Облик наркома просвещения будет не полным, если не обратить внимание на его показательную эпопею участия в качестве почти что «военного деятеля» в событиях Гражданской войны. Напомним, что до апреля 1919 г. Луначарский оставался работать в Петрограде в роли фактического заместителя Г.Е. Зиновьева, совмещая эту работу с обязанностями наркома просвещения. И в этот период он занимался самыми разными вопросами, в том числе военного значения. О том, насколько тревожным было то время, свидетельствует беседа наркома с американским журналистом Рисом Вильямсом в начале апреля 1918 г., когда Луначарский, который «выглядел в эти дни более мрачным», чем обычно, сказал: «Нам, может быть, придется оставить Москву, но если перед уходом мы и хлопнем дверью, то все равно вернемся назад!»[26]
Интересно в связи с трудностями военного времени активное участие Луначарского в организации так называемых «государственных передвижных барж», которые должны были летом 1918 г. в качестве эксперимента проплыть по рекам Кама и Вятка в Вятской губернии и организовать обмен товаров на хлеб. Луначарский не только отстаивал эту идею на Совнаркоме и в письме к Ленину от 12 июня, но и сам хотел поехать туда в качестве «чрезвычайного комиссара»[27]. И хотя из-за вынужденной поездки наркома в Москву его участие в экспедиции «баржелавок» не состоялось, такая экспедиция была проведена, оказалась весьма успешной, что вызвало даже восторженную телеграмму Ленина от 18 августа 1918 г.: «Приветствую успех. Телеграфируйте срочно и регулярно сколько именно ссыпано и доставлено в Саратов и когда. Особенно важно… собрать полностью все излишки хлеба…»[28]
Под гнетом забот и тревог…
Пройдет менее полугода, и Луначарский одобрит план Г.С. Долгорукова об организации зарубежной помощи голодающим детям, заключавшийся в обращении к американскому народу А.А. Брусилова, патриарха Тихона, М.Н. Покровского и других деятелей культуры с просьбой собрать деньги, а на них закупить в Швеции продукты. Эту идею поддержал Ленин. В середине мая 1919 г. он направил наркому телеграмму: «Дайте согласие на указанные Вами условия доставки и оплаты продуктов из Америки»[29]. До 15 тонн продовольственных грузов тогда поступили в страну по этой линии, и она еще будет использована во время голода 1921 г.
Луначарский не мог не участвовать прямо или косвенно во многих коллизиях противоборства в революционной России, постоянно курсируя между Петроградом и Москвой в 1918–1919 гг. Историк Борис Хавкин в своей статье «Искать, но не найти» в журнале «Родина», расследуя обстоятельства убийства Мирбаха и левоэсеровского мятежа, сомневался в непричастности к покушению на германского посла Дзержинского и даже самого Ленина. По его словам, «как ни странно, больше всех от убийства Мирбаха выиграл именно Ленин, которому удалось с помощью официального Берлина сохранить Брестский мир, а последнее препятствие на пути к однопартийной диктатуре большевиков – партию левых эсеров – уничтожить». Сотрудник советского полпредства в Берлине Г.А. Соломон рассказывал, как нарком торговли и промышленности Л.Б. Красин вскоре после июльских событий говорил ему, что «такого глубокого и жестокого цинизма» он в Ленине «не подозревал». Ленин, рассказывая Красину о том, как он предполагает выкрутиться из кризиса, созданного убийством Мирбаха, «с улыбочкой» говорил, что мы «произведем среди товарищей левых эсеров внутренний заем и таким образом и невинность соблюдем, и капитал приобретем»[30].
Б. Хавкин в своей статье ссылался на свидетельство А.В. Луначарского, что «Ленин в его присутствии сразу после покушения на Мирбаха отдал по телефону такой приказ об аресте убийц: «Искать, очень тщательно искать, но… не найти». Позднее, в середине 1920-х годов, Блюмкин в частном разговоре со своей соседкой по дому в Денежном переулке, супругой Луначарского Н.А. Розенель, в присутствии ее родственницы Татьяны Сац утверждал, что о плане покушения на Мирбаха хорошо знал Ленин. Правда, лично с вождем большевиков на эту тему Блюмкин не беседовал. Зато детально оговаривал ее с Дзержинским…
Даже если слова Блюмкина, что глава советского правительства знал о плане покушения, и были пустым бахвальством, Ленин мог быть доволен тем, как разворачивались события после убийства Мирбаха, и вскоре «простил» Дзержинского. Новая коллегия ВЧК была сформирована при непосредственном участии Дзержинского, а уже 22 августа 1918 г. «карающий меч революции» вновь оказался в руках «железного Феликса». «Козлом отпущения» за убийство Мирбаха стал заместитель председателя ВЧК, член ЦК партии левых эсеров В. Александрович, который поставил печать на мандат Блюмкина и Андреева и, следовательно, был в курсе их намерений убить немецкого посла. В ночь на 8 июля 1918 г. его расстреляли»[31].
Когда Гражданская война вступила в свою самую острую фазу, фактически вернувшийся из длительной командировки в Петроград по решению партии Луначарский потребовался теперь для «военных нужд». 13 апреля 1919 г. Оргбюро ЦК РКП (б) приняло предложение Реввоенсовета Республики командировать крупнейших деятелей партии, в том числе наркомов и членов коллегий наркоматов, в края и области. Основные задачи – борьба с дезертирством, организация призыва в Красную армию, решение вопросов с местными властями. Командируемых наделяли полномочиями выступать от имени ЦК, Совнаркома и ВЦИКа. В докладах Луначарский называл себя «посланным Центральным Комитетом для общего надзора за мобилизацией и контроля над работой партийных групп и советских учреждений»[32].
Нарком направился в Костромскую губернию, но по дороге должен был заехать в Ярославль. В городе и всей губернии сложилось особенно тяжелое положение после подавления белогвардейского восстания и нескольких попыток антисоветских выступлений. Луначарский отбыл из Москвы 8 мая 1919 г. и, проведя в Ярославле всего лишь день, успел немало. Он доложил Ленину, что познакомился с руководителями, принял их доклады о мобилизации, продовольственном положении и борьбе с оппозицией, сделав вывод, что «дело в губернии, однако, обстоит не так-то благополучно». В доказательство нарком привел свежий факт: «В Пошехонском уезде… в день моего пребывания в Ярославле был убит председатель волостного исполкома, причем телеграфное донесение гласило, что убит он крестьянами, восставшими по случаю насильственного введения коммуны… Владимир Ильич, мне кажется, что нужно как можно скорей дать директиву о перевыборах на месте волостных, а может быть и уездных исполкомов, с введением туда значительно большего числа средних крестьян… Я совершенно убежден, что в Ярославской губ. сделается спокойнее, если она не будет управляться… исключительно в якобинском порядке, только пришлым и еще не сжившимся с губернией элементом»[33].
А.В. Луначарский выступает на Красной площади. (РИА «Новости»)
Нарком, как видим, стремился избегать «якобинского порядка», однако в «Письмах из провинции», написанных тогда же для РОСТА, демонстрировал противоположный настрой. Он полностью оправдывал жесткое подавление белогвардейского мятежа в Ярославле в августе предыдущего 1918 г.: «Пришлось, скрепя сердце, самым крутым образом расправиться с мятежом, и иного средства, кроме усиленной бомбардировки города, у Советской власти под руками не было. Много ранений нанесено этим преступлением мятежников самому телу города». Нарком одобрял и дальнейшие действия ВЧК по ликвидации «контрреволюционной базы» в Ярославле и Рыбинске. Однако он не был бы самим собой, если бы не поделился эстетическими впечатлениями: «Несмотря на разрушения, так искажающие город, он остается прекрасным. В светлый весенний день почти на каждом шагу любуешься грациозными и фантастическими силуэтами церквей. Проходя сквозь вековую башню, я невольно вспомнил итальянские города Возрождения. Есть также немало зданий в неоклассическом стиле эпохи Николая I, когда по приказам Петербурга все большие губернские города застраивались крупными зданиями, на строителях которых лежал еще отпечаток великих мастеров Кваренги, Росси, Захарова и других»[34]. За один день нарком успел поучаствовать в многолюдных митингах красноармейцев на Главной площади города и рабочей публики в Волковском театре.
Примерно в том же ритме складывалась вся почти двухмесячная командировка. Больше всего времени Луначарский провел в Костроме, но посетил также пригородные фабрики, города Галич, Буй, Нерехта, Плес, села Красное, Саметь и снова Ярославль. При этом нарком успевал наведываться в Москву с докладами в ЦК и Моссовете. Интенсивность его работы просто поражает. Трудно предположить, что кто-то из партийных деятелей успевал столько же. Общее число документов, направленных Луначарским из Костромы и Ярославля, превышает полтысячи. Его письмо Ленину от 9 мая 1919 г. имеет исходящий № 3, а статья «Из провинциальных впечатлений» от 7 июля 1919 г. – уже № 523. Сюда входят восемь довольно пространных (по 10–15 страниц) докладов Ленину, Рыкову и в Секретариат ЦК партии, а также с десяток статей для РОСТА и газет на разные темы.
К этому следует прибавить выступления, до трех раз в день, иногда многочасовые. Всего их состоялось не менее пятидесяти, аудитории – от пятидесяти до двух тысяч человек. В ораторских подвигах с Луначарским мог соревноваться разве что Троцкий, однако до такого разнообразия тот явно не дотягивал: «Текущий момент и наши задачи», «Церковь и революция», «Чего хочет рабочий класс?», «Советская власть и крестьянство», «Как человек создал бога», «Религия и революция» и т. д. Вдобавок Луначарский три дня в неделю принимал местное население с жалобами и обращениями[35].
Имея привычку переписываться с женой Анной Александровной, о своей командировке он рассказывал в деталях, упомянул об «упорной борьбе с разными центральными ведомствами», виновниками управленческой неразберихи и проблем на местах. Как-то сообщал о вынужденной задержке: «Это было для меня тяжелым ударом, так как откладывало на неопределенное время мое свидание с тобой, однако, ты знаешь, как я страшно стесняюсь выставлять свои личные соображения в противовес общественным»[36].
В постоянных перемещениях случалось всякое. К примеру, поезд, которым Луначарский как-то добирался из Нерехты, при въезде в Ярославль потерпел крушение. Один погибший, семь раненых…
Информацию из поездок Луначарского получал непосредственно Ленин. Как писал ему нарком, «я знаю, как Вы заняты, но тем не менее буду очень просить Вас непременно внимательно прочитывать эти мои письма. Конечно, я могу, разобравшись в некоторых нуждах и ошибках местных товарищей, помочь кое-чему непосредственным советом, но главное и реальное то, что я могу обратить на подобные нужды внимание центра, а внимание центра можно обратить на что-нибудь только через Ваше посредство. Это я уже многократно испытал»[37].
И Ленин не мог не оценить «твердого партийца», не боявшегося конфликтов ни с местными начальниками, ни с московскими. А причин для возникновения конфликтов было предостаточно, достаточно внимательно вчитаться в донесения и статьи наркома об обстановке в недалеком от столицы крае. И в них можно увидеть совсем не «приглаженный и чистенький» образ Гражданской войны.
Что стоит, к примеру, рассказ наркома об Уренском районе Костромской губернии: «Там выбран был царь, ныне взятый в плен и подлежащий расстрелу, с этим краем ведется форменная война. Мы хотим во что бы то ни стало выкачать оттуда те 200 или 300 тысяч пудов, которые имеются в безусловном излишке в этой части уездов. Крестьяне сопротивляются и ожесточились до крайности. Я видел страшные фотографии наших товарищей, с которых варнавинские кулаки содрали кожу, которых они замораживали в лесу или сжигали живьем. Я не удивляюсь поэтому полученной вчера телеграмме от т. Бонч-Бруевича, в которой приведены жалобы тех же самых варнавинских крестьян на жестокости усмирения, впрочем, по-видимому, совершенно ничтожные по сравнению с дикой свирепостью кулаков»[38].
А вот рассуждения наркома о положении в деревне: «Деревня, по выражению одного из товарищей, в лице среднего крестьянина просит только об одном: оставить ее в покое, этого просит деревня, которая хлеба все равно дать не может. Когда производилась хлебная реквизиция… то все равно приходилось отдавать почти весь этот хлеб, реквизированный у кулаков, местной бедноте… Я думаю только, что это не злостная провокация, а провокация тупости и глупости. Подумайте: отобрав у здешнего крестьянства почти сплошь всех лошадей, подрезав в корне крестьянское хозяйство целой губ. Генеральный штаб требует теперь еще двух тысяч лошадей. Конечно, местные товарищи, люди железной энергии и железной дисциплины, дадут эти две тысячи лошадей, убитыми будут иметь, может быть, тысячи 4 людей, покачнется еще доверие крестьянства к Советской власти, и окончательно пущено будет ко дну хозяйство целой губернии»[39].
Далее в докладе Ленину нарком требовал поставить в Костромскую губернию хотя 300 тысяч пудов хлеба, иначе «помимо местной катастрофы, т. е. голода, повышенной смертности и бунтов, мы будем иметь еще и всероссийскую катастрофу, т. е. полное отсутствие дров на следующую зиму; и с этим надо торопиться». Интересно, что Луначарский просил Ленина после прочтения своих писем «передавать их тов. Сталину». Больше всего наркома «бесил» бюрократизм и волокита советских органов, как «если бы какой-нибудь злой враг России» придумал все это[40].
Из Костромы он писал Ленину: «Во всяком случае должен сказать, что как я ни верил в способность русского человека потонуть в бумажном море – действительность превзошла мои ожидания. Буквоедство идет поистине пошехонское. Анекдоты на каждом шагу. Если мы не предпримем каких-то революционных мер, то мы погибнем, конечно, из-за нашей канцелярской волокиты. Эта волокита связывает местных работников буквально по рукам и по ногам»[41].
В Ярославле в июле 1919 г. Луначарский вообще задумался, а не является ли это «прямой частью злоумышленного плана дезорганизовать российское хозяйство. Я отсюда, в провинции, вижу столько головокружительных нелепостей, идущих от Центра, что как я нимало склонен к этим фантастическим представлениям о повсюду гнездящемся контрреволюционном заговоре, но иногда положительно отдаешься во власть этого кошмара, иначе пришлось бы допустить совершенно непроходимую человеческую глупость… При таких условиях прямо приходишь в отчаяние и начинаешь думать, что есть и пароходы, и топливо, и хлеб, а нет только одного – самого обыкновенного человеческого смысла… Повторяю, Владимир Ильич, сердце надрывается, в какую пустыню превращена Волга. Кругом несметные лесные богатства. Внизу самые хлебные чуть не во всем мире губернии. В городах достаточное количество стоит пароходов и барж, а на севере самый ужасный голод начинает вымаривать население. Во всяком случае, если бы среди нас действительно работали контрреволюционеры, поставившие себе целью погубить нас, то они могли бы нынешнюю волжскую продовольственную кампанию зачислить в список своих самых блестящих побед»[42].
Как видим, нарком совсем не стеснялся в выражении своего негодования от увиденного и эти нелицеприятные выводы подкреплял предложением конкретных мер по исправлению ситуации: «Мы не можем сидеть сложа руки, когда народ гибнет от голода!»[43] Нарком явно не был склонен безоглядно следовать линии партии на ликвидацию мелкого хозяйства: «Костромской городской совет… уничтожил частный торговый аппарат, но и здесь он поступил с тем же тактом и не тронул мелкую торговлю или, по крайней мере, скоро оставил ее. Неописуема была радость всех тех маленьких часовых мастеров, уличных торговцев, самостоятельных ремесленников, которым позволили снова стать на самостоятельную работу.
Ниоткуда не следует, чтобы социализм на первых же порах уничтожал мелкую собственность и мелкую промышленность в городах, в то время как мы признаем неизбежным существование в деревне и мелкого крестьянского хозяйства, и кустаря и призываем помогать им»[44].
Помимо пространных докладов и донесений Луначарского в Центр летели и экстренные телеграммы: освобождать от мобилизации родившихся в 1890 г., если они являются единственными работниками семьи; нужна помощь в строительстве Галичской электростанции и телефонной сети; возникли сложности с мобилизацией местного крестьянства; необходимо позаботиться об улучшении материального положения служащих губернских военных комиссариатов…
Пользуясь предоставленными полномочиями, нарком решал острые проблемы и на местах. С председателем местного губисполкома он подписал весьма показательное постановление об амнистии участникам августовского восстания в 1918 г. в Ветлужском и Варнавинском уездах губернии. В целом же увиденное в Костромской губернии привело Луначарского к печальному выводу: «Вот одна из потрясающих глупостей или одно из потрясающих преступлений, какие находишь при расследовании на местах в достаточном количестве. Я совершенно понимаю, что на этой почве вырастает легенда о белогвардейцах, сидящих в Центре и разрушающих хозяйство Республики. Это легенда, но она как две капли воды похожа на правду. Если бы белогвардейцы действительно сидели в наших хозяйственных центрах, то они вряд ли могли добиться лучших результатов в смысле разложения хозяйственной жизни страны»[45].
Луначарский понимал самые глубинные процессы, которые происходили в провинции и деревне, и можно только удивляться, как он был прозорлив и мудр и как важны были его советы Ленину и вождям революции. Вот, например, его размышления о кулачестве и бедноте Костромской губернии: «В кулаческой деревне Самети, где зажиточный костромич преобладает, равным образом и в Красном селе, похожем больше на город, чем на село, вы на каждом шагу имеете двухэтажный купеческий дом, избы просторные и изукрашенные прекрасной резьбой, мужики степенные с окладистыми бородами, очень умным взором, внимательные и терпеливые.
По правде сказать, я положительно любовался на собраниях этими деревенскими министрами, которых никаким словом не проберешь, которым подавай дело, и для которых дело есть одно – хозяйство и нажива.
По-своему это превосходный человеческий материал. Если бы нам удалось когда-нибудь перемолоть эти камни на нашей социалистической мельнице, получилась бы первоклассная мука, но можно легко и переломать всю мельницу.
То, что живет рядом и, конечно, в большем количестве – это и есть настоящая беднота… Благодаря наличию этой бедноты в деревнях западных уездов поддерживается равновесие. Бедноту пришлось кормить, отбирая последний лишний пуд у кулака, но бедноту, тем не менее, мы кормим очень плохо, скот реквизируем и у нее, поэтому беднота не стоит всецело на советской точке зрения, а только как-то платонически ей симпатизирует и пока что не слушается кулачка, заущивая его в лес, в «зеленую армию».
Можно сказать с уверенностью, что если бы мы смогли немножко ласковее относиться к этой бедноте и что-нибудь для нее сделать, то, несомненно, она целиком и преданно пошла бы за нами. Если же, кроме постоянно новых тягот и разорений, которые, несомненно, несут с собой все новые и новые реквизиции и мобилизации, мы ничего не смогли принести низшим слоям деревни, она может быть вовлечена кулачьем в самые худшие авантюры»[46].
«Мы постоянно пляшем на похоронах» – так охарактеризовал нарком методы большевистского руководства и настаивал: чтобы избежать надвигающейся катастрофы, голода, нужно немедленно и решительно избавиться от бюрократизма, административного произвола. Общий итог своей командировки Луначарский подвел в письме к Ленину: «Свою поездку я в общем считаю удачной и целесообразной, кое-где пришлось произвести аресты и почистить, но в общем впечатление мое такое: несмотря на голод на местах, если судить по Костромской губ., дело идет гораздо лучше, чем мы из Центра предполагаем: люди выросли и приобрели опыт, и к ним надо относиться с большим доверием…»[47]
Обратим внимание: «кое-где пришлось произвести аресты и почистить»… Из этого ясно, что нарком не чурался репрессивных мер, действуя совместно с чекистами. И все же главным для него было другое – состояние культурной жизни в провинции. Побывав в школах, домах ребенка, на рабочих факультетах, в театрах, музеях, местном университете, он передал неожиданно оптимистичное общее впечатление от поездки: «В Костроме достигнуты результаты изумительные. Я не боюсь ошибки, утверждая, что относительно Кострома обогнала столицы. Хочется думать, что Кострома не представляет собой блестящего исключения, а в некоторой мере характеризует собой общий уровень работы в провинции. Если бы это было так, то можно было бы сказать с уверенностью, что вопли о крушении дела народного образования в силу нашей чрезмерной нетерпеливости представляют собой обывательскую кляузу. Конечно, кое в чем острый кризис сказывается мучительно, но поступательный ход заметен совершенно явственно…» Особенно наркома поразил тот факт, что «в Костромской губернии имеется 400 зарегистрированных театральных кружков. До революции во всей России не было столько»[48].
Ленин посчитал, что со своей миссией в Костроме и Ярославле Луначарский справился, и всего через три месяца направил его в новую командировку.
А.В. Луначарский выступает на митинге по случаю установки скульптуры Свободы в Москве. (РИА «Новости»)
В 1928 г. Луначарский в газете «Красная звезда» вспоминал о своей «военной биографии»: «В течение почти всей гражданской войны я почти непрерывно отрывался от своего наркомата и в качестве представителя Реввоенсовета Республики ездил на разные фронты. Моей обязанностью было освещение различным красноармейским частям общей политической ситуации. Само собой разумеется, что за это время у меня накопилось очень много воспоминаний, которые, может быть, и будут когда-нибудь мною напечатаны».
В «Красной звезде» Луначарский вспоминал эпизод, связанный с его поездкой в Тулу в качестве представителя Реввоенсовета в октябре 1919 г. Вернувшись, он доложил Ленину «о Тульском укрепленном районе и о напряженной деятельности товарищей, которым поручено блюсти за ним, о сравнительно бодром впечатлении, которое произвел на меня гарнизон во время парада, о крепких настроениях рабочих… Выслушав все, он как-то слегка потемнел, нахмурил брови и, не глядя на меня, сказал:
«Да, Тульский укрепленный район – это серьезно, там нужно отстоять подступы к Москве. Очень важно не уронить настроение самого населения. Необходим не только серьезный контроль, чтобы внутрь района не заползла измена, необходимо также вовремя поддержать бодрость. Не думаете ли вы, Анатолий Васильевич, что вам лучше всего вернуться в Тулу?.. И я бы попросил вас вернуться оттуда только в том случае, если деникинцы откатятся»[49]. Как вспоминал о Луначарском участник тех событий в Тульском укрепрайоне В. Торопов, «когда он спал – неизвестно. Похудел. Его фигура мелькала повсюду»[50]. Подчеркнем, что именно в это время «подтянувшийся» Луначарский, как свидетельствуют его фотографии, все более приобретал «воинственный вид», носил военные фрэнчи, как бы оправдывая свой старый псевдоним Воинов.
После возвращения из Тулы в Москву Луначарский вновь посетил Ленина. И конечно, отчитываясь о сделанном, особое внимание обращал на свою агитаторскую работу, которая была особенно нужна на передовой. Главком Вооруженных сил Республики И.И. Вацетис так формулировал эту задачу: «Для приведения в порядок и быстрого формирования намеченных для Восточного фронта резервов необходима самая интенсивная работа политических деятелей над созданием должной дисциплины в войсковых частях. Необходимо путем ораторского слова снова поднять настроение в войсках, которое под влиянием утомления в значительной степени пало как среди командного состава, так и среди красноармейцев»[51].
В следующий раз Луначарский был направлен на Южный фронт, где пробыл более полумесяца, с 28 октября по 14 ноября 1919 г. Здесь он оказался в эпицентре драматических событий. В начале октября бывший Южный фронт был разделен на два фронта: Юго-Восточный фронт в составе 9, 10 и 11-й армий и Южный фронт в составе 8, 13 и 14-й армий. Последним командовал А.И. Егоров, членами Реввоенсовета были И.В. Сталин (с 3 октября 1919 г.), М.К. Владимиров и Л.П. Серебряков. 12-я армия, взаимодействуя с войсками Южного фронта, до конца ноября подчинялась непосредственно Главному командованию Красной армии, но потом была включена в состав Южного фронта. Контрнаступление этого фронта началось 11 октября 1919 г. довольно успешно: 20 октября был освобожден Орел, 24 октября – Воронеж. 12-я армия 15 октября 1919 г. захватила у деникинцев Киев, правда, всего лишь на 3 дня. Продолжая наступление, она 27 октября освободила Бердичев, а 6 ноября – Чернигов. После этого частям армии удалось 11 декабря освободить Полтаву, а 16 декабря вновь был захвачен Киев. Так развертывалась борьба 12-й армии Южного фронта, в которую и попал во время боев за Чернигов Луначарский.
А.В. Луначарский и член Реввоенсовета 12-й армии Ян Гамарник. Одесса, 1920 г. (РГАСПИ)
Агитацию нарком начал с выступления на митинге войск в Серпухове, где располагалась Ставка Главного командования Красной армии и войска тыла. Около полутора тысяч красноармейцев слушали выступление наркома, имевшее большой успех вместе с чтением стихов привлеченного для этого поэта-агитатора Садофьева, которого Луначарский считал талантливым и предлагал «использовать возможно шире именно как участника митингов». При этом Луначарский посещал самые разные части армии, побывав в Клинцах, Новозыбкове, Новгород-Северске, Гомеле, Новой Мельце и других местах. Отметив, что «в 12-й армии был я во время побед, и это, конечно, сказалось на настроении», нарком тем не менее отметил «значительные недостатки, являющиеся не виною ответственных лиц, а их бедою»[52].
Сразу бросалось в глаза «ужасное санитарное положение военных частей» (недостаток врачей, эпидемия «возвратного тифа с огромной смертностью», «красноармейцы страшным образом обовшивели»), недостаток обмундирования. Отметив заслуженную симпатию красноармейцев к членам Реввоенсовета армии, прекрасную работу военных школ и командных курсов, Луначарский отметил также излишнюю ретивость начальника Политуправления армии Валентинова, который «проявляет порою чрезмерную суровость, что вызывает буквально сотни жалоб. Думается, что тех же результатов можно достигнуть с меньшей нервностью в отношении к подчиненным». Нарком выступал за убеждение, а не принуждение.
Луначарский обратил также внимание Ленина на чрезмерное использование эмиссаров из столицы: «Местные работники чувствуют в наплыве коммунистов из Центра известную опасность и конкуренцию и встречают их до крайности недружелюбно. Порою на этой почве можно наблюдать вещи горькие и смешные. Чуть не первоклассные работники заняты какой-нибудь ничтожной канцелярской работой или просто шатаются из угла в угол голодные и холодные, не имея никакого определенного занятия. Вновь приезжающие коммунисты, мало знакомые с делом в силу своих постов или своей репутации в тылу, намереваются тотчас же играть своего рода оберинспекторов и сверхконтролеров по фронту, для чего они на самом деле не имеют достаточно опыта. Очевидно, надо найти какую-то среднюю линию…»[53]
Нарком выступил также за ликвидацию Политуправлений фронтов: «Я думаю, что было бы весьма целесообразным сокращение всякого рода волокиты, если бы фронтовые политуправления были устранены вовсе и Управление армии сносилось бы непосредственно с Центральным Управлением».
В отношении местного населения Луначарский заметил, что, несмотря на голод и топливный кризис, «под влиянием побед, а отчасти, быть может, и того вполне приличного отношения, которое, в конце концов, достигнуто между военными частями и населением», оно настроено дружелюбно. Многократные выступления мои перед рабочими разных фабрик, железнодорожниками, учащими и учащимися встречались с энтузиазмом и свидетельствовали о несомненной симпатии населения к Советской власти… Белые, уходя из Чернигова, подвергли его систематическому разграблению, и хотелось бы подчеркнуть контраст между ними и поведением наших войск».
При этом нарком не мог не упомянуть о фактах пьянства среди красноармейцев, «распущенность» которых не могла не вызывать недовольства населения. И удивительное дело: он предложил, воспользовавшись разложением в среде деникинцев и поляков, для решения вопросов продовольствия и вооружений наладить «вполне возможное дело закупки через гомельских контрабандистов из рук непосредственно польских легионеров не только провианта, но даже оружия»[54]. Авантюризм тоже иногда был свойственен наркому-романтику!
Перенапряжение наркома скоро сказалось: «Огромное количество выступлений большею частью в нетопленых помещениях и часто на площадях, которые мне пришлось там сделать, в конце концов сказались болезнью, так что кончил я свою поездку при сильно повышенной температуре и почти совершенно потеряв голос…» Однако к Ленину нарком обратился с просьбой не о лечении или отдыхе, а о возвращении к работе в Наркомпросе: «Всякого рода недоразумений и неисполненной работы накопилось там очень много. Дальнейшая моя отлучка от этой работы грозит привести к весьма существенному ущербу, между тем достигнутые Красной Армией на всех фронтах результаты делают активную агитацию менее необходимой»[55].
В Москве нарком встретился с Лениным и дополнил свой доклад личными впечатлениями от поездки. Ему разрешили вернуться к обязанностям наркома просвещения, не привлекая к военным делам почти 6 месяцев, до начала мая 1920 г., когда ситуация на фронтах вновь обострилась.
В числе видных деятелей партии, посланных на Украину для проведения там партийной работы, оказался и Луначарский, который был командирован туда непосредственно Лениным как председателем Совета Обороны, что доказывает особое доверие к наркому со стороны лидера партии.
Во время пребывания на Украине в мае – июне 1920 г. Луначарский посетил Харьков, Полтаву, Кременчуг, Николаев, Херсон и Одессу. Из Харькова он послал доклад Ленину и три доклада на имя замначальника Политуправления Реввоенсовета Республики Александрова. В Харькове, по утверждению наркома, победить бандитизм удалось самыми свирепыми мерами, вплоть до расстрелов «пойманных бандитов на месте, на улицах»[56]. Больше тревожило его другое – «поразительная нечестность, проявляющаяся здесь советскими коммерсантами от разных главков». Среди них он называл управляющего делами Совнаркома Украины Ждан-Пушкина, руководителя украинских кооперативов Саммера и даже самого председателя Совнаркома Украины Х.Г. Раковского. Выяснилось, что чиновники-коммерсанты «вывозят из Украины всякие товары в сторону польского фронта с явным намерением передать их по мере продвижения поляков». Причем предъявляют мандаты, подписанные зампредом Президиума ВСНХ РСФСР В.П. Милютиным.
Нарком просвещения и борец за идеалы революции…
Особые опасения Луначарского вызвала ситуация в Наркомате продовольствия Украины и позиция его руководителя Владимирова, вокруг которого, по словам наркома, «собралась всем заведомо известная шайка спекулянтов. В Наркомпроде прямо кишмя кишат темные дельцы из бывших интендантств и поставщиков на армию… В то же время разверстка и взимание, не дающие почти никаких реальных результатов, производятся в высшей степени тупо и жестко, чем вызывается крайнее раздражение»[57].
Чтобы не «довести левобережную Украину до того, до чего довели правобережную, т. е. до поголовной ненависти к Советской власти», Луначарский требовал сместить Виноградова, изжить «пройдошества и вымогательства», «исчезновения товаров», которые известны всей Украине. И его призыв в итоге был услышан: Владимирова сместили, к расследованию мошенничеств в советских учреждениях подключились чекисты, а продразверстка на Украине не стала проводиться так же «тупо и жестко», как раньше.
Еще более твердо и по-якобински Луначарский повел себя в Одессе, «наиболее ярко выраженном городе спекулянтов», где он столкнулся с еще более вопиющими фактами безобразий. В Одессе наркома поразила «здешняя буржуазия»: «Это, в сущности говоря, бары, сутенеры, саботажные совбуры, проститутки, вообще какой-то черный хлам, весьма показным образом разодетый, ровно без всякого дела фланирующий и даже во мне, человеке, как известно, весьма мягком, возбуждающий неудержимое желание прибегнуть к самым крутым мерам… Количество людей, связанных кровно с буржуазией, огромно. Достаточно сказать, что в Николаеве из 560 дел, имеющихся в ЧК, 250 касаются служебных преступлений местных коммунистов. В Одессе они, конечно, опять-таки градусом хуже»[58].
Луначарский встал на сторону руководителя Одесской ЧК Реденса, «героя очистки Одессы от бандитов». «Т. Реденс прямо утверждает, – сообщал Луначарский Ленину, – что Исполком и Партком находятся в значительной степени под влиянием и в руках местных коммунистов, в свою очередь, мильонами уз связанных с одесской буржуазией. Действительно, странно видеть такие факты, как ходатайство высокопоставленных местных партийных работников за европейски известного атамана эксплуататоров Менделя Кота с ссылкой на то, что вышеозначенный бандит оказал им покровительство в то время, как они скрывались во время пришествия белых. Этот факт является типичным для целого ряда других. Местные связи с худшими элементами мещанства оказываются глубокими, и крутые меры ЧК вызывают раздражение в кругах местных коммунистов, а потом и среди тех товарищей, которые должны были бы стоять на страже общереспубликанских и чисто коммунистических интересов»[59].
Не боясь, что его заподозрят «в переломе палки в сторону политики суровой», нарком утверждал, что «мягкая политика в Одессе никуда не годится», что «сюда нужно прислать чрезвычайно умелого, очень серьезного, сурового работника… Лично я считал бы до крайности важным, чтобы т. Дзержинский приехал в Одессу и поддержал своим огромным авторитетом здешнюю ЧК»[60]. Луначарский смог за 33 дня командировки выступить на 100 митингах, которые имели ни в коем случае не менее 250 тысяч слушателей. Такими результатами никто в партии большевиков похвастаться бы не мог…
Ленин снова высоко оценил доклады Луначарского с Украины, а также его личные рассказы обо всем, что ему удалось увидеть и сделать. В Речи на II Всероссийском совещании ответственных организаторов по работе в деревне 12 июня 1920 г. Ленин сообщил: «Я видел товарищей, приехавших из Сибири, тт. Луначарского и Рыкова, приехавших из Украины и Северного Кавказа. Про богатства этого края они говорят с неслыханным удивлением. На Украине кормят пшеницей свиней, на Северном Кавказе, продавая молоко, бабы молоком всполаскивают посуду… Дело стоит от недостатка нашей организованности и дисциплины»[61].
О Луначарском как об агитаторе и «военспеце» вспомнили в августе 1920 г., когда военное положение страны вновь оказалось критическим. Войска Западного, а затем Юго-Западного фронта после побед, одержанных над Польшей, потерпели несколько поражений и вынуждены были с боями отходить на исходные позиции. Воспользовавшиеся этим врангелевские войска, вырвавшись из Крыма, заняли часть районов Украины, прилегающих к Крыму, высадили десант на Дону. Обострилась ситуация и на Северном Кавказе. Луначарского посылают во фронтовые районы в Донскую и Кубанскую области. На заседании Малого Совнаркома при участии Ленина 11 августа 1920 г. слушался вопрос «О предоставлении тов. Луначарскому автомобиля в отъезд». Постановили: «Предложить Реввоенсовету Республики в срочном порядке снабдить тов. Луначарского лучшим автомобилем, системы Паккарда или другой, не менее сильной и пригодной для дальних расстояний, со всеми запасными частями и 2 шоферами. Погрузить этот автомобиль в поезд тов. Луначарского, отправляющийся на Кавказ для агитации среди войск». Через несколько дней, 14 августа, Луначарскому был вручен соответствующий мандат за подписью Ленина, и он отправился в путь[62].
Обратим внимание, что ранее такой помпы с автомобилем и «поездом тов. Луначарского» не было, и это могло означать только признание особых заслуг Анатолия Васильевича. На этот раз нарком попал на специальный агитационный поезд «Октябрьская революция», который наряду с поездом «Имени Владимира Ильича Ленина» колесил по самым важным прифронтовым зонам и губерниям и выполнял функции штабного центра, решавшего не только чисто агитаторские, но и организационные, инспекционные и политические задачи на местах. Он был хорошо оснащен для организации митингов, вплоть до проведения киносеансов, хотя, конечно, значительно уступал известному всем в стране бронированному железнодорожному составу председателя Реввоенсовета Троцкого, который был сформирован еще в августе 1918 г. и который можно было бы назвать укрепрайоном на колесах. В нем, по свидетельству очевидцев, были не только телеграфная и электрическая станция, радиоузел, кинотеатр, библиотека, но также типография, выпускавшая собственную газету «В пути» (вышло 233 номера), баня, столовые, автомобильный гараж и даже немногочисленный авиаотряд, состоявший из двух самолетов.
Следует сказать, что Гражданская война вообще протекала во многом по линиям железных дорог, важных транспортно-хозяйственных артерий страны. Те, кто контролировал железные дороги, имел власть над территориями: вспомним хотя бы историю Чехословацкого корпуса, некоторое время вершившего судьбы Сибири и Дальнего Востока. И поэтому неслучайно в руководстве партии большевиков так настойчиво следили за ситуацией на железных дорогах, придумывая новые формы работы с использованием железнодорожного транспорта.
Агитационно-инструкторские поезда и пароходы особенно активно развернули свою деятельность в 1919–1920 гг. и стали особыми символами Гражданской войны. Первым таким поездом стал фронтовой литературный поезд имени В.И. Ленина, отправленный из Москвы в Казань в августе 1918 г. Вслед за ним были организованы агитпоезда «Октябрьская революция», «Красный казак», «Красный Восток», «Советский Кавказ», а также агитпароход «Красная звезда». В обязанности работников агитпоездов входили проведение митингов, собраний, прием и рассмотрение заявлений и жалоб от населения, инспектирование советских учреждений и организаций, оказание конкретной помощи на местах. На агитпоездах распространяли книги, выпускали газеты и листовки, демонстрировали кинофильмы. Особым размахом работы выделялся агитпоезд «Октябрьская революция», возглавляемый М.И. Калининым. Его коллективом в 1919–1920 гг. было проведено 1590 митингов. Только в 1919 г. на более тысячи агитационных выступлений присутствовало в общей сложности более 800 тысяч человек, работники агитпоезда оказали практическую помощь более тысячи учреждений и организаций[63].
Вот на этот поезд (со своим автомобилем!) и попал в августе 1920 г. Луначарский вместе с председателем ВЦИК М.И. Калининым, наркомом здравоохранения Н.А. Семашко, видным партийным литератором М.С. Ольминским и представителями многих других наркоматов страны. Как вспоминал политический комиссар поезда «Октябрьская революция» П.И. Воеводин, в народе об этом поезде говорили, «что это Совнарком на колесах во главе с самим «всероссийским старостой» Калинычем. И это было действительно справедливо!»[64].
Уже первые остановки поезда «Октябрьская революция» с участием наркома просвещения с 16 августа 1920 г. в Курске, Белгороде, Харькове, Ростове-на-Дону с проведением массовых митингов (в Харькове на ипподроме присутствовало около 25 тысяч человек, на 5 трибунах) показали эффективность такой активности. Однако в Ростове-на-Дону выяснилось, что из-за врангелевского десанта в сторону железной дороги и невозможности выделить для охраны поезда дополнительные силы, в том числе бронепоезд, дальнейший маршрут наркома был ограничен. Луначарскому пришлось послать Троцкому телефонограмму с запросом директивы: возвращаться ли в Москву или совершить агитационный объезд Донской области. Троцкий поддержал второе, и нарком, по его словам, вместо поездки по Кубани имел «перед собой задачу объехать, вероятно, одновременно с имеющим вернуться т. Калининым (из Екатеринодара, куда председатель ВЦИКа уехал ранее. – С. Д.) наиболее нуждающиеся в агитационном просвещении города, станицы и хутора Донской области»[65].
Несмотря на серьезную простуду, Луначарский на автомобиле съездил в Таганрог, где выступил четырежды, в том числе в Большом саду города, где присутствовало более 4 тысяч человек. Вернувшись в Ростов-на-Дону, по просьбе Калинина он участвовал в пересмотре 14 дел смертников и при этом распорядился выпустить 42 железнодорожников, сидевших за кратковременную стачку. После этого он провел трехтысячный митинг в городских железнодорожных мастерских, встретился с приехавшим из Баку Серго Орджоникидзе. Несколько раз выступил в Новочеркасске, в том числе на субботнике перед более чем 4 тысячами красноармейцев.
А.В. Луначарский выступает на митинге. 1920 г. (РГАКФД)
Вернувшись в Москву в начале сентября, Луначарский в октябре 1920 г. еще раз отправился на Украину с тем же поездом ВЦИКа «Октябрьская революция», вновь проявляя чудеса своих агитаторских способностей…
Из всего вышесказанного видно, что совсем несправедливыми выглядят утверждения, будто в характере Луначарского явно доминировали «либерально-мягкие», «кабинетные», а не «боевые» качества. В этой связи интересными представляются воспоминания К.И. Чуковского: «…Сильно ошибся бы тот, кто из-за его благодушных, деликатных и учтивых манер забыл бы, что основную черту его духовного склада составляют воинственность, воля к борьбе… Как-то в Зимнем дворце профессор консерватории Б… сказал Тихонову (Сереброву), сидевшему рядом со мною в приемной, что Луначарский – богема, добряк, податливый и мягкий, как воск.
– Воск? – ухмыльнулся Тихонов, знавший Луначарского с давних времен. – Не вернее ли будет: кремень?
Таково же, помню, было и мое ощущение: кремень, может быть и покрытый восковой оболочкой, но все же несокрушимый и крепкий. Очень скоро в этом убедились даже те, кто в первое время был готов принять «милейшего Анатолия Васильевича» за простоватого добряка, либерала, на уступчивость и кротость которого они возлагали немало надежд. Надеждам этим не суждено было сбыться: к началу двадцатых годов, когда Луначарский переехал в Москву, «кремень» обнаружился в нем еще более явственно»[66]. Согласимся, что «кремень в восковой оболочке…» – это точный образ наркома, который могли бы поддержать многие, кто знал его в деле.
Член президиума Государственного ученого совета Наркомпроса В.Н. Шульгин в своих неопубликованных воспоминаниях рассказывал, что однажды после возвращения Луначарского с фронта и его рассказа о происходящем там у него состоялся необычный диалог с Лениным, который на слова наркома, что Реввоенсовет больше «не пускает его на фронт», ответил: «…Ну, это еще посмотрим. Расстрелять вас никому не дам»[67]. Эти удивительные слова Ленина объясняются просто: Луначарский своими острыми докладами и непримиримой позицией по отношению ко всевозможным перегибам «советских чиновников» вызывал явную «нелюбовь» к нему всех этих деятелей, в том числе из Реввоенсовета под руководством Троцкого, не желавших новых выездов наркома на фронт…
После «боевых» командировок эпохи Гражданской войны Луначарскому еще не раз приходилось ездить с «партийными поручениями» по стране, показывая свои «мобилизационные» качества. Особенно показательной в этом смысле была длительная поездка по Сибири «в связи с избирательной кампанией» в преддверии нового, 1929 г., ставшего годом «великого перелома». 13 декабря 1928 г. нарком прибыл в Омск. В итоге в поездке ему пришлось провести не 20 оговоренных изначально дней, а почти 30 и поэтому поставить вопрос о погашении сверхлимитного использования наркомом выделенного ему спецвагона не за счет Наркомпроса (разница составила 700 рублей), а за счет наркомата путей сообщения при согласии на это ЦК партии.
Из поездки, насыщенной впечатлениями о положении в стране на переломе эпох, Луначарский вернулся 6 января 1929 г. и сразу дал интервью «14 000 километров по Сибири»: «Мне пришлось посетить по основной линии Омск, Новосибирск, Тайгу, Яшкино, Красноярск, Черемхово и Иркутск, по боковой линии – главные центры Алтая, наконец Кузбасс. Всего я проделал 14 000 км… Общее впечатление от Сибири как в смысле индустриализации, так и в отношении просвещения, что край неимоверно растет. Но все же этот рост местное население совершенно не удовлетворяет»[68].
Командировка, в ходе которой Луначарский выступал перед активами и местным населением по нескольку раз в день и бывало даже по нескольку часов подряд, в значительной степени была посвящена агитационной работе среди крестьянского населения в связи с коллективизацией, а никак не культурными вопросами. Партии опять понадобился ораторский и организаторский талант наркома. В его секретном отчете о поездке секретарям ВЦИК А.С. Киселеву и ЦК ВКП(б) Л.М. Кагановичу от 18 января 1929 г. о настроениях крестьянства говорилось следующее: «Общий уровень собраний превзошел все мои ожидания. То крестьянство, которое было представлено на собраниях, являло собой зрелище поистине замечательное как по зрелости своих суждений, так и по чрезвычайно заметному в их высказываниях и в той практике, которая за этими высказываниями уже имеется, тяготению к колхозному строительству. Я никогда не думал, что социализм пустил в крестьянстве и тем более здесь, на пшеничном Алтае, такие глубокие корни и что мы так основательно переиначили, так сказать, молекулярное строение деревни»[69].
Далее в отчете нарком отразил очень много ярких деталей о ситуации в деревне того времени, о мудрости некоторых выступавших, в том числе женщин и, в частности, одного середняка Юрина, который заявил, «что крестьянство очень охотно пошло бы на то, чтобы передать правительству полностью свою землю и свой инвентарь с тем, чтобы на этой земле были установлены образцовые совхозы»: «Устройте хорошие совхозы, дайте достаточное количество машин, удобрения, хороших агрономов, умного начальника, платите нам приличное жалованье, и мы все свое имущество отдадим и будем работать, как рабочие. Разве это не самая лучшая форма социализма». А батраки «выражали скептическое отношение вообще ко всякому начальству». Однако они охотно идут в колхозы. «Но, конечно, чисто бедняцкие и батрацкие колхозы оказываются настолько слабыми, что часто распадаются. Отсюда новое озлобление»[70].
На все звучавшие на встречах жалобы нарком старался реагировать на месте, если они носили конкретный характер. Но были, по словам Луначарского, «конечно, и общего характера жалобы. Они разделялись на три категории, поскольку направлялись против местных советских властей: 1) упрекали в том, что Советская власть часто сажает на то или иное место людей, которые в этом деле мало смыслят; 2) упрекали Советскую власть в том, что она слишком заадминистрировалась, что она самовольна; 3) упрекали в том, в чем упрекать никак нельзя, а именно в малости бюджета, в разного рода экономических неувязках, которые происходят просто от бедности… Жаловались также на партийцев… что партийцы не вливают своего индивидуального хозяйства в колхозное строительство, что партийцы сами эксплуатируют своих жен, что партийцы пьют, играют в карты, и при этом неизменно делалось заключение, что «если партийцы так поступают, то и нам всем дурной пример»[71].
Сообщал нарком об успехах хлебозаготовок на Алтае, притом что железная дорога просто не справляется с отправками хлеба («два элеватора, которые я здесь видел, забиты наглухо, и целые сотни тысяч пудов хлеба лежат в так называемых табарах»), а также о том, что «кулацких настроений немного». Часто подавались вопросы о том, что «Троцкий ратовал за борьбу с кулаком, а вот теперь партия пошла сама на это»: «На все это, конечно, давались соответственные достаточно резкие разъяснения»[72].
Как видно по сибирской поездке, Луначарский чувствовал себя тогда, что называется, «на коне». Это же показала через два месяца очередная командировка, на этот раз в Поволжье. С 16 по 27 марта 1929 г. нарком посетил Оренбург, Самару, Сызрань, Пензу, где занимался больше культурными вопросами, но он заехал также в несколько станиц, где познакомился с ходом коллективизации и развитием сельского хозяйства. Кроме этого Луначарского ждали две трехдневные поездки в Ленинград в апреле и июне 1929 г., две поездки такой же продолжительности в июне в Ростов-на-Дону и в Орехово-Зуево, связанные в целом с вопросами образования, а главное, почти месячная командировка в Женеву и Берлин с 12 апреля по 10 мая на Конференцию по разоружению. В целом за первую половину 1929 г. нарком провел в командировках более 50 дней, показав свои «мобилизационные качества». И это происходило за несколько месяцев до отставки Луначарского, который ушел со своего поста, еще имея в себе «боевой заряд».