреч с Луначарским.

Сохранившееся письмо Луначарского Путяте от 30 декабря 1919 г. доказывает, что их переписка началась именно тогда. Нарком был настолько духовно близок своему адресату, даже в стилистике письма, будто и он сам принадлежал сану священника: «Ваше письмо воскресило в моей памяти наши беседы в Лавре: тогда Вы пророчили другое, чем случилось по велению Промысла Божия теперь. Вам преподносилось спокойное и неспешное, хотя бы и творческое, делание на ниве Христовой. Но Бог судил иное: бурное море житейское еще носит на своих волнах мою ладью… И я рад всей душой иметь Вас в числе дорогих и ценных сотрудников по восстановлению устоев апостольской церкви и ее жизни по Евангельскому учению во всей его первобытной чистоте. Некоторые чересчур уж яркие «сыны века сего» называют самую мысль о таком возврате «несбыточной» и «утопической». Но тот, кто привык пребывать в глубинах духа народного, проводит иное. И я надеюсь, более того, уверен, что при сотрудничестве таких идейных и бескорыстных борцов, как Вы, мы покажем миру, что «истина Господня пребывает вовек»[154].

Это одно из самых загадочных писем наркома: заявленное в нем следование «истине Господней» и Евангельскому учению было искусной игрой в переписке с архиепископом или скрытым существом взглядов наркома? В любом случае именно духовное родство со своим адресатом, с которым нарком встречался в 1917 г. и с которым пообещал вскорости увидеться в Москве, двигало наркома на помощь Путяте в деле «восстановления устоев апостольской церкви». Что это было? Богостроительство в действии? Если так, то нетрудно понять упорство, с каким он долгое время будет помогать Путяте.

Следует вообще более внимательно обратиться к не исследованной до конца теме «Луначарский и богостроительство» и понять, что его страстное увлечение поисками связи между религией и нарождавшимся новым строем, вылившееся в написание, пожалуй, его главной книги «Религия и социализм», было устойчивым и серьезным, не ограничиваясь только дореволюционными годами. Суть огромного замысла Луначарский объяснил 1 мая 1907 г. в предисловии к своей книге «Религия и социализм», отметив, что эта работа «в самых существенных своих чертах задумана около 10 лет тому назад, в годы ранней молодости», и что еще в 1898 г. автор прочел в Киеве реферат «Идеализм и марксизм», который был очень близок к взглядам его гимназического товарища Н.А. Бердяева, тогда еще почти социал-демократа. Основные темы книги Луначарский сформулировал так: «О сущности религии вообще, о смысле и направлении развития религиозности, о связи научного социализма с заветными чаяниями человечества, выраженными в религиозных мифах и догмах». Автор признавался, что после его «восторженного обращения в марксизм» тот никогда не воспринимался им как «сухая» экономическая теория, а всегда как «благо и дело всего человечества», «как наука и как идеал из одного куска», который должен завоевать симпатии не только пролетариата, но и «всех передовых людей»[155].

Суть теории Луначарского состояла в том, что религия как «особое мироощущение человека будет жить вечно», что «она теперь меняет свои формы» и что именно «научный социализм» становится новой формой религии[156]. Главный вывод книги звучал следующим образом: «Итак, мы утверждаем, что религия жива и будет жить, но что она совершенно изменила свои формы. В сущности, и прежние религии выражали жажду счастья, и прежние стремились к нему познанием и трудом. Но теперь познание наконец очистилось, очистился и труд. Это очищение великих орудий человека от шлаков, нелепых гипотез и ложных приемов – могло лишь возвести религию на новую высоту, но никак не уничтожить ее. Итак, что же значит иметь религию? Это значит уметь мыслить и чувствовать мир таким образом, чтобы противоречия законов жизни и законов природы разрешались для нас».

Обложка книги А.В. Луначарского «Религия и социализм». 1908 г.

Книгу «Религия и социализм» объемом около 20 печатных листов автор писал в основном с марта по декабрь 1907 г., а первый ее том вышел в свет в мае 1908 г. в издательстве «Шиповник» в Петербурге. Второй опубликовали лишь три года спустя. Книжная судьба этого труда сложилась печально: в полном виде он вообще никогда больше не переиздавался; лишь в 1925 г. Луначарский, внеся изменения и поправки во второй том, убрав во многом из него религиозную терминологию, выпустил его в Москве под названием «От Спинозы до Маркса. Очерки по истории философии как миросозерцания»[157].

В 1931 г. под прессом партийной критики Луначарский признался, что он совершил «чрезвычайно дурной шаг», когда в 1925 г. выбрал из второго тома «Религии и социализма» лучшие главы и опубликовал их под новым названием: «В этих предисловиях я отказывался от старой терминологии, делая отступления от моих вредных позиций, но это нисколько меня не оправдывает. Ни с какими предисловиями и замечаниями… давать эти книги было нельзя. Если партия в то время не высказала мне прямо своего выговора за такое неуместное возобновление вредных и осужденных книг, хотя бы и в переделанном виде, то это не лишает необходимости подчеркнуть здесь, что я считаю это переиздание старых ересей безусловно недопустимой ошибкой».

Последний раз некоторые статьи Луначарского по вопросам религии издавались почти 50 лет назад. Настало время переиздать весь цикл его работ на эти темы, и тогда станет более понятна его особая позиция, во многом отличавшаяся от ортодоксальных «богоборческих» и атеистических идей первых лет революции. Это поможет объяснить и его попытки активного участия в создании «обновленческой» церкви в России, и его довольно сдержанное отношение к изъятию церковных ценностей, и его протесты против сноса церквей и монастырей. Еще в начале 1919 г. в статье «Об антирелигиозной пропаганде» Луначарский открыто говорил о вреде любых форм «глумящейся проповеди атеизма», о признании за каждым человеком полного права «исповедовать и проповедовать любую религиозную систему», о том, что «только популяризация истинно научной точки зрения на христианство и религию является оружием для достижения нашей цели». А через десять лет он заявил: «Нужно обхватить религию, зажать ее снизу, не бить, а устранять… и это может быть сделано только научной пропагандой, моральным и художественным воспитанием масс, в частности, подрастающего поколения…»[158]

Удивительно, что «богостроителем» стал человек, который много раз заявлял о своем атеизме чуть ли не с детства, утверждал, что «я первый заявляю, что я не религиозен и что научно мыслящий социал-демократ не может быть религиозен». Религия понималась Луначарским как «такое мышление о мире и такое мирочувствование, которое психологически разрешает контраст между законами жизни и законами природы», «противоречие идеала и действительности»[159]. Приписывая религии некую внеисторическую сущность, он рассматривал ее не в качестве «опиума для народа», но «социального организатора». Богом Луначарский называл «цельное социалистическое отечество»: «Это единственное божественное, что нам доступно. Этот бог не родился еще – строится только. А кто б о г о с т р о и т е л ь? Конечно, пролетариат, в первую голову, в тот исторический момент, который мы переживаем». Грядущий пролетариат, по словам Луначарского, согласно теории «богостроительства», должен возродить, построить бога в своей душе, превратив социализм в свою новую религию»[160]. Луначарский заявлял: «Бога нужно не искать, толковал я, его надо дать миру. В мире его нет, но он может быть. Путь борьбы за социализм, то есть триумф человека в природе, это и есть богостроительство»[161].

Как это ни странно звучит, Луначарский, для которого культурное развитие страны являлось «делом жизни», стал фактически одним из «евангелистов» формировавшейся постепенно, год за годом, социалистической идеи, которая на практике не могла не нести на себе некоторые явные «религиозные черты и образы». Луначарскому удалось, если проанализировать все его труды и статьи по религиозной тематике, то ли предвосхитить, то ли лично обосновать и сформулировать те черты особой «религиозности», которые несла в себе практика общественной жизни в стране 1917–1930-х гг. В облике российского социализма, как бы ни ругал «богостроителей» Ленин, не могли не отразиться в измененной форме глубокие религиозные корни русского и других народов, строивших новое общество. И важно, что эти черты и явления находили конкретное проявление в практике общественной жизни. Если просто их перечислить, то они покажут, что прозрения, предложения и установки Луначарского находили себя вольно или невольно в реальной картине советского строя.

На смену старым явились революционные праздники и обряды: от годовщины Октябрьской революции, «красных» октябрин, бракосочетаний, погребений до «красной пасхи» – 1 мая, предложенной Луначарским в пику христианству как весенний праздник «победы света и тепла».

Новые праздники с самого начала начали сопровождаться массовыми театральными зрелищами и демонстрациями, которые должны были, в частности, заменить крестные ходы и напоминать в каком-то виде элементы старых богослужений. Именно здесь принципы «богостроительства» нашли особое выражение. Идея революционного театра, где народные массы являются и зрителями, и участниками одновременно, была заимствована из опыта Французской революции, но доведена до совершенства. «И подумайте, – утверждал Луначарский, – какой характер приобретут наши празднества, когда через посредство Всевобуча мы будем создавать ритмически действующие массы, охватывающие тысячи и десятки тысяч людей, притом не толпу уже, а действительно строго одержимую известной идеей, упорядоченную коллективную мирную армию…»

Цель подобных празднеств Луначарский прямо увязывал именно с «богостроительскими» установками: «Чтобы массы сами себя увидели в великолепном преображении, как Христос на горе Фаворской «преобразился и лицо Его заблистало». То есть народ, преображаясь, обретал в себе «божественное могущество»[162]. Такие празднества не вызывали протестов Ленина и руководства партии, а, наоборот, приобретали первейшее значение с привлечением к ним театральных режиссеров, профсоюзов, армии и т. д. Культ новых вождей, заменявших «старых святых», сопровождался не только возвеличиванием Ленина с созданием Мавзолея и сохранением его «исторических» останков, почти «мощей», но и «визуализацией» членов Политбюро и вождей революции, в том числе и самого Луначарского, в виде портретов и плакатов (почти «икон»), тиражировавшихся в больших количествах, в том числе в прессе.

Однако принципиальная позиция против «богостроительства» в партии большевиков после революции, несмотря на практику «приближения революционных обрядов» к религиозности, так и не изменилась. Как отмечал еще в 1909 г. Л.Б. Каменев в статье против взглядов Луначарского «Не по дороге», «основную фальшивую ноту» он услышал в «стремлении придать социализму более приемлемую для непролетарских слоев форму»[163]. «На место критики первоначальных форм социализма» Луначарский поставил «апологетику этих форм», «оказался по ту сторону баррикады», и «нам не по дороге с проповедниками такого социализма»[164]. А позже Каменев и вовсе обвинял своего оппонента в «мании величия», в «фальсификации марксизма для удовлетворения сидящего еще в нем попа» и «луначаризировании» Маркса[165].

Парадоксально, но Луначарского ругали за то, что он «втаскивал в социализм бога», хотя он отстаивал «религию без бога», подчеркивая, что не приемлет бога, так как «он не нужен, эта иллюзия напротив – вредна». Для него религия существовала в романтическом ключе, как «система чувств, высоко подымающих человека над его будничным уровнем, над корыстью, мелкой расчетливостью, одиночеством, трусостью – до того плоскогорья, где веет ветер свободы, где сердца бьются в унисон… и растут крылья творческой мечты». Без бога «вся высота религии остается, но мир перестает быть тиранией… Человек человеку бог»[166].

По Луначарскому, человек не должен искать смысл мира, он должен «дать миру смысл». Маркс, подарив миру «последнюю великую религию», сам стал «вождем-гением» и божеством. Взгляните, в какую образную форму, почти церковно-теократическую, мог будущий нарком облекать свою философскую мысль: «На троне миров воссядет Некто, ликом подобный человеку, и благоустроенный мир устами живых и мертвых стихий, голосом красоты своей воскликнет: «Свят, свят, свят, полны небо и земля славы твоей». И человекобог оглянется и улыбнется, ибо вот все добро. И опочит, добравшись до священной субботы? Да нет же. Ведь все это только символы нашей предельной идеи – идеи беспредельного роста мыслящей и чувствующей жизни»[167].

Впоследствии по этому поводу в «Пролетарии» была напечатана острая эпиграмма на отлученного от редакции Луначарского:

Луначарскому не раз приходилось оправдываться в своих «духовных грехах». В ноябре 1909 г. в статье «Несколько слов о моем богостроительстве» он сообщал: «Мне никогда в голову не приходило окрестить воззрения, высказанные в моих статьях и книге, «богостроительством». Термин этот если употреблялся, то исключительно в переносном смысле… Я считаю, что, оговорив несколько раз самым решительным образом: социализм есть особого рода религия без бога, потустороннего мира, не содержащая в себе вообще ни грамма мистики и метафизики, – я обезопасил себя от всякого нелепого смешения социализма – как религии с другими, отжившими или отживающими формами мышления и чувствования… Во всяком случае, терминология моя создала вокруг моих идей столь густую атмосферу лжи, вольных и невольных недоразумений, в такой степени затруднила истинное понимание их, что невыгоды ее, по сравнению с выгодами, сделались совершенно ясными и для меня самого»[168].

Луначарскому всю жизнь импонировали романтизм и мифология, которые он видел в произведениях Р. Роллана и Б. Шоу, и он часто ставил себя в один ряд с этими мастерами слова, в том числе в своих духовных исканиях: «У Шоу очень утонченный бог. Это – порыв жизни… Но это все-таки бог. Ромен Роллан, другой наш дорогой друг, в своем великолепном большом романе «Жан-Кристоф» в одном месте с удивительным пафосом и блеском говорит о своем гипотетическом боге. Этот бог Роллана не всемогущ, он не творец мира, – он только еще завоевывает мир… Я тоже страдал таким же «мифологическим» позывом и тоже думал не столько найти, сколько коллективными силами построить некоего очень симпатичного бога. Но мой великий учитель Ленин и великая партия, к которой я принадлежу, очень быстро исцелили меня от этих интеллигентских попыток лить грязную воду в чистую ключевую воду научного диалектического атеизма»[169].

Мы так до конца и не знаем, изжил ли в себе в первые послереволюционные годы нарком просвещения «флер» своих старых «заблуждений». Но то, что Ленин не допустил его в итоге до проведения антирелигиозной политики в стране и не приветствовал его контактов с представителями православной церкви, говорит о многом. По всей видимости, Ленин в конце 1920 г., зная неизжитую склонность Луначарского к «богостроительству» и «духовному философствованию», получив заключения из Минюста и ВЧК о нежелательности общения наркома с Путятой, довольно категорично высказал ему это требование. Уже тогда было решено исключить Луначарского из работы по дискредитации и переустройству церкви, что объясняет, почему в дальнейшем почти все попытки наркома включиться в непосредственную работу по этому направлению просто пресекались, причем не только самим Лениным, но и другими руководителями партии.

25 декабря 1920 г. Путята, вновь находившийся в Москве, обратился в Секретный отдел ВЧК к своему куратору В.В. Фортунатову с короткой запиской о дальнейших действиях, однако Фортунатов и завотделом ВЧК Самсонов отметили на ней: «Прилагая эту записку, полагаю, что с Владимиром и его [свитой] следует порвать отношения, т. к. в этой записке определенно им говорится, что наш ответ будет достоянием широких слоев населения, что будет нас компрометировать… Ответов никаких без моих указаний не давать»[170].

Через два дня Дзержинский обратился к Лацису за комментариями по поводу предложений Путяты. Ответ Лациса был однозначен: «Из всех начинаний Владимира Пензенского следует [поддерживать?] только одно: борьбу с патриархом Тихоном. Все остальное, даже его агитация в пользу Советской власти в переданном нам воззвании, кроме вреда ничего не принесет… Не под церковными хоругвями, а под коммунистическими стягами мы должны [проводить?] [большевистские?] [начинания?]. Что же касается [ссылок?] на религиозность русского человека, то этот клин нужно другим клином вышибать – производственной агитацией. Еще большой вопрос, какому богу он больше будет молиться – иконе, торчащей в углу его избы, или электрической лампочке… которые ему дала Советская власть»[171].

Патриарх Тихон и митрополит Сергий (Страгородский)

Фактически в этот период со стороны руководства ВЧК был поставлен крест на карьере Путяты в общегосударственном масштабе. Однако об этом еще не могли знать ни Путята, ни Луначарский, которого бывший архиепископ втянул еще в одну авантюру – попытку восстановления его в сане за счет освобождения из тюрьмы по решению ВЧК находившегося там с января 1921 г. митрополита Сергия (Страгородского). 6 апреля Луначарский направил Дзержинскому следующую записку: «Арестован и сидит в Бутырках митроп[олит] Сергий. По моим сведениям, он мог бы быть полезен и облегчил бы ту миссию, кот[орую] взял на себя арх[иепископ] Владимир в Казани. Шпицберг по обыкновению идет слишком напролом. Между тем использовать арх[иепископа] Владимира надо при макс[имально] удобных условиях. Это м[ожет] очень сильно и в безопасной для нас форме примирить с нами крестьянство идеологически. Если заинтересуетесь, вызовите арх[иепископа] Владимира. Я тоже всегда к В[ашим] услугам». Дзержинский опять обратился за советом к Лацису и получил ответ: «Не стоит поднимать старого вопроса. Это очередное увлечение «богоискателей». А Сергий уж совсем для этой цели не гож»[172].

Луначарский такого обидного ответа не знал и 15 апреля обратился по этому же вопросу к следователю по особо важным делам ВЧК, занимавшемуся вопросами церкви, И.А. Шпицбергу. В итоге переговоры об освобождении митрополита Сергия в обмен на обещание помочь добиться возвращения Путяте архиерейского сана с последующим назначением того на Казанскую кафедру тогда все же начались. Сергий принял это предложение и был освобожден в конце апреля 1921 г. Патриарх Тихон позднее писал архиепископу Варнаве (Накропину), что митрополит Сергий был отпущен на свободу, но «увы, на поруки Владимира Путяты»[173].

Выйдя на свободу, Сергий, который чуть позже перейдет в обновленчество, поддерживаемое органами ВЧК и стоявшее, по сути, почти на тех трех принципах, которые были сформулированы Луначарским в письме к Ленину, постарался добиться восстановления архиепископского сана для Владимира (Путяты), но не смог этого сделать из-за противостояния патриарха и церковных деятелей. И был осужден на 2 года условно «с жительством» в Нижнем Новгороде. Луначарский же воспринял освобождение митрополита Сергия за победу в его миссии и предпринял новую попытку воздействия на Ленина. 9 мая 1921 г. он в телефонограмме просил его лично встретиться с Путятой: «Я думаю, что было бы очень рационально поговорить Вам хоть несколько минут с архиепископом Владимиром о положении, создающемся в области церкви. Если Вы согласны, сообщите мне по телефону возможно скорее»[174].

Однако в тот же день в ответной телефонограмме Ленин во встрече отказал: «Принять архиепископа Владимира не имею возможности. Сообщите письменно, в чем дело». В итоге нарком направил Ленину длинное письмо с приложением текста, переданного Луначарскому Путятой. Это почти неизвестное до сих пор письмо наркома еще более явственно показало его взгляды на церковный вопрос:

«Дело архиепископа Владимира заключается в следующем. Восьмой отдел, руководимый тов. Красиковым, вступил с ним в длительные переговоры, желая, очевидно, использовать поднятую им в церкви распрю в видах революции. Дело это поручено Красиковым некоему Шпицбергу. Этот человек был в свое время арестован за слишком грубые приемы антирелигиозной пропаганды… Вряд ли это, однако, создает прецедент для того, чтобы поставить этого человека у сложнейшего дела отношения власти к церкви… Ко мне архиепископ Владимир обратился с такого рода заявлением. В тюрьме сидел тогда митрополит Сергий. Про этого митрополита Сергия архиепископ Владимир рассказывал, что это человек, готовый перейти на сторону так называемой советской церкви, т. е. духовенства, определенно и подчеркнуто принимающего нынешнюю власть и ведущего борьбу с патриархатом. Архиепископ Владимир настаивал, если Сергия освободить, то в нем-де он приобретет довольно сильного помощника в деле разложения официальной церкви… Я сначала решительно отказался от какого бы то ни было вмешательства, но потом согласился телеграфировать Шпицбергу, что, по моему мнению, держать старого митрополита зря не стоит, тем более что освобождение его может сопровождаться его переходом на сторону «левого» православия. Шпицберг так и сделал»[175].

Далее в письме Луначарский сформулировал свою программу действий, в которой опять зазвучали «богостроительские» нотки: «Фактически мы присутствуем при чрезвычайно значительной картине. Очень значительная часть духовенства, несомненно чувствующая прочность Советской власти, хочет к ней приспособиться. Конечно, это обновленное православие с христианско-социалистической подкладкой совсем не сахар, в конечном счете оно нам, разумеется, не нужно, оно изживется, выветрится, но как резкая оппозиция черносотенному патриарху и его клевретам, как прямая борьба с официальным поповством оно может сыграть свою роль, так как рассчитывает главным образом на крестьянские массы, отсталое мещанство, на более отсталую часть пролетариата, для которого такой центр духовного объединения (временный) вместо того, который они фактически все еще находят в черносотенной православной церкви, является большим сдвигом влево. Между тем у нас, по-видимому, нет никаких политических директив в этом отношении. И дело производит на меня такое впечатление, что тов. Красиков придумывает иногда остроумные комбинации и, вероятно, лично достаточно тонко справился бы со всем этим делом, но поручил его человеку, представляющему собой неуклюжего полемиста, человеку несомненно неумному… Я, пожалуй, даже не против того, чтобы это дело продолжал Шпицберг, хотя неужели нет у нас никого поумней? Но во всяком случае нужны совершенно точные директивы. Поддерживать движение советского православия мы, конечно, не можем – это ясно всякому, но оказывать ему помощь, так сказать, негласную, создать здесь, в области религиозной, некоторые переходные этапы для крестьянской массы, которой вообще приходится делать уступки, может быть весьма выгодным. Патриарх и его окружение полагает сейчас, что вообще будут сделаны уступки духовенству в параллель продналогу, при этом патриарх почему-то возлагает надежды на М.И. Калинина. Но по моему мнению, такого рода линия была бы крайне ошибочна, ибо это заматерелые черносотенцы»[176].

Как видим, предлагая оказать помощь «советскому православию», Луначарский мыслил стратегически, понимая, как в период НЭПа следует вести себя с крестьянством. И он довольно резко высказался о бредовых, с его точки зрения, высказываниях Шпицберга, будто «в самом скором времени не только патриаршее гнездо будет разогнано (что, по-моему, несколько рискованно), но и православная церковь объявлена будет упраздненной. А это уже не только политическое безумие, потому что даст несомненный козырь нашим врагам, но даже и весьма неподходящий предмет для разговоров с людьми, которые после этого в панике распространяют соответственные слухи. Вот это-то заявление Шпицберга о предстоящем упразднении всякой церкви привело Владимира в такое волнение, что он прибежал ко мне, всячески прося меня с ним переговорить… Свое обращение ко мне он закончил просьбой устроить ему свидание с Вами». Нарком в завершение обратился к Ленину: «Может быть, что в результате Вы меня выругаете» за вмешательство «не в свое дело. Ну, была не была»[177].

Ленин, имея в виду уже состоявшееся ранее решение об исключении Луначарского из сферы «религиозного регулирования» и не найдя, видимо, ничего нового для себя в сообщении наркома по сравнению с его письмом от ноября 1920 г., решил наркому не отвечать (учтем, что Ленин постоянно получал сводки ВЧК и Наркомюста о ситуации в церковной сфере). А Шпицберг был уволен из ВЧК по дискредитирующим его основаниям в июне 1921 г., тем более что против него выступали и другие партийные деятели, например В.Д. Бонч-Бруевич и Н.П. Горбунов.

Не добившись восстановления в сане, Путята вновь, по словам митрополита Сергия (Страгородского), «прервал общение с Церковью, возвратился в Пензу», где снова начал нарушать «церковные каноны». Прибыв в Москву, 16 марта 1922 г. он обратился к Луначарскому с предложением о «необходимости контроля за деятельностью Церкви» со стороны именно Наркомпроса, по примеру Западной Европы, где «министр народного просвещения есть одновременно и министр исповеданий». Он попросил наркома «использовать его в той мере, в какой Вы признаете нужным и полезным для дела… если настоящее предложение будет принято государственной властью»[178].

Пытаясь «пристроить» Путяту к делу, Луначарский 20 марта 1922 г. направил следующее заявление в ЦК РКП(б) Молотову, а тот переслал Ленину и всем членам Политбюро: «Известный архиепископ Владимир (Путята) ввиду некоторых новых обстоятельств в общественной жизни в России вновь возбуждает вопрос о создании контрольного органа за действиями православной церкви. Сюда входит надзор за правильным преподаванием закона божьего… надзор за церковной проповедью… тактичный контроль за назначениями и перемещениями в епископатах… Архиепископ Владимир, прекрасно знающий православную церковь и чрезвычайно враждебно к ней относящийся и пытающийся, как известно ЦК, воссоздать церковь на почве христианско-социалистической и с официальным признанием советской власти и ее декретов, делает предложение создать при Наркомпросе РСФСР по примеру западноевропейских стран… Он предлагает свои услуги в качестве, так сказать, главного эксперта… Разумеется, он не коммунист и ни в какой степени не может быть сделан ответственным работником, но мог бы быть использован в качестве главного эксперта по всем таким вопросам. Иначе я отнюдь на этом плане не настаиваю, но считаю нужным довести его до сведения ЦК РКП. Полагаю, что при условии откомандирования в качестве заведующего таким политотделом церкви достаточно компетентного партийно авторитетного лица, мы могли бы значительно улучшить и урегулировать это запущенное дело, которым сейчас ведают, главным образом, органы ВЧК и 8-й отдел Наркомюста, вряд ли представляющие собою достаточно культурную силу, вряд ли проявившие достаточно такта и зоркости в этом деле, словом, вряд ли являющиеся удовлетворительным аппаратом для нашей своеобразной борьбы против несомненно растущего влияния черного духовенства»[179].

Как видно, Луначарский всерьез решил добиться создания в структуре Наркомпроса «отдела культов» и при этом набрался смелости для критики «неудовлетворительной» работы ВЧК и Наркомюста. Понятно, что это еще более усилило протест против его действий и в этих органах, и в руководстве партии. Никакого отдела культов в Наркомпросе создано не было, наоборот, почти вся работа с церковью была затем еще более сконцентрирована именно в ОГПУ, которое вело агрессивную политику по расколу церкви и насаждению обновленчества. Заведующий VI отделением Секретного отдела ОГПУ Е.А. Тучков докладывал с гордостью 12 декабря 1923 г.: «Поставленная перед отделением в конце 1922 г. задача сдвинуть с мертвой и антисоветской позиции православную церковь и лишить ее той мощи, которой она обладала до этого времени, Отделением задача эта выполнена полностью. Православная церковь как единый аппарат к настоящему времени не существует, она разбита на несколько отдельных групп, имеющих свои отдельные иерархии, находящихся между собой в постоянной вражде… Таких групп… в настоящее время существует 4, а именно: тихоновцы, обновленцы, возрожденцы и трудовая церковь». Причем последним «путятинским» объединением, по словам Тучкова, «руководит всякий сброд», и у него «нет авторитета у верующих»[180].

Путяте достойного места так и не нашлось, несмотря на попытки Луначарского поднять его роль в церковном движении и вовлечь в обновленческие круги. В апреле 1922 г. в ОГПУ рассматривалась его кандидатура на должность редактора церковно-обновленческого журнала. И хотя Луначарский просил председателя Моссовета Каменева поддержать это предложение, оно не прошло. В тот период Антирелигиозная комиссия ЦК РКП(б) во главе с Ярославским еще привлекала Путяту к написанию воззвания к верующим «с предисловием, составление которого поручить т. Луначарскому». Через год та же комиссия постановила расторгнуть договор о выделении церквей, подписанный Моссоветом и так называемой Свободной трудовой церковью (ранее она называлась Новой народной церковью), которую как одно из течений в православном обновленчестве Путята начал создавать еще в 1918 г. Деятельность этого движения, занявшего агрессивную позицию по отношению к Патриаршей церкви и не получившего поддержки верующих, быстро сошла на нет. Вот и в решении комиссии в феврале 1923 г. было сказано, что «эта группа с занятием церквей может принести вред нашей церковной политике и замедлить ход развития обновленческого движения». А еще через год та же комиссия и вовсе приняла решение «предложить ОГПУ Путяту из Москвы выслать», что тогда не было осуществлено.

Осенью 1925 г. Луначарский ходатайствовал перед Чичериным о подыскании места Путяте в Наркомате иностранных дел, и это почти осуществилось. Управделами МИД Дмитриевский писал 14 сентября, что по поручению Чичерина он готов встретиться с Путятой и что, несомненно, «работа у нас для него найдется»[181].

Однако вдруг последовал разрыв отношений опального архиепископа с главным его защитником на протяжении многих лет. 7 октября 1925 г. Луначарский направил Путяте жесткое письмо: «Вчера я разговаривал с митрополитом Введенским. Разговор принял, к сожалению, крайне неприятный для меня оборот. Митрополит объяснил мне, что церковные неприятности, Вами претерпенные, являются результатом чрезвычайно неблаговидного поступка, граничащего с преступлением, что поступок этот (он не сказал, какой) никем не оспаривается, точно установлен и общеизвестен. К сожалению, до меня эти сведения доходят впервые. Я не могу не удивляться, как можете Вы, имея такое пятно на Вашей репутации и умалчивая об этом, обращаться за помощью и рекомендацией к людям, во всяком случае заслуживающим уважения… Еще раз заявляю Вам, что прошу Вас ни по каким делам ко мне более не обращаться»[182].

Луначарский наконец-то прозрел, видимо, он все-таки узнал об обвинении Путяты в непристойном поведении, и это был для него очень сильный удар: почти пять лет поддерживать человека с сомнительной репутацией, да еще перед самыми видными фигурами – Лениным, Дзержинским, Молотовым… Эта история показывает, как нарком мог «заигрываться», увлекаться какими-то идеями и проектами, которые не были до конца продуманы и осмыслены. В нем тоже могли проявляться авантюристические порывы. В данном случае в реализацию своего старого «церковно-социалистического» замысла он попытался вовлечь одного из самых одиозных «перебежчиков» в рясе, пополнивших ряды чекистских осведомителей и ставших исполнять роль разрушителей церковного единства.