Резкая критика писателем В.Г. Короленко большевиков с самого начала их прихода к власти, о которой прекрасно знал Ленин, подтолкнула вождя большевиков стать инициатором встречи А.В. Луначарского с писателем, жившим в Полтаве. Получается, что именно Ленин выступил «крестным отцом» писем Короленко к наркому просвещения. По воспоминаниям В.Д. Бонч-Бруевича, между ним и Лениным состоялся следующий разговор о Короленко, который имел место, по-видимому, весной 1920 г.

«Не понимает он задачи нашей революции, – говорил Владимир Ильич. – Вот они все так: называют себя революционерами, социалистами, да еще народными, а что нужно для народа даже и не представляют. Они готовы оставить и помещика, и фабриканта, и попа – всех на старых своих местах, лишь бы была возможность поболтать о тех или иных свободах в какой угодно говорильне. А осуществить революцию на деле – на это у них не хватает пороха и никогда не хватит. Мало надежды, что Короленко поймет, что сейчас делается в России, а впрочем, надо попытаться рассказать ему все поподробней. Надо – просить А.В. Луначарского вступить с ним в переписку: ему удобнее всего, как Комиссару народного просвещения и к тому же писателю. Пусть попытается, как он это отлично умеет, все поподробней рассказать Владимиру Галактионовичу – по крайней мере пусть он знает мотивы всего, что совершается. Может быть, перестанет осуждать и поможет нам в деле утверждения советского строя на местах».

В.И. Ленин и А.В. Луначарский обходят строй почетного караула, направляясь к месту закладки памятника «Освобожденный труд» на Пречистенской набережной. 1 мая 1920 г. (РИА «Новости»)

При первом же свидании с Анатолием Васильевичем Владимир Ильич рассказал ему о возмущениях В.Г. Короленко и распорядился все сведения из Полтавы о выступлениях Короленко пересылать лично А.В. Луначарскому[105].

Как видим, Ленин первоначально поставил перед Луначарским задачу сосредоточить у себя всю информацию по поводу «выступлений» Короленко и вступить с ним в переписку, придавая этому делу важное значение и не теряя надежды на сближение писателя с советской властью. Однако вскоре представилась возможность встречи наркома с Короленко, что, естественно, сулило большие результаты.

Как свидетельствуют документы, разговор между Лениным и Луначарским по поводу его поездки к Короленко мог состояться в первых числах мая 1920 г., когда ЦК одобрил командировку наркома на Юго-Западный фронт, а именно 1 мая, во время совместного участия Ленина и Луначарского в закладке памятника К. Марксу на Театральной площади и памятника «Освобожденный труд» на Пречистенской набережной около храма Христа Спасителя.

В.И. Ленин и А.В. Луначарский на закладке памятника Карлу Марксу на площади Свердлова. Фрагмент фотографии. Москва. 1 мая 1920 г.

Фотограф П.А. Оцуп. (РИА «Новости»)

Как бы то ни было, 9 мая 1920 г., находясь уже в Харькове и собираясь посетить штаб 14-й армии, Первую конную армию, Николаев, Херсон и Одессу, нарком писал своей жене А.А. Луначарской: «Меня направляют сейчас в Полтаву, где я имею поручение, помимо антипольской агитации, в которой крайне нуждаются, так как Украина смущена, раскрыта и полна всякими так называемыми бандами, то есть не понявшими своих идей анархистами и патриотами, но также и переговорить самым серьезным образом с В.Г. Короленко»[106].

Луначарский приехал в Полтаву 12 мая 1920 г., но не смог в ней задержаться и ограничился посланным к Короленко письмом, в котором сожалел о несостоявшейся встрече. «Мне очень жаль, – записал тогда же в дневнике Короленко, – что не пришлось с ним повидаться. Любопытно, и это был случай выяснить себе многое и м<ежду> прочим выяснить также свою точку зрения перед одним из теперешнего центра. У меня складывается в голове проект письма, с которым хочу к ним обратиться. Пожалуй, лучше всего обратиться именно к нему. Можно будет писать, как к литератору»[107].

Получается, что появившееся у Короленко желание написать Луначарскому письмо (пока лишь одно) с открытым прояснением своих взглядов перед «ними», вождями Советской республики, совпало с аналогичной задачей, поставленной Лениным перед Луначарским. Вскоре после этого писатель приступил к написанию так и не законченного пространного письма к наркому, которое затем перерастет в целый цикл писем к Луначарскому. Это очень важное для нашего повествования письмо, впервые опубликованное автором настоящей книги по оригиналу, хранящемуся в Отделе рукописей РГБ (ОР РГБ. Ф.135/I. К. 18. Д. 1070. Л. 1–2) в журнале «Волга» (1991. № 1. С. 134–135), свидетельствует о том, что еще до своей встречи с наркомом Короленко решил обратиться к большевикам с подробным разъяснением своих взглядов, а также проясняет мотивы такого обращения. Процитируем это письмо, чтобы понять замысел писателя и его основные тревоги.

«Дорогой Анатолий Васильевич, – писал Короленко. – Я тоже сожалел о том, что нам не пришлось повидаться во время Вашего молниеносного пролета через Полтаву. Хотелось потолковать о многом. Статью Вашу обо мне после моего нападения я, конечно, читал и охотно признаю, что ответ был проникнут дружественным чувством. Но Вы мне дружески предоставляете «сеять розы», а у меня всю жизнь, с самого начала моей карьеры было стремление одними розами не ограничиваться, а кроме того вмешиваться так или иначе в жизнь. Вы, большевики, прекратили не для одного меня это искушение так радикально, что теперь мнения инакомыслящих не слышите. Над всей Россией слышно только мнение одной партии. Это, конечно, от того, что вы намерены перестроить все общество на скорую руку, без разномыслий, и, значит, без разговоров. А там дадите когда-нибудь и свободу мысли и слова, только после того, как все уже будет сделано. Только бы теперь Вам не мешали. Но, – что станете делать! Не у меня одного есть эта потребность вмешательства мысли и слова, и ее подавление производит впечатление тяжкого лишения. Раз мне уже пришлось писать моему приятелю Раковскому следующее: я никогда ни для каких властей не составлял докладных записок. Всегда, где мог, говорил с властями гласно. Теперь делать нечего, приходится писать докладные записки, когда людей расстреливают без суда на улицах. Он, спасибо ему, в некоторых особенно ярких случаях эти мои докладные записки принимал во внимание.

Теперь, когда в голову мне все более и более теснятся настойчивые гнетущие мысли о том, что мне представляется гибельно, я думал было обратиться с такой «докладной запиской» к В.И. Ленину. Но потом подумал, что будет проще написать Вам, в ответ на Ваше дружеское напоминание. Вы продолжаете, несмотря на ясно выраженное разногласие, относиться ко мне как критик к писателю, и мы можем обменяться этими мыслями как два литератора, а не как обыватель, пишущий непрошеные докладные записки обремененным государственными делами людям. Не взыщите поэтому, если это письмо будет длинновато».

Как видим, писатель подумывал об обращении и непосредственно к Ленину, но посчитал более удобным писать наркому, не обременяя самого вождя революции. Однако писатель, по-видимому, надеялся, что и в таком случае до Ленина так или иначе дойдет все высказанное в письмах. Любопытно, что в черновике незаконченного и неотправленного письма к наркому Короленко вычеркнул следующие слова, объясняющие его отказ писать прямо Ленину: «…Незачем отнимать у него время».

Далее в неотправленном письме Короленко опроверг тезис Луначарского, что в 1917–1918 гг. «трудно было рассмотреть настоящую сущность совершающихся событий» и что он остается «при том своем мнении». И уже в следующих словах он фактически признал «победу большевиков» над всеми врагами, но предупредил их, что это может быть «пиррова победа», и вот почему: «Большевики совершили гибельную ошибку. Правда, вы побеждаете всюду. Правда, ваша армия производит впечатление наиболее дисциплинированной, и, как ни мало ей еще доступны социалистические идеи, – эти идеи все-таки кое-где просвечивают в то время, как ваши противники ознаменовали свой проход погромами и резней мирного населения. (Я пока не говорю о новой волне, идущей с Польши. Об этом пока точно не знаю. Для меня достаточно, что это – внешнее нашествие.) Но вы упустили из виду одно огромное по важности обстоятельство. Искрестив всю Россию разными внутренними фронтами, вы, большевики, забыли один фронт, наиболее существенный и грозный.

Фронт этот – природа.

Знаю, что сказать это, сказать, что человек вечно борется и привык в течение многих тысячелетий побеждать природу, – значит сказать банальность. Но указать на то, что вы, большевики, с этой общепризнанной истиной не считаетесь и закрываете на нее глаза, – значит указать на поразительную и общепризнанную истину. Вы действуете так, как будто все дело только в людях. Устроить кое-что между собой, – и все. А что, пока вы боретесь и глушите друг друга, – природа, всегда как будто враждебная и всегда как будто настороженная, – освобождается от человеческой власти и начинает побеждать ее, – об этом вы не думаете. Вы рассуждаете так, как тот философ, который утверждал, что войну придумали воины, религию – жрецы, все для своей выгоды. Но это – великая ложь. А от лжи… гибнут правительства. От условной лжи рухнуло и самодержавие. И вы не хотите видеть, сколько условной лжи вы уже накопили сами».

Одна из самых последних фотографий В.Г. Короленко. Полтава, 1921 г.

Фото Харлаба. (Полтавский мемориальный музей В.Г. Короленко)

Короленко в противовес мифам, что в России «мужик пьянствует, а не работает» (на самом деле главная «его особенность – труд, а не пьянство. Иначе вся Россия давно вымерла бы от голода») и что «буржуазия только и делала, что стригла купоны» (на самом деле она «организовала производство и этим в нашем отсталом отечестве совершала нужную, прямо необходимую работу»), утверждал, что вызвали большевики «все растущее не по дням, а по часам величайшее бедствие» именно тем, что они «преждевременным разрушением порвали преждевременно еще органически не созревший процесс, остановив таким образом процесс производства»[108].

Писатель так и не закончил свое первое письмо к Луначарскому в связи с тем, что 7 июня 1920 г. он все-таки встретился с наркомом, который вновь оказался в Полтаве, продолжая возложенную на него миссию отмобилизованного на Украину лично председателем Совета обороны. Нарком посетил Короленко в его доме, где, по собственным словам, «провел с ним несколько часов в чрезвычайно содержательной и глубокой беседе, из которой я убедился, что он вдумчиво выражал целый ряд несогласий, но в общем по-товарищески относился к руководящей партии»[109]. Откровенный разговор шел о самых больных вопросах, и в первую очередь о «революционном насилии». В 1928 г. в речи на собрании комсомольских писателей и поэтов Анатолий Васильевич, говоря о том, что «революция приучила нас к чрезвычайной безжалостности» («Иначе и быть не могло… Война заставляет сердца порасти довольно густой шерстью, и мы все за время военных забот потеряли гуманный облик»), вспоминал слова, которые ему говорил «старик Короленко» в Полтаве:

«Анатолий Васильевич, вы вот все говорите «вынуждены, вынуждены» – но вы вызвали целое море вражды, отгрызаетесь от целой стаи врагов и сами ожесточаетесь. У вас есть палачи, у вас есть люди, которые стали военными для того, чтобы рубить человеческое мясо так же просто, как рубят конину. Вы хотите внеклассового общества, общества коммунистического содружества, для вас человеческая личность должна была быть святее, чем для кого-нибудь другого, а вы ее топчете»[110].

Об итогах разговора нарком написал в 1923 г. следующее: «В результате нашей беседы им предложена была такая комбинация: он-де пришлет мне несколько писем, в которых откровенно изложит свою точку зрения на происходящие в России события. Я, с своей стороны, по получении писем, посоветуюсь с ЦК партии, удобно ли их печатать, причем за мною оставалось право ответить на них теми аргументами, которые я найду подходящими. Таким образом, письма должны были быть изданы, как письма Короленко ко мне с моими ответами». В двух других обращениях к этому же вопросу Луначарский еще раз подчеркнул, что в ходе встречи он не давал писателю твердого обещания ответить на его письма – «может быть, я отвечу на них»… и «может быть, мы решимся оба издать эту переписку»[111]. Видимо, уже тогда нарком понимал как сложность написания убедительных ответов на будущие письма Короленко, так и невозможность опубликования переписки на столь щекотливые темы.

«Отношения между мною и Владимиром Галактионовичем в течение всего моего пребывания в Полтаве были самыми сердечными», – вспоминал об атмосфере встречи Луначарский[112]. Близкие к этому чувства испытывал и Короленко. «Лично впечатление довольно приятное. Мы разговорились, и я сразу же выяснил, что если он считает себя правым в нашей полемике, то и я тоже стою на своем», – отметил он в дневнике 7 июня и продолжил, вспомнив прежние колебания Луначарского и сравнив его даже с Гамлетом: «Сам он вначале, уже и после нашей полемики, – гамлетизировал и колебался. То его приводили в ужас трещины на колокольне Ивана Великого и разрушение некоторых московских памятников, то некоторые расстрелы… Он даже выходил из Коммунистической партии, но потом опять вошел и теперь плывет по большевистскому течению»[113].

Как видим, характеристику Луначарскому, подверженному колебаниям и следованию «по течению», Короленко дал не очень лицеприятную. Позднее в своем первом письме к Луначарскому писатель, сетуя на неблагодарный жанр «докладных записок», к которому он вынужден вновь прибегнуть, писал: «Мне казалось, что с вами мне это будет легче. Впечатление от вашего посещения укрепило во мне это намерение, и я ждал времени, когда я сяду за стол, чтобы обменяться мнениями с товарищем писателем о болящих вопросах современности». Здесь же Короленко выразил наркому пожелание, «чтобы в вашем сердце зазвучали отголоски настроения, которое когда-то роднило нас в главных вопросах, когда мы оба считали, что движение к социализму должно опираться на лучшие стороны человеческой природы, предполагая мужество в прямой борьбе и человечность даже к противникам»[114].

Однако «преградой» между писателем и наркомом в тот же день лег «кошмарный эпизод» с очередными расстрелами. Вскоре после ухода Луначарского явились к Короленко с мольбами о помощи родственники бывшего купца 1-й гильдии, владельца мельницы в Полтаве Г.Я. Аронова и домовладельца, торговца С.М. Миркина, обвиненных в «систематической спекуляции мукой и талонами на помол» и приговоренных к расстрелу. Короленко поспешил вместе с родственниками арестованных и дочерью Софьей в театр, где должен был выступить на митинге Луначарский. Дальнейшие события писатель описал 7 июня в своем дневнике: «Я отправился в театр в надежде, что Луначарский поможет отстоять эти пять жизней… И Луначарский, и Иванов (начальник чрезвычайки) уверяли, что эти пятеро еще не расстреляны, и значит, может идти разговор об отмене приговора. Я успокоился и прослушал всю лекцию. Луначарский говорит хорошо и, по-видимому, убежденно… Вообще, тон Луначарского самоуверенный… По окончании митинга я уже почти оправился. Ко мне подошли с предложением сняться на эстраде вместе с Луначарским, Ивановым, Шуйским (председатель Полтавского губисполкома. – С.Д.) и другими. Воображаю, как коммунистические газеты использовали бы эту карточку. Я снялся бы с теми самыми лицами, которые так недавно расстреливали людей по административным приговорам. Я наотрез отказался.

Затем… я еще раз подошел к Луначарскому, а затем к Иванову, передал ходатайство рабочих об Аронове и просил, чтобы ради приезда Луначарского они отложили террористическую бессудную казнь… Если нужно – пусть судят… Иванов пробормотал что-то вроде обещания. Это человек с зловеще-бледным лицом, мутным взглядом и глухой речью. Луначарский подтвердил обещание ходатайствовать… А в это время все пятеро уже были расстреляны. Об этом я узнал на следующее утро, то есть сегодня, между прочим, из следующей записки Луначарского:

«Дорогой бесконечно уважаемый Владимир Галактионович, мне ужасно больно, что с заявлением мне опоздали. Я, конечно, сделал бы все, чтобы спасти этих людей уже ради вас, но им уже нельзя помочь. Приговор уже приведен в исполнение еще до моего приезда. Любящий вас Луначарский».

Я слышал не всю его речь, но после этого эпизода мне показалось, что в ней было слишком много угроз красным террором, и сам Луначарский стал производить не такое благоприятное впечатление, как у меня»[115]. Как выяснилось, постановление губчека о расстреле было принято еще 30 мая 1920 г. В числе пяти расстрелянных были кроме Аронова и Миркина И.С. Браун и Н.И. Дрибный. Мельница Аронова была национализирована по постановлению Украинского бюро ВСНХ от 14 июня 1920 г. наряду с 55 другими мельницами Украины, а вдова расстрелянного Ф.С. Аронова 8 июня того же года, то есть именно в день отъезда Луначарского из Полтавы, была приговорена к пяти годам концлагеря.

Этот же эпизод в театре нарком воспроизвел в 1923 г. в следующем виде: «У Короленко было нежнейшее сердце, и я не забуду, как сморщилось его милое старческое лицо и как по нему потекли слезы, когда вдруг он стал просить меня о каком-то заведомом спекулянте-мукомоле, к тому же уже расстрелянном накануне»[116]. Нарком пообещал писателю помочь, но вскоре узнал от присутствовавшего в театре при встрече с писателем председателя губернской ЧК Иванова, что «люди эти уже расстреляны. Факт произвел, конечно, на меня тяжелое впечатление…»[117].

О том, как прошла та памятная встреча с Луначарским и как подействовал инцидент с расстрелом на Короленко, написала в своей книге дочь писателя Софья: «Не успел Луначарский уйти от нас, как к отцу прибежали с плачем родственники двух арестованных ранее полтавских мукомолов, Аронова и Миркина, они получили сведения о том, что эти бывшие владельцы мельниц приговорены к расстрелу. Отец знал, что Луначарский собирался выступить на митинге в городском театре. Он решил отправиться на митинг, чтобы увидеть наркома и просить его о заступничестве перед Чрезвычайной Комиссией за приговоренных к смертной казни.

Ф.Э. Дзержинский

Когда отец обратился к Луначарскому, то от приступа резкой боли в груди и волнения не мог удержать слез. Луначарский был искренне взволнован состоянием отца и дал ему обещание, что Аронов и Миркин не будут казнены. Успокоенный, отец поспешил домой, где его ожидали родные приговоренных.

Ночью нарком уехал. Наутро отец узнал, что Аронов и Миркин расстреляны еще до приезда Луначарского. Это известие потрясло Короленко. 11 июня собрался консилиум врачей нашедший ухудшение в состоянии отца – резкое ослабление сердечной деятельности и расстройство нервной системы»[118]. Как видим, все эти примеры заступничества писателя за невинных и обездоленных очень плохо влияли на его здоровье, и не стоит удивляться, что жить «печальнику земли Русской», как можно смело назвать мятущегося и неугомонного писателя в последний период его жизни, оставалось всего полтора года!

Приехав в Харьков, Луначарский рассказал о произошедшем инциденте давно находившемуся там с «большой группой сотрудников ВЧК для укрепления тыла Юго-Западного фронта» Ф.Э. Дзержинскому. «Он очень взволновался и заявил, – сообщал затем нарком Ленину, – что это дело не может пройти так: либо, сказал он, Иванов действительно расстрелял людей зря, и в таком случае он должен быть сам отдан под суд, либо он расстрелял их за дело, и в таком случае бумажка продкома, попавшая в руки Короленко (она свидетельствовала о невиновности расстрелянных, так же как и заявление рабочих-мукомолов. – С. Д.), является, в свою очередь, преступной бумажкой. Он затребовал при мне все это дело телефонограммой к себе и обещал рассмотреть лично»[119].

Подчеркнем здесь, что и Дзержинский, и другие вожди большевиков, вплоть до самого Ленина, прекрасно знали о всевозможных перегибах в практике красного террора, они то и дело наказывали виновных, издавали грозные инструкции, расстреливали даже иногда провинившихся, вводили отмену смертной казни, но все опять повторялось. Главное заключалось в том, что именно вожди большевиков насаждали сверху теорию оправданности любого жесточайшего красного террора против врагов революции и это провоцировало все новые и новые эксцессы и преступления. Вот и на этот раз дело Аронова и Миркина было спущено, что называется, «на тормозах» и осталось без каких-либо последствий. Оно было направлено на заключение в Центральное управление Чрезвычайной комиссии Украины, которое, будучи, естественно, незаинтересованным в огласке каких-либо незаконных действий чекистов (с тех пор сложилась традиция рассмотрения жалоб теми ведомствами, на которые жалуются), не нашло оснований для отмены решения Полтавской губчека и постановило считать приговор правильным.

Встреча с Луначарским, омраченная новыми жертвами красного террора, не принесла писателю успокоения и не вызвала большую его лояльность по отношению к советской власти, как на это надеялся Ленин, а, наоборот, лишь усугубила его возбужденное, болезненное состояние, проявлявшееся в тяжелой одышке, приступах боли в груди, бессоннице. Позднее писатель отмечал, что его «нервная система находилась в постоянном угнетении: под гнетом постоянных казней и как будто ответственности за них. Началось это с приезда в Полтаву Луначарского и эпизода за этим последовавшего. Тогда я в первый раз, вместо разумной речи, расплакался. Я чувствовал, что ходатайствую за уже погребенных»[120].

Тягостное впечатление произвела на писателя речь Луначарского на митинге в театре. В «Письмах к Луначарскому» Короленко писал: «Мне горько думать, что и вы, Анатолий Васильевич, вместо призыва к отрезвлению, напоминания о справедливости, бережного отношения к человеческой жизни, которая стала… так дешева, – в своей речи высказали как будто солидарность с этими «административными расстрелами»[121]. Однако вскоре произошел еще один неприятный инцидент: в некоторых местных газетах появилось ложное сообщение, что вместе с Луначарским «во время его приезда в Полтаву» выступил на митинге и «тов. Короленко», а газета «Укроста», согласно дневнику писателя от 11 июня, поместила заметку, что после речи Луначарского к нему подошел Короленко и сказал следующее: «Я знал, что Советская власть сильна. Прослушав Вашу речь, я еще убедился в этом».

Писателю пришлось официально опровергать все эти известия и написать в «Укроста» специальное опровержение. В нем писатель просил сообщить читателям газеты, что он пришел на митинг только для того, чтобы «ходатайствовать перед властями о нескольких жизнях», и точно изложить его слова, сказанные Луначарскому, а не публике «по закрытии занавеса»: «Я прослушал всю его речь. Она проникнута уверенностью в силе. Но силе свойственна справедливость и великодушие, а не жестокость. Докажите же в этом случае, что Вы действительно чувствуете себя сильными; пусть Ваш приезд ознаменуется не актом мести, а актом милосердия»[122].

Однако газета побоялась опубликовать даже это небольшое опровержение, ограничившись сообщением в номере от 11 июня, что в слова Короленко, обращенные к Луначарскому, «вкралась неточность»: «Обращение В.Г. Короленко к т. Луначарскому носило частный характер и не касалось политических вопросов». Писатель по этому поводу оставил в дневнике 12 июня такую печальную запись: «Предпочли, значит, признаться в полнейшей выдумке всего разговора, чем сообщить о казни и моем ходатайстве. Почему нет смелости признаться в этом?.. По-видимому, они сознали, что в этом есть «ошибка»… Очевидно, казнь вызвана не действительным нарушением и злостной спекуляцией, а только очень неудачно примененным желанием навести грозу на буржуазию»[123].

Полтавский мемориальный музей В.Г. Короленко, размещенный в доме, где жил В.Г. Короленко

Еще более резкую оценку того, что произошло, Короленко дал в своем письме к председателю СНК Украины Х.Г. Раковскому в те же дни, а конкретно 11 июня. Это сильное письмо дополняет будущие письма к Луначарскому, и, как отмечал его автор, оно было написано «с глубоким отчаянием в сердце», ибо в нем констатировался следующий вывод писателя: «То самое, что предшествовало прошлогодней эвакуации в Киеве и Харькове, но что в значительно меньшей степени было у нас, – теперь водворилось и в Полтаве: слепой, безоглядный красный террор, – признак растерянности, возрастающей жестокости, сопровождающей обыкновенно не сознание силы и прочности положения, а прямо скажу – страха». Далее писатель воспроизвел и свою поездку на митинг в Полтаве, дополнив канву событий важными фактами и уверенностью, что всю эту историю Раковскому уже пересказал сам нарком просвещения: «А.В. Луначарский вероятно рассказывал Вам, как я, больной и нервно расстроенный, приехал к нему на митинг, чтобы вымолить отмену казни пяти человек, в том числе мельников Аронова и Миркина. При этом я привез ходатайство рабочих и официальное заключение представителя компетентного по продовольствию учреждения, что в деятельности Аронова (Миркин только служащий) нет состава преступления. Рассказал Вам Луначарский и о том, чем это кончилось: они расстреляны еще накануне. Теперь родные ходатайствуют, чтобы им выдали тела для погребения на еврейском кладбище. Местные власти отказали. Кто представляет себе глубину религиозного чувства евреев и кто уважает чужие убеждения, тот поймет, какое это имеет значение и почему следует уважать этот «предрассудок». Вот почему я не отказался просить Вас обратить внимание на эту просьбу родных…»[124]

Как видим, Короленко приходилось заботиться даже о погребении жертв революции, и, что очень показательно, евреев, которые также страдали от красного террора, как и другие национальности, несмотря на то что в чрезвычайных органах евреев было действительно немало. Далее в том же и последующем (от 6 июля) письмах к Раковскому Короленко привел и еще несколько примеров нарастания красного террора: «неуравновешенность правосудия» большевиков, когда «размах маятника от казни к полной свободе через несколько дней слишком уж резок»; «казни за одни намерения» даже без какого-либо «приступа к осуществлению»; «бессудные казни», как «неизгладимый позор для нашего отечества и для самой революции»; вопиющий факт, что «в числе 5 расстрелянных с Ароновым был священник Полиевкин Радченко. Кроме того, несомненно арестован священник Богоугодного заведения… Герасим Тарасенко и сын… священник Николаевской церкви Гавриил Коваленко. Молва, встревожившая свыше меры, говорит даже о предстоящих расстрелах священников»; в ночь со 2 на 3 июля «12 человек уже расстреляны по решению ЧК. В том числе казнены: Лагурец и Пучко, по общему отзыву их знавших несовершеннолетние, и одна из девушек… гимназистка Пищалко… Прибавлять к этому нечего. Даже при царской власти стеснялись казнить детей, да еще «в административном порядке» без суда»[125].

Писатель сделал вывод, что «мрак уже надвинулся, а средств борьбы я не вижу», обвинив Раковского, что если раньше при его вмешательстве «удавалось кое-чего добиться», то теперь он все больше закрывает слух «перед призывами к умеренности и человечности». Получилось, что дни приезда в Полтаву Луначарского совпали со всплеском красного террора, разочарованием Короленко не только в наркоме просвещения, «бесхребетном» и показавшем себя неспособным что-либо решать, но и в «старом товарище» Раковском, следовавшем по волнам красного террора. И конечно, никакого успокоения писателя и его перехода на сторону большевиков, о чем ставил задачу перед Луначарским Ленин, не произошло и произойти не могло. Уж слишком кровавыми были новые эксперименты и поступки большевистской власти…

Потрясение нескольких дней дало себя скоро знать. Как отмечала дочь писателя, именно 11 июня (а ведь в этот день писатель и сочинял письма и вел дневник!) у Короленко собрался консилиум врачей, нашедший ухудшение его здоровья – резкое ослабление сердечной деятельности и расстройство нервной системы. Однако, преодолевая болезнь и слабость, писатель все же садится за стол, приступая к обещанным письмам. И уже 19 июня первое письмо было закончено и отправлено адресату. Затем с перерывами – 11 июля, 4 августа, 19 августа, в начале сентября, 22 сентября, в зависимости от приступов болезни и продолжавшихся «запоздалых или безуспешных ходатайств» за расстреливаемых почти что ежедневно, Короленко заканчивает все последующие письма, отсылает их в Москву и считает себя хоть немного «очистившим свою душу», несмотря на очевидность для него самого явных недостатков своих писем.

«Письма мои к Луначарскому уже закончены, хотя закончены наспех и кое-как, – писал Владимир Галактионович А.Г. Горнфельду 11 октября 1920 г. – Теперь опять как будто передышка, но возвращаться на тот же след неохота. И вышло это взгляд и нечто. Больше для собственной совести, чем для чего другого. Я передал их американскому корреспонденту (Г. Альсбергу, приезжавшему в Полтаву. – С.Д.), ничего не имею против оглашения другим способом. Луначарский говорил, что постарается их напечатать, но со времени их получения молчит. Оно и понятно. Это «взгляд и нечто», но все-таки отрицательные и довольно безнадежные. «Всякий народ заслуживает правительство, какое имеет». Мы заслужили то, которое имеем»[126].

Уже одна эта выдержка свидетельствует о том, что писатель отнюдь не собирался делать из своих писем тайны и искал любой путь к их оглашению как «открытых писем». Создается впечатление, что, почти не надеясь в глубине души на публикацию «безнадежных» писем с ответами Луначарского, он испытывал мало иллюзий относительно возможности такого результата, видя в молчании своего адресата еще одно доказательство «оторванности от жизни» и «боязни правды» со стороны того «правительства, какое имеем». Отсюда и рождалось стремление писателя дать письмам огласку, чтобы они не «провалились» в «пустоту» официального молчания.

Факты говорят о том, что уже в конце 1920 г. «Письма к Луначарскому», распространяясь в списках, были известны определенному, хотя и незначительному кругу лиц. Писатель сам посылал их своим друзьям и близким, не говоря уже о передаче их представителям печати. «Очень рад был получить Ваше письмо и узнать, что Вы ознакомились с моими письмами к Л… – сообщал Короленко своему постоянному адресату А.Г. Горнфельду всего лишь через три месяца после завершения эпистолярного цикла. – Писал, потому что не мог не написать кому-нибудь, хоть это, как я и говорю, не статьи, а докладные записки по начальству. Надо бы сжатее, энергичнее, сильнее»[127].

Хождение «Писем к Луначарскому» по рукам и желание писателя увидеть их напечатанными проливает свет на историю их публикации за границей, в Париже, уже после смерти Короленко, в 1922 г., – в 9-м томе «Современных записок» и отдельной брошюрой в издательстве «Задруга». Опубликованные письма сопровождались примечаниями уточняющего, разъяснительного характера, сделанными самим автором, судя по их содержанию, в конце 1920 – начале 1921 г. А это означает, что писатель готовил письма к печати. По всей видимости, он сам передал их в издательство «Задруга» в это время.