А теперь обратимся к тому, как были связаны имена Короленко и Луначарского до их первой встречи в Полтаве в июне 1920 г. Не забудем, что история творится людьми и при особом взгляде она не может не представать перед нами как бесконечный и безграничный поток пересечений жизненных путей миллионов людей, пересечений, которые своим причудливым рисунком оживляют ткань исторического полотна. Впервые жизнь скрестила имена Короленко и Луначарского в 1903 г., когда почти тридцатилетний социал-демократ, делающий свои первые шаги на литературном поприще, находясь в вологодской ссылке, написал большую статью «Чему учит В.Г. Короленко», приуроченную к 25-летию литературной деятельности одного из наиболее популярных писателей того времени и опубликованную в 9-м номере журнала «Образование» за тот же год. Статья, выдержанная в возвышенном романтическом духе, с проблесками махистского мировосприятия автора и наполненная обильными цитатами из произведений Короленко, была пронизана упоением и восторгом Луначарского по поводу творчества «даровитого писателя», «любимая тема» которого – «порыв человеческой души к высокому, могучему, прекрасному…». Вот хотя бы один образчик восхищения автора героем своей статьи: «И если В.Г. Короленко, как эллин, любуется гармонией природы и, изображая ее, учит любить нас вселенную и наш прекрасный шар земной, и всю жизнь в ее элементарной прелести, то он, как романтик, восторгается часто с болью, со слезами на глазах, трагической красотой человеческих порываний, и тем самым учит любить человека, любить жизнь в ее духовной красоте. Постараемся же теперь с благодарным вниманием послушать учителя жизни и оценить на нескольких примерах силу его благотворного учения»[93].

Выделив в творчестве Короленко главную для себя идею, которая, видимо, сливалась в сознании автора с задачами партии пролетариата, – «гармонии, возвращения на истинный путь можно ждать только впереди», Луначарский завершил статью выводом: «Порыв вперед – вот естественный результат и победоносный ответ на коренной парадокс человеческого бытия. Наряду с другими поэтами, постигшими и ярко выразившими и «парадокс», и ответ на него, высоко даровитый В.Г. Короленко всегда останется одним из наших вождей!»[94]

Отметим для себя слова «учитель жизни», «всегда останется одним из наших вождей» и перенесемся на 13 лет вперед, чтобы убедиться, что и в 1916 г. Луначарский, без сомнений, подписался бы под этими же словами. 26 августа 1916 г. в письме к Р. Роллану он уверял, что после смерти Толстого именно Короленко является «воплощением совести русской литературы»[95]. Более того, в беседе с тем же Р. Ролланом через месяц после Февральской революции, обсуждая вопрос о возможном президенте Российской республики, Луначарский вообще заявил, что, если бы пришлось устанавливать такое президентство, он выбрал бы на этот пост Короленко[96].

Пожалуй, более лестной оценки, да еще от социал-демократа, получить Короленко было просто невозможно. К тому же это высказывание будущего наркома просвещения свидетельствовало о колоссальном авторитете в стране писателя, имя которого действительно называлось, и не раз, при обсуждении потенциальных выборов президента России после того, когда Учредительное собрание утвердит окончательно республиканский строй в стране. И кто мог предположить, что уже через несколько месяцев между Короленко и Луначарским вспыхнет публичный и отнюдь не спокойно-академический спор.

В.И. Ленин, А.В. Луначарский, А.Н. Поморский. Петроград. 1917 г.

Фотография с выставки «Товарищ Наркомпрос»

17 ноября 1917 г. в «Известиях ЦИК и Петроградского Совета» появилась одна из первых статей лишь недавно вступившего в должность наркома просвещения, озаглавленная «Сретение». В ней автор с пафосом приветствовал заявление старого писателя Иеронима Ясинского, имевшего до революции не очень-то высокую репутацию и весьма незначительную популярность, о его стремлении служить революционной власти. «У него были ошибки, он бывал в чужих нам лагерях, и все-таки честь ему, старому литератору, который, как древний Симеон, берет на руки новорожденную свободу и поет ей песни, глотая искренние слезы и повторяя великое «ныне отпущаеши», – писал Анатолий Васильевич и обращался со словами осуждения к тем представителям интеллигенции («А вы, безукоризненные, вы, народники, вы, марксисты, стыдно вам»), которые «не пришли на пир пролетариата» и отвернулись от народа в «тяжкий час риска и недоконченной победы».

На этот серьезный укор и откликнулся В.Г. Короленко в статье «Торжество победителей (Открытое письмо Луначарскому)», опубликованной в «Русских ведомостях» 3 декабря 1917 г. и перепечатанной рядом газет. Он язвительно высмеял восторг Луначарского по поводу стихов Ясинского на «новоселье» новой власти и отметил, что с подобными «стишками» к ней явилась не «первая ласточка» русской литературы, а «вползла… старая рептилия, привыкшая извиваться перед всякой восходящей силой, хотя бы и грубой, и также готовая ужалить ее в пяту в момент падения». «Горькие уходят, приходят Ясинские… – писал Короленко, имея в виду отношение в тот период к Октябрю будущего «великого пролетарского писателя». – И я поздравляю Вас, бывший писатель, а ныне министр-комиссар, гражданин Луначарский, с этой символической заменой». Обвинив новую власть в подавлении «свободы русской мысли, русского слова и русской воли», Владимир Галактионович заявил, что вся русская независимая литература, «без различия партий, оттенков и направлений, не с вами, а против вас».

Для нас интересно, как в этой статье Короленко бичует «доверчивого и восторженного» Луначарского, который, услышав «приветственные стихи» Ясинского, «очень их одобряет. Стихи, по его словам, «полны стальных отблесков, они мускулисты, свежи, задорны и (даже) крылаты». Они говорят о том, что «самый близкий к сверхчеловеку тип создается в России, это – «большевик». (Тут у Луначарского звучат какие-то ницшеанские, полуфашистские нотки. – С.Д.) «Нет, гражданин Луначарский, не обольщайтесь! – продолжал Короленко. – К вам на «Сретение» пришла не русская литература, а только Иероним Иеронимович Ясинский, и его появление не радостно, а зловеще… И зловеще не только потому, что он «бывал в чужих лагерях», что он писал «Тараканьи бунты» и печатал такие романы о русском освободительном движении, на которые с благословения тогдашней цензуры поднималось только его, воистину беззастенчивое, перо… Но, гражданин Луначарский, берегитесь: ноша слишком грузна для ваших слабых плеч. Присмотритесь хорошенько: может быть, это – вовсе не заблудшая овечка свободы, а животное совсем другого рода, хотя и в овечьей шкуре.

Мне напоминают, что вы, гражданин Луначарский, когда были еще только критиком, а не министром, написали статью о том, «чему учит писатель Короленко». Это дает мне некоторую надежду, что вы захотите и теперь выслушать под сладкое пение г. Ясинского то, что имеет сказать на новоселье большевистскому министру другой старый писатель, тоже, может быть, грешный и тоже стоящий недалеко от окончательных итогов жизни…»[97]

Далее Короленко очень отчетливо встал на защиту русской литературы, которая никогда не терпела в своих рядах «перебежчиков и двурушников»: «Итак, гражданин Луначарский, вам не следует обольщаться. С именинным стишком в Зимний дворец явилась к вам не русская литература. Она переживала много унижений и много падений, но в среднем она до сих пор рептилией не была. Даже вожделения капитала она умела обращать на пользу служению свободе… Не капитал подчинил дух русской литературы, а она подчинила себе стихийную силу капитала. Теперь она не идет к вам.

Теперь это приходится повторить и по вашему адресу. Вы задавили на время свободу, но вы не победили ее. Это – не победа, пока мысль народа, его литература вся против вас. Ваше торжество зловеще и страшно. В минуту этого торжества даже ваше сердце, гражданин Луначарский, поскольку вы тоже были русским писателем, дрогнуло от тоски, ужаса и отвращения перед тем, что сделано. В минуту этого торжества от вас поспешил отмежеваться Горький, и, быть может, еще знаменательнее, что именно в эту минуту приходит Иероним Ясинский…»[98]

Писатель в заключение прямо намекнул на то, какие испытания ждут тех, кто не поддержал большевиков, но, несмотря на это, он еще и еще раз отмежевался от победителей: «Конечно, может быть, нам, не приготовившим виршей для вашего именинного пира, предстоят еще тяжелые дни, когда придется вспоминать даже об египетском пленении царизма… Что ж, русским писателям не привыкать! Мы готовы… Но знайте, гражданин комиссар, что настоящая русская литература по приказу направлений не меняет. Со времен Радищевых и Белинских она служит только правде. А в этом великом русском слове «правда»… сочетались два нераздельно близких понятия… истина и справедливость»[99].

В таком же духе на статью Луначарского откликнулся в «Несвое-временных мыслях» и Горький, поддержавший Короленко. «В среду лиц, якобы «выражающих волю революционного пролетариата», – писал он, – введено множество разного рода мошенников, бывших холопов охранного отделения и авантюристов; лирически настроенный, но бестолковый А.В. Луначарский навязывает пролетариату в качестве поэта Ясинского, писателя скверной репутации. Это значит пачкать знамена рабочего класса, развращать пролетариат».

Любопытно, что 5 декабря 1917 г., рассуждая в своем дневнике о некоторых представителях российской интеллигенции, не имеющих «устойчивой, крепкой» веры и изменяющих истине, Короленко назвал «самой типичной» в этом смысле «модернистскую» фигуру «большевистского министра Луначарского. Он сам закричал от ужаса после московского большевистского погромного подвига… Он даже вышел из состава правительства. Но это тоже было бесскелетно. Вернулся опять и пожимает руку перебежчика Ясинского и… вкушает с ним «идоложертвенное мясо» без дальнейших оглядок в сторону проснувшейся на мгновение совести…»[100]

Оценивая резкое отрицание Короленко советской власти в декабре 1917 г., следует помнить, что это был период, когда многим представителям русской интеллигенции, придерживавшимся позиций выжидания или противодействия новому «режиму» путем демонстративного «саботажа», казалось, будто власть большевиков родилась только благодаря заговору, перевороту и что, не имея под собой твердой почвы, она обречена на неминуемый крах. Однако время шло, а «историческая ошибка» продолжалась, и это не могло не вызывать изменений в расхожих оценках. Скорое перерастание борьбы в Гражданскую войну и прямую интервенцию, калейдоскопическая череда дальнейших событий вызвали еще большие подвижки в умонастроениях тех, кто, как Горький или Короленко, выступал сначала с позиций почти безоговорочного осуждения власти большевиков. «Я был уверен, что «народ» сметет большевиков вместе со всей иной социалистической интеллигенцией, а главное – вместе с организованными рабочими», – вспоминал позже Горький о своих настроениях 1917–1918 гг.

Для уяснения взглядов Короленко послеоктябрьской поры немаловажно учитывать особенности его вхождения в литературу и творческого пути, в котором политические мотивы всегда играли существенную роль. Отойдя от прямого революционного подвижничества, писатель тем не менее долгие годы числился в качестве неблагонадежного под негласным полицейским надзором. И он не сложил с себя призвания служить нуждам народа, неоднократно доказывая это своим пером. Такая позиция позволяла Короленко занимать свое особое место в борьбе общественных сил и выделяться даже из группы «Русского богатства», в которую он входил долгие годы. Это своеобразие политической ориентации писателя с новой силой дало о себе знать после Октября.

В отличие от многих народников, Короленко не испытывал какой-либо враждебности по отношению к марксизму, хотя и резко полемизировал со многими его положениями. Еще в 1898 г. он писал, что это «явление, во всяком случае, живое и интересное. Несомненно, что они (марксисты. – С.Д.) вносят свежую струю даже своими увлечениями и уж, во всяком случае, заставляют многое, многое пересмотреть заново». Не принимая марксизм прежде всего как «городское» мировоззрение, пригодное для разрешения лишь «городских» вопросов, отрицая руководящую роль рабочего класса в прогрессивном движении жизни, Короленко вместе с тем не одобрял тех способов борьбы с марксизмом, которые практиковались в народнической среде. Одно время он считал марксистов своими союзниками по основному для него вопросу о «человеке» и «человечности».

Все это не могло не находить поддержки и симпатии к Короленко у большевиков. Отмечая его шестидесятилетие, «Рабочая правда» поместила 21 июля 1913 г. статью, в которой указывалось, что «В.Г. Короленко стоит в стороне от рабочего движения… Но он сам несомненно демократ, всякий шаг народа на пути к демократии всегда найдет в нем сочувствие и поддержку… Мы чтим в нем и чуткого, будящего художника, и писателя-гражданина, писателя-демократа». Со своей стороны, Короленко не раз до октября 1917 г. с уважением высказывался о большевиках, подчеркивая их «последовательность», «твердость», жизненность выдвинутых ими программных задач. В августе 1917 г. в «Открытом письме В.Л. Бурцеву», защищая большевиков от нападок буржуазной печати, он обвинил последнего в том, что тот, сделавшись отголоском «непроверенной клеветы против честных людей», открывает «простор эпидемии клеветничества».

В это время писатель воочию наблюдал, как из-за очевидных провалов и бездействия Временного правительства, неразрешенности многих проблем, которые вывели народ на улицы в феврале 1917 г., постепенно закипала вода общественной жизни в России, грозя новыми потрясениями. «Чего я жду? – признавался он в письме к М.Ф. Никелевой 22 августа 1917 г. – Трудно сказать что-нибудь о ближайшем будущем: туманная туча закрывает дали. Как всегда, я верю в жизнь, но думаю, что вблизи времена тяжелые и трудные. Надо их как-нибудь пережить. А там опять наладится, и что бы ни наступило, все-таки это уже будет новое. Той установившейся, прочной гнусности, которая называется теперь старым режимом, уже не будет»[101].

Драматизм истории привел писателя к конфликту с захватившими власть большевиками именно по тому вопросу о «человечности», в котором ранее он видел свою близость к марксистам. Но даже в самые первые месяцы после Октябрьских событий, когда Короленко проявлял наиболее сильное неприятие новой власти, он не опустился, как это сделали многие, до призывов ее насильственного свержения. Наоборот, уже тогда он видел пагубность каких-либо новых попыток силой разрубать спутанный вековыми противоречиями гордиев узел российской истории.

Выступление Короленко в «Русских ведомостях» не осталось без ответа. В том же месяце (22–23 декабря) «Правда» поместила статью «Советское правительство и Вл. Короленко», подписанную псевдонимом Интеллигент из народа, под которым скрывался литератор И.С. Книжник-Ветров. В ней автор, признав, что «Короленко – величайший писатель России из живых в текущий момент», оспаривал все его выпады в сторону большевиков. Статья заканчивалась обращением к писателю, что «все упреки, которые Вы делаете Советскому правительству… лишены основания… Народ нуждается в вашей помощи, так как знает, что вы не из тех, кто лишь любит на словах «в богато убранной палате потолковать о бедном брате…» Ознакомившись позднее с этой статьей, писатель заметил: «Тон вполне приличный и по существу. Думаю ответить». Однако своего намерения не исполнил.

В конце того же декабря 1917 г. «Правда» напечатала и стихотворение Д. Бедного «Горькая правда» с характерным посвящением: «Посвящается всем отшатнувшимся от народа писателям, М. Горькому и В. Короленко особливо». Завершали стихотворение резкие строки:

Включился в полемику и уязвленный Ясинский, опубликовавший статью «Золото… но американское. Мой ответ В.Г. Короленко». Конечно, не забыл о выпаде в свой адрес и Луначарский. Горькому он ответил письмом, в котором упрекал его за то, что тот занял неверную позицию по отношению и к советской власти, и к нему, Луначарскому, с которым в прошлом был связан дружбой. Для ответа Короленко нарком использовал отмечавшийся летом 1918 г. 65-летний юбилей писателя: одновременно в журнале «Пламя» (№ 5) и «Петроградской правде» (11 августа) появилась его статья «Владимир Галактионович Короленко».

Нужно отдать должное автору, что он, как и в 1903 г., нашел лестные слова о Короленко: «обладатель огромного литературного дарования», «на его произведениях лежит печать вечности», «он учит гуманности», «великодушное сердце», «голос чести и правды» и вновь – «благотворный учитель жизни». Но все эти эпитеты Луначарский обращал только на дореволюционное творчество и деятельность писателя. Что касается оценок его послереволюционных взглядов, то здесь зазвучали иные ноты, которые затем нарком просвещения развивал и дополнял во всех своих печатных обращениях к личности Короленко.

Выражая сожаление, что «во имя «справедливости» и прочих обывательски почтенных вещей, так невыразимо жалких под грозой войны и революции, зачитал против нас проповедь и Короленко», автор писал: «Но как неверен был его голос! Какая скучная канитель его письмо, в котором он торжественно объявляет меня «бывшим писателем, а теперь комиссаром» и с негодованием уездного пророка клеймит наш фанатизм… Какая все это мелочь, какая все это моральная дребедень по сравнению с мировыми событиями, их горечью и их славой!»[102].

В.И. Ленин и Н.К. Крупская выходят с заседания I Всероссийского съезда по просвещению. 28 августа 1918 г. (РИА «Новости»)

В статье в первую очередь бросается в глаза самоуверенность и безоговорочность, с которой автор клеймил «скучные филиппики Короленко», не видя в них ни малейшей крупицы правды. Такое отношение выглядит особенно странным на контрасте с прозвучавшими в статье уверениями, что Короленко – «учитель жизни». Невольно возникает вопрос: как же мог он так стремительно, за считаные месяцы, переродиться из духовного «вождя и учителя», каждое слово которого воспринималось с вниманием и восторгом, в слабодушного «уездного пророка», выразителя никчемных «обывательских» представлений? И не ставит ли подобная «словесная диалектика» под сомнение искренность дореволюционных оценок творчества писателя? Получается, что все, чему он учил, – гуманность, честь, великодушие, духовная красота, порыв к прекрасному – скоропостижно скончалось сразу же после совершения пролетарской революции.

К сожалению, именно такая удивительная логика водила пером Луначарского, рассуждавшего об омертвелости старых нравственных устоев в эпоху революции, которую «любить могли только железные сердца, не знающие жалости, когда дело идет о решительной борьбе со злом». В его образах и эпитетах через край переливалось безграничное упоение революционной бурей, сметавшей все на своем пути. «Все, кого Революция Труда низвергла, – шипели и готовили месть… – писал нарком. – Все сентиментальные, влюбленные в право, женственные, обожатели красивого – отошли в благородном негодовании. Оно смешно. Что такое ваша любовь, по сравнению с плодотворной грозой революционной ненависти, которая с грохотом, железной рукой, распахивает ворота нового мира? Что такое ваша «красивенькая красота» по сравнению с бурной, стихийной красотою творимой жизни?»[103]

Короленко, с его «мягким сердцем, растерянностью перед беспорядком, исключительностью и жестокостью революции», должен был, по призыву Луначарского, «остаться в стороне», ведь «людям чистой любви нельзя идти в ногу с людьми, одержимыми духом истории…». И только потом, когда победит мировая революция («Собирается всемирный конгресс Советов Труда. Россия, истерзанная борьбой, но победившая, всеми чтимая, заключает новые договоры с свободными сестрами»), победители обратятся к писателю: «Отец наш, милый апостол жалости, правды, любви… Вот теперь – наступает весна красоты, и любви, и правды: твори, отец, учи. Грозное время, когда ты, мягкосердный, невольно растерялся – прошло. Потоп схлынул. Вот, голубь с масляничною ветвью, иди сажать розы на обновленной земле»[104].

В этих рассуждениях наркома – главный нерв его полемики с писателем. Если, с точки зрения первого, революционная гроза и свойственное ей насилие отменяли законы «жалости, правды, любви», которые войдут в свои права лишь после всеобщей победы «свободы и братства», то, по мнению второго, именно в дни революционной схватки никто не должен был забывать о вечных человеческих ценностях.

Теперь с высоты «птичьего полета» сегодняшнего дня над ушедшими в прошлое годами мы все отчетливее видим, какой колоссальный ущерб нанесло делу строительства нового общества забвение выстраданных человечеством, казалось бы, простых, но столь насущных нравственных норм, когда мораль была превращена не просто в служанку, а в безропотную «ключницу» политики, открывающую с помощью одних и тех же затертых ключей «классового подхода», «интересов пролетариата», «революционной необходимости» двери к оправданию любых потерь, трагедий и жертв. Конечно, истоки этой драмы кроются в глубине конкретно-исторических, психологических и прочих особенностей эпохи революционного переворота, сложившихся закономерно и неотвратимо, но мы не должны забывать и о той неблаговидной роли, которую играли красноречивые пропагандисты низвержения морали в пучину революционной стихии, особенно если они занимали столь высокие посты. Одновременно нам следует по-новому оценивать сегодня и тех, кто, несмотря на постоянные грозные обвинения со стороны, не боясь примесей утопизма и романтизма в своих взглядах, продолжал даже в самые суровые времена напоминать о незыблемости красоты, любви и добра как основ человеческой жизни.

Короленко познакомился со статьей Луначарского в 1918 г., о чем он говорил ему в 1920 г., но отвечать на нее не стал.