Приехав через четыре дня после встречи с Короленко в Москву, 11 июня 1920 г. Луначарский был принят Лениным и рассказал ему о своих впечатлениях от поездки на Украину и, естественно, о встрече с Короленко[128]. Рассказ, видимо, был интересен, хотя, вероятно, не без тенденциозных оценок. На следующий же день, выступая на II Всероссийском совещании ответственных организаторов по работе в деревне, Ленин упомянул о нем следующими словами: «Мы получаем сообщения от товарищей, которые приезжают из дальних мест, о том, что делается на окраинах. Я видел товарищей, приехавших из Сибири, тт. Луначарского и Рыкова, приехавших из Украины и Северного Кавказа. Про богатства этого края они говорят с неслыханным удивлением. На Украине кормят пшеницей свиней, на Северном Кавказе, продавая молоко, бабы молоком всполаскивают посуду»[129].

Нам неизвестно, обсуждали ли в ходе этой встречи Ленин и Луначарский вопрос о будущей переписке с Короленко, но важно, что разговор о нем тогда, безусловно, имел место.

Первое письмо из Полтавы Луначарский получил в начале июля 1920 г. и 7 июля переслал его Ленину. «Дорогой Владимир Ильич, – писал он. – Посылаю Вам первое письмо Короленко. По-видимому, за ним последуют более интересные». В этом письме речь шла главным образом о «бессудных» расстрелах и инциденте с Ароновым и Миркиным. Поэтому далее Луначарский давал Ленину «объяснения факта» ходатайства к нему писателя и сообщал о своем разговоре по этому поводу с Дзержинским. «Думаете ли Вы, что я должен сообщить об этом Короленко?» – завершил свое письмо к Ленину нарком[130]. Согласно пометке сверху над письмом Луначарского рукой Л.А. Фотиевой: «Запросить Луначарского об ответе Дзержинского», Ленин отнесся к письму Короленко со вниманием. Его нередко волновали тогда перегибы на местах, в том числе рьяных чекистов, но, как мы помним, все было спущено на тормозах, и за расстрелы в Полтаве невинных никто не пострадал.

26 июля к Ленину вновь обратился нарком: «Дорогой Владимир Ильич, Вы не вернули мне первое письмо Короленко, хотя я очень просил об этом. Если Вы его не потеряли, то я еще раз прошу Вас вернуть его мне. А теперь направляю Вам копию второго, копию из предосторожности, чтобы и это письмо не оказалось потерянным. Письмо, представляется мне, сравнительно мало интересно (речь в нем шла об общих предпосылках Октябрьского переворота. – С. Д.), но тем не менее заслуживающее того, чтобы Вы его прочитали». Сверху над письмом рукой Л.А. Фотиевой было записано: «В архив»[131].

Как явствует из этого письма, между 7 и 26 июля Ленин и Луначарский уже разговаривали о первом письме Короленко и, по всей вероятности, о предпринятом чекистами расследовании дела Аронова и Миркина. По-видимому, в ходе этого разговора обсуждался и поставленный наркомом вопрос о необходимости какого-либо сообщения писателю по данному делу. Не имея всех необходимых документов, мы можем лишь предположить, зная дальнейшие события, что тогда было принято решение (с вынесением этого вопроса в ЦК, Политбюро или нет – неизвестно; вспомним, как нарком говорил Короленко о необходимости посоветоваться с ЦК, «удобно» ли письма печатать) о нецелесообразности вступления Луначарского в переписку с писателем, а тем более ее опубликования. В ином случае, если бы Ленин, или ЦК, или Политбюро решили, что такая переписка нужна, Луначарский не смог бы оставить письмо без ответа. Резко критическое содержание уже первых двух писем показывало явную нежелательность официальной огласки «крамольных» посланий весьма авторитетного в стране писателя, хотя бы и в сопровождении ответов Луначарского.

Все иные объяснения причин того, что, в конце концов, по словам наркома, «переписки-то не было», дававшиеся Луначарским, не выглядят убедительными. «К сожалению, какие-то особенности почты или передачи писем мне вообще повели к тому, что я получил лишь первое (неясно, действительно ли оно было потеряно Лениным? – С. Д.), второе и четвертое письма, остальные до меня не дошли, – писал нарком в 1923 г. – Я два раза просил Короленко дослать мне не дошедшие до меня письма, но никакого ответа на это от него не получил. Затем последовала смерть писателя. Я вновь обратился к семье Короленко, прося дослать мне недополученные письма. Вновь никакого ответа, а затем – появление этих писем за границей и без всякого моего ответа на них»[132].

Эти же доводы, изрядно путаясь, нарком повторял еще несколько раз. Сомнение в них вызывает хотя бы то, что даже в случае утери части писем при желании за год, прошедший после их написания до смерти писателя, у Луначарского было несколько достаточно легких способов получения недостающего, хотя бы путем посылки в Полтаву своего представителя или через наркомпросовские связи с Украиной, не говоря уже о новой встрече с Короленко. Но главное заключается даже не в этом, а в том, что нарком точно получил все письма. Они были отправлены писателем не по почте, а с оказией и вручены секретарю Луначарского. 7 февраля 1921 г. Короленко писал С.Д. Протопопову, что, побывав в Полтаве, нарком пообещал «ответить мне и затем переписку эту напечатать. Но затем ни ответа, ни тем более напечатания не последовало. Моим знакомым он говорил, что писем еще не получил (он уезжал на месяц в Таганрог). Но теперь я знаю, что мои письма дошли все, но результат, по-видимому, тот же. Да я и не ожидал другого»[133].

Нарком проявлял полное молчание. Об этом писатель сообщал также в письме к А.Г. Горнфельду от 11 октября 1920 г. и в письме к тому же С.Д. Протопопову от 14 июня 1921 г.: «Он обещал мне ответить… но вместо этого не откликнулся ни словечком, как будто вовсе их (письма. – С. Д.) не получил. Я понимаю хорошо, почему это»[134]. То же самое писатель отмечал и в письмах к Горькому: 28 мая 1921 г. Короленко предрекал, что его «Письмам к Луначарскому» «едва ли суждено увидеть свет при моей жизни»[135], а 27 июля 1921 г. упомянул, что от Луначарского на свои письма «не получил ответа и даже простого извещения о получении»[136]. Какие уж тут обращения к писателю, да еще «два раза»? Согласно версии Луначарского, получается, что писатель, а потом и его родные состояли будто бы в каком-то «злом» заговоре, игнорируя все настойчивые обращения и просьбы наркома. В их ли интересах было это делать? Не вызывает сомнения, что перед нами простые отговорки наркома, не желавшего вступать в невыгодную для себя и не одобренную сверху переписку.

Факт остается фактом: на свои откровенные обращения к правительству с целью возбуждения его внимания к очевидным провалам пролетарской власти Короленко так и не получил никакого ответа. И не нужно фантазировать, чтобы понять, какое удручающее впечатление это должно было на него произвести. Молчание Москвы неизбежно воспринималось писателем и как неуважение к нему лично, к его взглядам и волнениям, и как боязнь открытого спора по самым «болящим» вопросам жизни молодой республики. Позже подобным же образом молчание вынуждены были оценивать читатели писем, изданных за границей…

В 1921 г. Короленко еще надеялся, что большевики сделают тот шаг навстречу разуму, честному признанию своих ошибок, к которому писатель давно их призывал. И он был все-таки сделан под давлением обстоятельств. В НЭПе писатель не мог не увидеть частичное проявление того, за что он ратовал ранее, утверждая, что «некоторые признаки отрезвления как будто уже заметны». 6 мая того же года в письме к Н.С. Тютчеву он не без внутреннего удовлетворения заметил: «В прошлом году я написал 6 писем А.В. Луначарскому. Теперь в заявлениях Ленина вижу многое, что я тогда писал. Не приписываю это себе, но поворот несомненный»[137]. Еще 11 ноября 1920 г. Короленко советовал Раковскому, как бы предвидя содержание НЭПа: «Я считаю, что кооперация является настоящей переходной ступенью от буржуазного к социалистическому строю»[138]. А чуть позже, в мае 1921 г., Короленко писал о том, что должны сделать большевики и что они хотя и запоздало, но все-таки сделали, объявив Новую экономическую политику: «Они убили важный стимул во всякой промышленности – личную выгоду, рассчитывая (и это очень глупо!) на одни альтруистические побуждения. По-моему, только разумная комбинация того и другого может дать то, что нужно».

25 мая 1921 г. Короленко повторил ту же самую мысль: «Настоящая слепота! Только введение в значит[ельной] степени личного интереса может еще нас спасти. Но коммунизм лицемерен до мозга костей. Он уже попал в то лицемерие, которое погубило старый режим, в лицемерие официального благополучия. А это признак плохой!»[139]

Оценивая все эти высказывания Короленко, можно утверждать, что он не мог не осознавать в глубине души, что, по-видимому, многие его обращения к вождям большевиков были все-таки не совсем напрасны. Но это осознание лишь очень слабо могло скрасить трагические дни, которые продолжали витать и над Россией, и над Полтавой, и над семьей Короленко.

Удивительно, что труд заступничества за арестованных Короленко продолжал буквально до полного истощения своих тающих сил. Последнее ходатайство такого рода датируется 16 декабря 1921 г., когда до смерти писателя оставалось лишь 9 дней… И можно только согласиться со словами Т. Богданович: «Сам больной и слабеющий, он не переставал упорно и настойчиво бороться за каждую человеческую жизнь… Когда просматриваешь дневники В.Г. за 18, 19 и 20-й годы, в них поражает это же красноречивое однообразие. Это повесть непрерывного «хождения по мукам» (не из этих ли слов родилось позднее название романа А. Толстого? – С.Д.). Менялись только названия учреждений, разведка, Ч.К., контрразведка, опять Ч.К., – а по существу все та же борьба за жизнь против вражды и мести»[140].

Короленко умер 25 декабря 1921 г. Смерть писателя потрясла город, и эта новость быстро разлетелась по стране. День похорон был объявлен в Полтаве траурным. Более ста тысяч жителей города и окрестных сел, приезжих из других мест провожали в скорбный путь любимого писателя и защитника. Значение смерти писателя лучше и точнее всего было оценено, пожалуй, в некрологе, опубликованном в петроградской писательской газете: «Русская литература осиротела. Умер последний из тех, кто, стоя в ее рядах, стоял над нею… Для нас он больше, чем писатель: он был живой совестью литературы, воплощением ее достоинства, ее жизненной значительности, ее чести… Каковы бы ни были испытания, легче было жить при мысли, что где-то вблизи на нашей земле жив этот брат, живет и действует и противится злу, не пророк, не возвеститель нового завета, не отвлеченный проповедник, а деятельный и деловитый поборник правды, всегда готовый встать на ее защиту…»[141]

Короленко суждено было прожить почти 68 с половиной лет, а около 8 последних лет его жизни совпали со временем невиданных потрясений, которые выпали России, – мировая война, две революции, Гражданская война, смены властей, экономическая разруха и голод. И все эти испытания писатель пропустил через свою тревожную душу, показав, что нравственные заветы русской классической литературы не только живы, но и действенны, если стараться воплощать их в жизнь собственным примером милосердия, жертвенности и заступничества.

Могила В.Г. Короленко в Полтаве

Бюст В.Г. Короленко в Полтавском мемориальном музее писателя

Смерть Короленко отнюдь не поставила точку в истории «Писем к Луначарскому». В июле 1920 г. Ленин, без сомнения, познакомился с первым и вторым письмом Короленко к Луначарскому, которые предоставил ему сам нарком. Остальные письма, вероятнее всего (хотя на этот счет нет точных данных), были прочитаны Лениным: не мог же нарком, вступивший в переписку с писателем по поручению вождя, не переслать ему оставшиеся письма.

Кто знает, не повлиял ли Короленко на отказ Ленина от политики военного коммунизма и выработку НЭПа. Отметим, что вождь очень долго и упорно отстаивал методы военного коммунизма не только от меньшевиков и эсеров, но и многих «мягких большевиков» типа А.И. Рыкова или Г.И. Ломова (Оппокова). Даже Троцкий значительно раньше Ленина начал выступать за необходимость изменений экономической политики.

История распорядилась так, что Ленин прочитал все «Письма к Луначарскому» еще раз, и, что немаловажно, в совсем другой период. В конце февраля – начале марта 1922 г. он познакомился с 9-м томом «Современных записок», а этот том открывался публикацией писем Короленко. Естественно, что «Письма к Луначарскому» не могли не привлечь внимание Ленина. Надпись на обложке журнала: «т. Ленину» свидетельствует, что журнал был специально передан кем-то Владимиру Ильичу. Выступая перед участниками съезда металлистов 6 марта 1922 г., Ленин сказал, имея в виду напечатанную в том же номере журнала статью А.Ф. Керенского «Февраль и Октябрь»: «На днях мне пришлось прочесть статью Керенского против Чернова в парижском журнале (там этого добра очень много)…» Очень вероятно, что под «этим добром» Ленин имел в виду и письма Короленко.

Л.Б. Каменев, побывавший в Горках 13 сентября, отвечая на вопрос «Чем Владимир Ильич интересуется?», перечислил целый ряд тем – от собранного урожая и жилищной ситуации в Москве до фотографических занятий Марии Ильиничны. В самом же начале ответа Каменев сказал, что Ленин интересуется только что «опубликованными письмами Короленко к Луначарскому».

Короленко скончался 25 декабря 1921 г. В день его похорон, 28 декабря, в Москве проходил Всероссийский съезд Советов, почтивший память писателя вставанием. «Правда» опубликовала небольшую статью-некролог А.В. Луначарского «В.Г. Короленко». Эта статья, как и другие обращения наркома к личности писателя после его смерти, представляла собой не что иное, как своеобразный ответ Луначарского на письма к нему Короленко.

Нарком повторял рассуждения 1918 г.: говорилось о заслугах Короленко, «бесспорно, крупнейшего мастера слова из всех современных писателей», «представителя правды, народной чести, благородного служителя любви». Но все это вновь относилось лишь к дореволюционным временам. «В.Г. Короленко весь в прошлом», – убеждал нарком, говоря о «естественности» отхода писателя «от нашей великой революции». «В его душе, в сущности говоря, не было ни одной струны, которая могла бы звучать в унисон с суровыми буднями подлинной, жестокой, беспощадной деловой революции, в волнах потока которой неизбежно кружится много грязи и мути. Ее исступленный рев, шрамы ее лица и грязный ее подол – все это Короленко видел… Кроме мягкосердечия, мешала Короленко понять роль революции и его, можно сказать, наивная приверженность к идеям демократии, всей лживости которой он отнюдь не разгадал»[142].

Обратим внимание на красноречивые слова наркома о «беспощадной» революции, в волнах которой «кружится много грязи и мути», о «лживости» демократии. Это еще раз убеждает в том, что нарком вовсе не был «голубем» революции, а скорее ощущал себя «непримиримым ястребом».

Пожалуй, в наиболее законченной и откровенной форме свои взгляды на судьбу морали в революционную эпоху Луначарский выразил как раз в статье «Праведник», написанной в октябре 1923 г. и посвященной Короленко. Помещена она была в популярном в то время иллюстрированном еженедельнике «Красная нива» (1924. № 1) и во многом повторяла прежние высказывания наркома о таланте и гуманности Короленко, имевших, правда, значение лишь в «проклятом» прошлом. Но автор пошел в статье еще дальше, связав все черты облика писателя воедино в образе «праведника». Нельзя сказать, что для 1923 г., когда в стране разгоралась антирелигиозная истерия, такая оценка писателя была лестной. Скорее наоборот. В атмосфере низвержения «старых» моральных устоев слово «праведник» (по В. Далю, это человек «праведно живущий; во всем по закону Божью поступающий, безгрешник») воспринималось как уничижительное.

Назвав Короленко «праведником», Луначарский облегчил себе осуждение его взглядов, а также любых других попыток «моральной критики» политики большевиков. По словам наркома, «само праведничество, сама незапятнанность одежды несомненно включает в себя нечто, очевидно, глубоко неприемлемое для революционных эпох». Далее автор проясняет: «…Завидовать праведнику в наших условиях нечего, ибо праведническое воркование вовсе не есть исполнение своего социального долга в наше время. Даже наоборот. В такие времена… всякое миротворчество, всякое размахивание масличными ветвями досадно обеим враждующим сторонам… И прекрасно понимая, что именно воины, а не праведники нужны сейчас священнейшим знаменам человечества, мы можем осудить с достаточной суровостью этические нарекания или укоризненные воркующие советы праведника»[143].

А.В. Луначарский в неофициальной обстановке (РГАСПИ

Никаких «нареканий», никаких «советов» – такими радужными глазами видит нарком все происходящее вокруг, рассуждая о необходимости для строительства нового общества многих «предпосылок, политых человеческой кровью»: «Праведник в ужасе от того, что руки наши обагрены кровью. Праведники в отчаянии по поводу нашей жестокости… Праведник никогда не может понять, что любовь жертв искупительных просит, да не только жертв со своей стороны (это-то праведник, пожалуй, и поймет), а и принесение в жертву других, как это водится во всякой жестокой сече. И в то самое время, когда праведник осуждает нас за это перед лицом любви, мы перед тем же лицом и не менее сурово осуждаем его. Мы для него палачи, а он для нас болтун».

Вот и результат полемики: все взгляды оппонента сведены к «болтовне». И тут уже уместными становятся такие кощунственные слова: «Эстетическая мораль не для революции… Человек, способный найти красоту в революции, должен любить не законченную форму, а само движение, саму схватку сил между собою, считать чрезмерность и безумство не минусом, а плюсом»[144].

Спор наркома с Короленко на темы «революции, насилия, нравственности», как навязчивая идея, долгие годы занимал думы Луначарского, и именно поэтому во многих его работах и выступлениях 1920-х – начала 1930-х гг. встречается имя писателя. В 1930 г. Луначарский переработал свою статью «Праведник», изменив ее название и убрав из нее некоторые наиболее хлесткие фразы, в том числе слова, где писатель был назван «болтуном». В таком исправленном и частично дополненном виде статья была помещена в качестве предисловия к собранию сочинений Короленко.

В 1931 г. в статье «В зеркале Горького» Луначарский вновь сквозь призму горьковского взгляда на своего «старшего товарища» по писательскому цеху попытался представить Короленко в полуироническом образе «рыцаря прогресса», «лучезарного» либерала. Он уверял читателей, что «интеллигентщина, в которой купался Короленко, научила его фразе, – и там, где он этой фразы не находил, – там он чувствовал себя приблизительно так, как тургеневские либералы-отцы перед Базаровыми». Автор упрекал писателя, что тот не понял особой «этики» марксизма, которая «исходит не из каких-то психологических сердечных глубин, а прочно вырастает… на твердой базе материальных интересов»[145].

Вновь возвращаясь к письмам Короленко, запомнившегося автору после встречи в Полтаве «седым и сутулым стариком», Луначарский писал, что в этих письмах писатель «старался, адресуясь через мою голову к большевикам и общественному мнению, защищать свой революционный либерализм и усовещивать людей революционного насилия. Конечно, при этом Короленко наговорил много благодушных и добросердечных пошлостей». Очевидно, что прошедшие годы не изменили отношения Луначарского к Короленко. Он продолжал считать его письма плодом заблуждений писателя, которые жизнь «победоносно» развеяла. А ведь тогда шел 1931 г. – год раскручивания маховика «сплошной» коллективизации, год начинавшегося нового голода и очередного взрыва «максимализма» в стране. Перекидывая мостик во времени, Луначарский размышлял о возможной эволюции Короленко: «Доживи он – вот хотя бы до сегодняшнего дня, до третьего решающего года (первой пятилетки. – С. Д.) – большим вопросом остается, какова была бы его позиция – та же ли самая, нейтральная, но недоброжелательная… или… уже радостная, уже совсем к нам близкая»[146].

В истории «Писем к Луначарскому» Короленко как в капле воды отразился весь драматизм революции и Гражданской войны, который на широкой документальной основе был воссоздан автором настоящей книги в исследовании «Владимир Короленко и революционная смута в России. 1917–1921» (М., 2017). И Луначарский предстал в этой истории «не красиво», с самой «неблагоприятной стороны», не только не ответив на многочисленные обвинения большевиков, содержавшиеся в письмах писателя, но и вообще сделав вид, что он письма не получал. Окончательный приговор: кто был прав из двух антагонистов, покажет только время: вооруженный совестью и мудростью «праведник» или облеченный значительной властью нарком…