Главным публицистическим произведением замечательного русского писателя В.Г. Короленко 1917–1921 гг., а пожалуй, и всей его жизни являются «Письма к Луначарскому». Не говоря уже об их многогранном, порой провидческом содержании, насыщенном страстными размышлениями на темы революции, много вопросов вызывает сама история создания писем и взаимоотношений их автора со своим адресатом Луначарским и «крестным отцом» этой «переписки» – Лениным. Воссоздание этой многогранной истории позволит не только по-новому взглянуть на фигуры участников переписки Короленко, но и затронуть ряд проблем более общего плана. А начать следует с того, как были связаны имена Ленина и Короленко до весны 1920 г., когда история «Писем к Луначарскому» начала свое конкретное развитие.

Вступление Ленина в политическую деятельность происходило в Поволжье в годы, названные Горьким для Нижнего Новгорода «временем Короленко». Молодой гимназист и студент не мог не испытывать некоторой тяги к одному из кумиров демократической молодежи конца 80-х – начала 90-х гг., автору «Сна Макара» и очерков «В голодный год». И хотя вскоре эта тяга должна была остыть с ростом критического отношения юного Владимира Ульянова к народничеству, он надолго сохранил в себе уважение к одному из самых популярных писателей России рубежа XIX–XX веков.

Жизнь полна удивительных совпадений и встреч в судьбах многих людей. Одно из таких совпадений имело место в конце XIX века, когда незадолго до своего отъезда в Шушенское к сосланному туда Владимиру Ульянову с именитым писателем познакомилась Надежда Крупская. Она готовила тогда в Петербурге к поступлению в гимназию двенадцатилетнюю дочь Короленко Софью, приходя в дом писателя. В 1926 г. Н.К. Крупская сообщала в письме к воспитанникам детской колонии имени Короленко: «…Я знала немного Владимира Галактионовича и лично. В 1898 г. – перед ссылкой я была учительницей и готовила в школу дочку В.Г. – Соню. Она была очень славной девочкой и страшно любила отца». Совершенно естественно, что Надежда Константиновна не могла не рассказать о своем знакомстве мужу. В том же письме 1926 г. Крупская признавалась: «В.Г. Короленко – один из любимых моих писателей. Из каждой строчки его сочинений видна его большая любовь к людям…»

Впервые сам Ленин упомянул о Короленко в 1899 г. в своей книге «Развитие капитализма в России». Высказываясь о невозможности превращения «массы неимущих» кустарей в «самостоятельных хозяев», он сослался на показательный образ «единичного героя самодеятельности» Дужкина из «Павловских очерков» писателя, в которых была ярко изображена безысходность попыток задавленных жизнью кустарей разбогатеть и пробиться в люди[73]. Несомненно, Ленин был знаком не только с «Павловскими очерками», но и другими произведениями писателя, которые он высоко ценил. Об этом может свидетельствовать хотя бы тот факт, что, поддерживая в начале 1904 г. инициативу создания библиотеки и архива ЦК РСДРП в Женеве, Ленин составил список авторов отдела художественной литературы, куда наряду с Пушкиным, Толстым и другими писателями-классиками включил Короленко[74].

Владимир Галактионович Короленко еще в начале XX века стал признанным мастером прозы и непререкаемым «нравственным авторитетом»

Но, пожалуй, самое любопытное в отношениях молодого революционера к писателю заключено в одной исторической загадке, которую нам, видимо, вряд ли удастся с достоверностью разгадать. Касается она происхождения псевдонима, выбранного для себя Владимиром Ильичем. В 1940 г., отвечая на вопросы, поставленные Институтом Маркса – Энгельса – Ленина при ЦК ВКП(б), его брат Д.И. Ульянов писал: «На второй Ваш запрос о происхождении псевдонима Ленин должен сказать, что с Владимиром Ильичем я лично об этом никогда не говорил, но имею основание предполагать, что этот псевдоним происходит от названия реки Лена, так прекрасно описанной Короленко». Следует ли из этого, что В.И. Ульянов взял себе псевдоним под впечатлением от сибирских рассказов Короленко, где река Лена нашла одно из первых ярких воплощений в художественной литературе? Может быть, и так… Ведь факты не противоречат этой версии. Сибирские рассказы Короленко «Мороз», «Последний луч», «Государевы ямщики», действие которых происходит на Лене, были впервые опубликованы в январе и феврале 1901 г. в журнале «Русское богатство». А первая подпись новым псевдонимом появилась у Ленина в мае того же года под одним из писем и в декабре под статьей. Известно также, что в 1901 г., как и в более ранние годы, Владимир Ильич постоянно читал «Русское богатство».

В 1907 г. в «Проекте речи по аграрному вопросу во второй Государственной думе», упомянув о сборнике статистических материалов, обработанных неким С.А. Короленко, Ленин предостерег против смешения этого «реакционного чиновника» с «прогрессивным писателем» В.Г. Короленко[75]. Впоследствии подобная оценка творчества и деятельности Короленко неоднократно повторялась большевиками.

В.И. Ленин в своем кабинете в Кремле. 28 ноября 1921 г.

В отношении Ленина к Короленко до Октябрьской революции, по-видимому, в единстве находилось и признание Лениным яркого художественного таланта писателя и восприятие его как демократа, отдающего свои силы народному благу. Ситуация во многом изменилась после Октября, когда политические интересы пришедших к власти большевиков стали почти всеобъемлющими, не оставляя вне своего охвата ни одну зону общественной жизни, в том числе область литературы и печати. Эти интересы диктовали теперь размежевание со вчерашними союзниками, не «доросшими» до понимания «закономерностей» социалистической революции и прямо высказывавшими свое несогласие с ее методами.

В.Г. Короленко. 1900-е гг.

Короленко постоянно интересовался фигурой Ленина и внимательно следил за его действиями, но вот что интересно: в дневнике писателя за 1917–1921 гг. (не считая его статей и писем) вождь большевиков упоминался всего лишь в 12 записях за три с половиной года: с 26 октября 1917 г., фактически на следующий день после Октябрьского переворота, до 18 марта 1921 г., при описании Кронштадтского восстания. Конечно, это не так уж и много, тем более что в некоторых местах Ленин упоминался писателем всего лишь вскользь и не всегда в отрицательном духе. 29 ноября 1917 г., например, Короленко встал фактически на защиту Ленина, когда осудил призыв видного эсера В.М. Чернова вернуться к террору против узурпаторов власти, то есть, как писал Короленко, «к убийствам из-за угла… Трудно проявить более попугайский автоматизм и отсутствие чувства действительности! Сделать из Лениных и Троцких мучеников пролетариата, оправдать заугольным насилием открытые насилия красногвардейцев… Идея! А ведь – чего доброго»[76].

Короленко внимательно следил за прессой, и он не мог не откликнуться на ставшую ему известной из печати телеграмму Ленина в Харьков от 29 декабря 1917 г. командующему по борьбе с контрреволюцией на юге России В.А. Антонову-Овсеенко, в которой приветствовалась его деятельность против антисоветских вооруженных формирований[77]. И именно в дневниковой записи от 12 января 1918 г. Короленко дал самую резкую из всех нам известных характеристик Ленина: «Ленин прислал одобрение харьковской политики. Тоже дурачок, несмотря на все схемы. Между прочим – несколько дней назад в него стреляли какие-то идиоты. Убили секретаря. Ленин остался невредим, и, конечно, – в ореоле мученика. Вслед за этим пришло известие, по-видимому, вполне достоверное: в Петропавловской крепости убиты Шингарев и Кокошкин только потому, что они кадеты… Подлое кровавое обезьянство французского террора… Низкое науськивание на буржуазию, в котором повинны не одни большевики, приносит свои плоды…»[78]

Да, определение «дурачок» звучит из уст Короленко грубым и эмоциональным, но не забудем, что эти слова писатель записал в дневнике для себя и именно после получения известия о жестокой расправе над видными кадетами в Петрограде. А если сравнить это определение с тем, как ругал Ленин Короленко в письме к Горькому осенью 1919 г., то оно выглядит вообще корректным. Тем более что писатель фактически осудил то самое покушение на Ленина, которое произошло 1 января 1918 г., когда был обстрелян автомобиль, в котором вождь большевиков возвращался с митинга, посвященного проводам на фронт первого сводного отряда Красной армии. Оппозиционная печать отнеслась тогда к этому событию с некоторой иронией, полагая, что оно было инспирировано большевиками, чтобы «подогреть настроения перед разгоном Учредительного собрания»[79]. Короленко тоже косвенно напомнил об этом, когда писал об «ореоле мученика».

Убийство видных кадетов и деятелей Временного правительства А.И. Шингарева и Ф.Ф. Кокошкина потрясло тогда в России многих как один из первых фактов раскручивания маховика репрессий. Это не мог не отметить и Короленко, который сделал 15 января 1918 г. еще одну запись: «Из Питера получено известие (с оказией) и, кроме того, напечатано в харьковской «Земле и воле». В лазарет ворвались «неизвестные» и убили ночью Шингарева и Кокошкина. Два чистых и умных человека, очень много сделавших для русской свободы… Ленин приказом требует разыскать убийц… Конечно, приказ дается не для исполнения…»[80] Короленко здесь совершенно справедливо сомневался, что большевики будут искать убийц и накажут их хоть каким-либо образом. Так и получилось…

В следующий раз Короленко упомянул о Ленине в дневнике 6 февраля 1918 г., когда он критиковал взятый большевиками курс на подавление свободы слова и закрытие оппозиционных газет: «…Слова «свобода слова и совести» нечто такое, чего одни добивались, другие преследовали при прежнем строе… Теперь правительство другое, конечно, но предмет, который, по простодушному мировоззрению таких простецов, помогает Ленину творить историю, остался тот же. Царское правительство искореняло свободу слова. Ленин ничем не хуже царского правительства. Очевидно, и ему нельзя терпеть такого беспорядка!»[81]

3 мая 1918 г. Короленко, прочитав в газете «Раннее утро» (1918. 15 (28) апреля) описание выступления Ленина в Московском совете 23 апреля 1918 г., довольно точно передал слова, сказанные там вождем большевиков: «Только на днях в своей последней речи Ленин с грустью заметил:

– Наша власть не железо. Наша власть кисель, а на киселе социализма не построишь»[82].

3 мая 1920 г. Короленко оставил очень интересную запись в своем дневнике, откликнувшись на смерть К.А. Тимирязева, который поддерживал в последний период своей жизни большевиков и Ленина. Для нас крайне важно отметить ту объективность, с которой писатель высказался о знакомом ему по учебе в Петровской академии в Москве Тимирязеве, несмотря на его сотрудничество с новой властью: «Умер еще Тимирязев (Кл. Арк.). В «Известиях Всеукр. Центр. Исп. Комитета» от 30 апр. 1920 г. …напечатано известие об этом. Умер 28 апреля член Моск[овского] совета проф. Климент Арк. Тимирязев, перед смертью сказал своему врачу: «Я всегда старался служить человечеству и рад, что и в эту серьезную минуту вижу перед собой представителей той партии, которая действит[ельно] служит человечеству. Я верю и убежден, что большевики работают для счастия народа и ведут его к счастию. Передайте Ленину мое восхищение его гениальным разрешением мировых вопросов в теории и на деле… Я преклоняюсь перед ним и хочу, чтобы все это знали…»

Тимирязев был мой профессор. Это человек замечательно искренний и прямой. Предполагать в нем страх или задние мысли невозможно. Невозможно также предполагать тут фальсификацию. Он те же мнения заявлял и в печати. Но очевидно, что в нем произошел довольно крутой перелом, не вяжущийся с общим представлением об его личности… Теперь я не могу примирить этого образа настоящего «интеллигента» с преклонением перед большевизмом, с его подавлением роли интеллигенции и свободы… Знаю во всяком случае, что до конца Тимирязев остался честным»[83].

Таковы дневниковые записи о Ленине, которые Короленко сделал до своей встречи с Луначарским. Можно констатировать, что, критикуя часто Ленина, Короленко не переходил все-таки грань «корректности» и объективности и не делал против вождя пролетариата личных выпадов. А Ленин, напротив, перешел осенью 1919 г. эту самую грань, когда заговорил даже о возможном аресте писателя…

Резкая критика советской власти Короленко, проявившаяся в целом ряде статей, была хорошо известна Ленину. Об этом могут свидетельствовать воспоминания В.Д. Бонч-Бруевича. «С наступлением Октябрьской революции, – писал он, – мне пришлось неоднократно получать официальные сведения, как Управляющему делами Совета Народных Комиссаров, о том, что В.Г. Короленко весьма неодобрительно относится к деятельности представителей советской власти, считает совершенно ненужным и зловредным решительную борьбу диктатуры пролетариата с эксплуататорскими классами, называя ее «излишней жестокостью». Он доказывал, что мирная эволюция в лоне республиканской конституции скорее достигнет желанной цели, чем решительная, беспощадная, нередко кровавая борьба классов, которая, по его мнению, только напрасно озлобляет народ. С присущей ему откровенностью и бесстрашием Владимир Галактионович это свое мнение, шедшее вразрез с указаниями директивных органов партии и правительства, открыто высказывал всюду и везде, как в письмах, так и устно при разговорах и на собраниях… Все сведения об этих фактах были известны Владимиру Ильичу».

Воспоминания Бонч-Бруевича выявляют очень важный штрих к пониманию того портрета Короленко, который складывался в восприятии большевистских вождей. Состоял он в весьма приблизительном знании ими позиции и взглядов писателя. Иначе откуда бы взялись эти несуразные обвинения его в пропаганде «мирной эволюции в лоне республиканской конституции» и наивное желание, чтобы мнение писателя сливалось «с указаниями директивных органов»? Такое стремление видеть в Короленко оторванного от жизни мечтателя, идеалиста и проповедника закрывало глаза на разумные, идущие от его опыта и знания народной среды, открыто высказываемые критические суждения в адрес коммунистов. Критика им наиболее «кричащих» провалов и несуразностей в политике пролетарского государства, особенно на местах, воспринималась как полное отрицание новой власти, причем в расчет вообще не бралось отношение писателя ко всем противостоящим большевикам силам.

Многое в этой близорукости объяснялось господствовавшей в те годы упрощенной схемой «классового», дальтонического по своему характеру видения действительности – «кто не с нами, тот против нас», многое исходило из простого отсутствия на сей счет должной, исчерпывающей информации, не пропущенной сквозь сито заинтересованных ведомств.

Жалобы Короленко доносились до Москвы прежде всего через председателя Совнаркома Украины X.Г. Раковского и председателя ЦИК Украины Г.И. Петровского, к которым он неоднократно обращался с письмами и телеграммами, а также члена коллегии ВЧК, председателя Всеукраинской ЧК М.И. Лациса (Я.Ф. Судрабса), к которому стекались все данные о деятельности местных чекистских органов. В течение 1918–1920 гг. Ленин встречался с каждым из указанных лиц, постоянно получал от них доклады и сообщения. Периодически знакомился он с секретными информационными сводками ВЧК, содержавшими обширный фактический материал. Не имея под рукой всех этих документов, мы можем лишь представлять себе, в каком преимущественно осуждающем духе доходили до Ленина сведения о настроениях Короленко, что, естественно, накладывало свой отпечаток на восприятие им послереволюционного облика писателя.

Однако события нередко подтверждали правоту опасений и предупреждений Короленко, особенно относительно беззаконий в деятельности ВЧК, хотя это, в сущности, не меняло отношения властей к самому писателю. Уже в июле 1918 г. В.Д. Бонч-Бруевич обращал внимание Ленина на ежедневно поступающие в Совнарком жалобы «о неурядицах, воровстве и проч.» в ВЧК, которые передавались в Наркомат юстиции РСФСР. Позднее Я.X. Петерс писал, что, хотя в то время в аппарат ВЧК «входили самые лучшие и преданные делу товарищи», там «было много грязного элемента, который старался примазываться к органам ВЧК… но ВЧК гнала их и, если они попадались, скрывая свое прошлое, расправлялась с ними беспощадно».

Вскрывались факты о преступных действиях органов ВЧК и непосредственно на Украине. 4 июня 1919 г. В.И. Ленин писал в записке М.И. Лацису: «Каменев говорит – и заявляет, что несколько виднейших чекистов подтверждают, – что на Украине Чека принесли тьму зла, будучи созданы слишком рано и впустив в себя массу примазавшихся.

Надо построже проверить состав, – надеюсь, Дзержинский отсюда Вам в этом поможет. Надо подтянуть во что бы то ни стало чекистов и выгнать примазавшихся.

При удобной оказии сообщите мне подробнее о чистке состава Чека на Украине, об итогах работы»[84].

В ответном письме Лацис сообщил о значительном количестве лиц, «примазавшихся» к ЧК на Украине, в частности, изгнанных из Московской ЧК малоспособных и малонадежных работников. «Сейчас мы, – писал Лацис, – порешили принимать только коммунистов (большевиков)… Я пошел на очень большие уступки, чтобы улучшить состав чрезвычайных комиссий и избавиться от постоянных нареканий и погромов: упразднил уездчека и выбросил мелкую спекуляцию. Еще с первого дня мною запрещено забирать при арестах что-либо, кроме вещественных доказательств… Сейчас послана инспекционная комиссия по всем губерниям в числе 6 человек специалистов по всем отраслям. Как видите, делаем, что можем»[85].

К сожалению, как показали дальнейшие события, делалось далеко не все, да и дело заключалось часто отнюдь не в «примазавшихся» к ЧК, а лежало гораздо глубже…

К сентябрю 1919 г. относится самая резкая критика Лениным Короленко в его письме от 15 сентября 1919 г. Горькому, протестовавшему против массовых арестов буржуазных интеллигентов. Предыстория этого письма состояла в том, что летом и в начале осени 1919 г., в один из наиболее критических моментов в истории Гражданской войны, когда, по словам Ленина, «Юденич стоял в нескольких верстах от Петрограда, а Деникин от Орла», органами ВЧК было раскрыто несколько заговоров с целью поддержки наступления «белогвардейцев».

В июне 1919 г. на фортах «Красная Горка» и «Серая Лошадь» вспыхнул контрреволюционный мятеж с целью захвата Кронштадтского укрепленного района. В период ликвидации мятежа в Петрограде в буржуазных кварталах были произведены обыски и аресты среди деятелей правых партий, представителей интеллигенции и членов их семей. Многие арестовывались в качестве заложников (официально одобренное использование заложников из «классово чуждой среды» практиковалось начиная с лета 1918 г.) и препровождались в концентрационные лагеря. И хотя 19 июля 1919 г. объединенное заседание Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б), заслушав вопрос «О концентрационных лагерях», постановило «в быстрейший срок разгрузить лагери, в первую очередь от петербуржцев», часть арестованных в июне продолжала находиться в заключении еще долгое время.

В середине сентября в Москве были ликвидированы контрреволюционная организация «Национальный центр», объединявшая представителей кадетов, правых эсеров, меньшевиков и связанная с ней военная группа «Добровольческой армии Московского района», готовившая на конец сентября военное выступление. По этому делу были также произведены многочисленные аресты, в том числе предупредительного свойства. Против всех этих и других арестов и протестовал Горький, написав письмо Ленину. В своем ответе Ленин, признав, что «в общем мера ареста кадетской (и околокадетской) публики была необходима и правильна», писал: «Невероятно сердитые слова говорите Вы по какому поводу? По поводу того, что несколько десятков (или хотя бы даже сотен) кадетских и околокадетских господчиков посидят несколько дней в тюрьме для предупреждения заговоров вроде сдачи Красной Горки, заговоров, грозящих гибелью десяткам тысяч рабочих и крестьян.

Какое бедствие, подумаешь! Какая несправедливость! Несколько дней или хотя бы даже недель тюрьмы интеллигентам для предупреждения избиения десятков тысяч рабочих и крестьян!..

«Интеллектуальные силы» народа смешивать с «силами» буржуазных интеллигентов неправильно. За образец их возьму Короленко: я недавно прочел его, писанную в августе 1917 г., брошюру «Война, отечество и человечество». Короленко ведь лучший из «околокадетских», почти меньшевик. А какая гнусная, подлая, мерзкая защита империалистской войны, прикрытая слащавыми фразами! Жалкий мещанин, плененный буржуазными предрассудками! Для таких господ 10 000 000 убитых на империалистской войне – дело, заслуживающее поддержки (делами, при слащавых фразах «против» войны), а гибель сотен тысяч в справедливой гражданской войне против помещиков и капиталистов вызывает ахи, охи, вздохи, истерики.

Нет. Таким «талантам» не грех посидеть недельки в тюрьме, если это надо сделать для предупреждения заговоров (вроде Красной Горки) и гибели десятков тысяч. А мы эти заговоры кадетов и «околокадетов» открыли. И мы знаем, что околокадетские профессора дают сплошь да рядом заговорщикам помощь. Это факт.

А.М. Горький. 1919 г.

Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а г…» Далее Ленин тем не менее признал: «Что касается Ваших настроений, то «понимать» я их понимаю (раз Вы заговорили о том, пойму ли я Вac)». Он призвал Горького не «тратить себя на хныканье сгнивших интеллигентов», вырваться из их «обстановки»[86].

В письме Ленина Горькому в сжатом виде сконцентрирован весь безысходный, неразрешимый драматизм Гражданской войны. С одной стороны, помня, в какой судьбоносный момент для большевиков это писалось, осознавая, что террор в той или иной мере был свойствен всем участникам Гражданской войны, нельзя не понять, откуда взялась эта иезуитская логика суровых защитных мер, предпринимавшихся тогда большевиками для удержания своей шаткой власти. Эта логика приводила к следующим жестоким и спорным выводам, сформулированным Лениным: «Нет, революционер, который не хочет лицемерить, не может отказаться от смертной казни. Не было ни одной революции и эпохи гражданской войны, в которых не было бы расстрелов»; «История показала, что без революционного насилия невозможно достигнуть победы. Без революционного насилия, направленного на прямых врагов рабочих и крестьян, невозможно сломить сопротивление этих эксплуататоров… Революционное насилие не может не проявляться и по отношению к шатким, невыдержанным элементам самой трудящейся массы»[87].

С другой стороны, нельзя не понять и тех, кто открыто протестовал против массовых арестов, а тем более расстрелов невинных, но «классово чуждых» людей, хотя бы это вызывалось «предупреждением» новых заговоров. И можно ли было вообще удержаться в каких-либо разумных границах этих страшных предупредительных мер в обстановке классового негодования и мщения? Вот и на этот раз Ленин вынужден был признать в самом начале своего письма к Горькому относительно проведенных арестов: «…Для нас ясно, что и тут ошибки были». Еще 11 сентября 1919 г. на заседании Политбюро РКП(б) Ф.Э. Дзержинскому, Н.И. Бухарину и Л.Б. Каменеву было предложено пересмотреть дела арестованных. И уже 18 сентября Ленин писал М.Ф. Андреевой: «Меры к освобождению приняты»[88].

Получается, что протесты людей, «плененных буржуазными предрассудками», выявляли действительные ошибки и хотя бы на несколько оборотов сдерживали раскручивание беспощадного маховика революционного террора. Оправданно ли было тогда такое нагнетание обвинений в их адрес, переходящее в откровенную брань, а также противопоставление якобы ничего не значащих реальных страданий всего лишь «сотен» интеллигентов возможной гибели «десятков тысяч рабочих и крестьян»?

Интересно, что вопрос об оправданности той или иной степени красного террора не раз возникал в переписке и беседах Ленина с Горьким, который будто бы не находил ответа на вопрос вождя: «Какою мерою измерите вы количество необходимых и лишних ударов в драке?» И Горького не слишком-то шокировала установка вождя большевиков: «Сегодня гладить по головке никого нельзя – руку откусят, и надобно бить по головам, бить безжалостно, хотя мы, в идеале, против всякого насилия над людьми». Правда, по свидетельству Троцкого, Ленину часто не удавалось проводить в жизнь безжалостный террор: «…Ленин был мрачно настроен: «Русский человек добр», «русский человек рохля, тютя», «у нас каша, а не диктатура». О том же самом вспоминала и Н.К. Крупская: «Ильич всегда, что называется, «закручивал», боясь излишней мягкости масс и своей собственной»[89].

Конечно, намек в письме к Горькому о том, что и Короленко неплохо было бы провести «недельки в тюрьме», был все-таки блефом большевистского вождя, прекрасно понимавшего, каким авторитетом обладает писатель и что может последовать за его арестом. Его могли бы «упечь» в ЧК какие-нибудь местные, чересчур рьяные деятели из большевистской среды, но и они побаивались связываться с неистовым писателем-правдолюбцем. Короленко в итоге миновала чаша самому стать жертвой красного террора, хотя он этого не боялся и как-то даже заявил о готовности испытать это на собственной шкуре.

В августе 1920 г. эта тема всплыла во время встречи Короленко с американским корреспондентом Г. Альсбергом и американской подданной русского происхождения Эммой Гольдман, которые получили от писателя два письма к Луначарскому с правом их опубликования. Гости прекрасно запомнили Короленко «с седой бородой и шевелюрой, в подпоясанной крестьянской рубахе», безостановочно ругавшего большевиков за их дерзость «провозглашать мировую революцию» в условиях, когда «коммунистическая Чека имеет еще право и расстрелять меня». Присутствовавшая на встрече свояченица писателя П.С. Ивановская на вопрос, почему Короленко не арестуют, «несмотря на его частые выступления против власти», ответила: «Ленин очень умный человек. Он знал, где у него козырные карты – Петр Кропоткин, Вера Фигнер, Владимир Короленко, – с этими именами надо было считаться. Ленин понимал, что пока можно указывать на них, остающихся на свободе, удастся успешно опровергать обвинение в том, что при его диктатуре пользуются лишь ружьем и кляпом. И весь мир проглотил эту приманку и молчал, пока распинали истинных идеалистов»[90].

Попутно отметим, что Ленину вообще было свойственно разжигать репрессивный пыл своих подчиненных именно в критические для советской власти периоды, как это было и осенью 1919 г. Через месяц после письма к Горькому с упоминанием Короленко Ленин оставил в письме к Троцкому от 22 октября 1919 г. вот такой призыв, который иначе, как иезуитским, и не назовешь: «Покончить с Юденичем (именно покончить – добить) нам дьявольски важно. Если наступление начато, нельзя ли мобилизовать еще тысяч 20 питерских рабочих плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулеметы, расстрелять несколько сот и добиться настоящего массового напора на Юденича». Немаловажно, что в собрании сочинений Ленина (т. 51, с. 68) слов, выделенных курсивом, вообще не было опубликовано, они увидели свет только в 1996 г.[91]

Подчеркнем, что есть немало высказываний Ленина подобного рода: то ли не замеченных исследователями ранее, то ли подкорректированных при публикациях, а то ли вообще преданных забвению. Приведем лишь некоторые из них, чтобы понять, как в самые разные периоды Ленин отстаивал непримиримость в борьбе с врагами советской власти.

9 августа 1918 г.: «Надо напрячь все силы, составить тройку диктаторов… навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т. п.».

10 августа 1918 г.: «Проект декрета – в каждой хлебной волости 25–30 заложников из богачей, отвечающих жизнью за сбор и ссыпку всех излишков».

11 августа 1918 г.: «Товарищи! Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению… Образец надо дать. 1) Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц… Отнять у них весь хлеб… Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков».

22 августа 1918 г.: «Временно советую назначить своих начальников и расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты».

8 июня 1919 г.: «Надо усилить взятие заложников с буржуазии и с семей офицеров – ввиду учащения измен. Сговоритесь с Дзержинским».

9 июля 1919 г.: «…Наиболее близкие к Советской власти мелкобуржуазные демократы… особенно любят возмущаться «варварским», по их мнению, приемом брать заложников. Пусть себе возмущаются, но войны без этого вести нельзя, и при обострении опасности употребление этого средства необходимо, во всех смыслах, расширять и учащать».

Апрель 1920 г.: «Можно и должно мобилизовать московское население поголовно и на руках вытащить из лесов достаточное количество дров… к станциям железных дорог и узкоколеек. Если не будут приняты героические меры, я лично буду проводить в Совете Обороны и в Цека не только аресты всех ответственных лиц, но и расстрелы»[92].

Обращение Ленина к статье Короленко «Война, отечество и человечество» в самые напряженные для советской власти месяцы 1919 г. свидетельствовало о его пристальном интересе к писателю. Предыстория этого обращения состояла в том, что в июне 1919 г. В.Д. Бонч-Бруевич дал Ленину для ознакомления «Книжную летопись», включавшую в себя списки всех книг, вышедших за 1917–1919 гг. Ленин в тот же день проглядел летопись, отметив все заинтересовавшие его книги (около одного процента общего числа). Среди ленинских пометок шесть имели отношение к произведениям Короленко. Энергичными подчеркиваниями и знаками «нота бене» на полях по два раза были отмечены брошюры писателя «Падение царской власти» и «Война, отечество и человечество», а также сборник «Нужна ли война?» со статьями В.Г. Короленко, П.А. Кропоткина, Г.В. Плеханова и Б. Шоу. Вскоре Ленин и получил брошюру «Война, отечество и человечество». В это же время он выразил желание иметь в своей библиотеке собрания сочинений классиков, в том числе и Короленко. Согласно оплаченному счету им было получено собрание сочинений писателя стоимостью 50 рублей.

Статья «Война, отечество и человечество» отнюдь не сводилась к «защите империалистской войны». Делая такое заключение, Ленин имел в виду неприятие писателем пропагандировавшихся большевиками идей поражения России в империалистической войне и перерастания ее в войну гражданскую, которые сегодня с учетом пережитого страной уже не могут восприниматься без серьезных сомнений. Статья Короленко была проникнута глубокой верой писателя в торжество идей великого общечеловеческого объединения, которое достигается не обезличиванием отдельных народов, а сохранением всего красочного многообразия их особенностей. Писатель считал, что любые революционные преобразования в стране должны опираться на патриотические чувства и не противоречить национальным интересам. В обратном случае они обречены на провал и вызовут новые жертвы. «Мысль моей статьи… – писал он А.Г. Горнфельду в августе 1917 г., – царь пал потому, что не сумел объединить всех для защиты отечества. Отечество до сих пор – широчайшее из объединений людей. Революция этого не поняла и тоже из-за этого может погибнуть». Эти слова, думается, не утеряли своей злободневности до сегодняшнего времени.