Восход разгорался над Гренадой и ее окрестностями, когда Альмамен отдаленной и уединенной тропой возвращался в город. Он уже достиг мрачного и извилистого ущелья, покрытого терновником и мелкими кустами, между которыми кое-где вырисовывалась густая и темная зелень высоких деревьев, едва колеблемых тихим утренним ветерком.

Выходя из ущелья, еврей даже успел увидеть перед собой башни Гренады, озаренные первыми лучами солнца, когда в тени показалось человеческое лицо.

Альмамен невольно вздрогнул, заметив пару темных глаз, устремленных на него. Еврей остановился и схватился за кинжал, как вдруг послышался резкий свист, который был повторен вокруг и позади.

Прежде чем еврей успел опомниться, он был окружен толпой мавров, переодетых крестьянами.

– Так, друзья мои, – спокойно сказал Альмамен, столкнувшись с яростными взглядами, устремленными на него, – неужели вы опасаетесь одинокого дервиша?

– Это волшебник, – произнес кто-то из толпы. – Пропустите его.

– Нет, – отвечал другой, – отведем его к начальнику. Нам велено задерживать всех, кого ни встретим.

Это мнение одержало верх, и Альмамен, от ярости скрежетавший зубами, был вынужден следовать за маврами в самую чащу леса. Наконец они остановились на большой полукруглой поляне, покрытой густой и высокой травой. По поляне бродило некоторое количество лошадей, а на траве отдыхала еще более многочисленная толпа крестьян, чем та, которая окружила еврея.

– Кого вы там привели? – послышался вопрос из гущи отдыхающих, и от звука этого голоса кровь застыла в жилах Альмамена, а лицо стало белым как снег. Из толпы своих товарищей поднялся один мавр, по виду начальник.

– Клянусь бородой Пророка, это не дервиш! Что ты делаешь вне города в такой час?

– Благородный Муса! – воскликнул Альмамен, хоть и удивившись, что тот, кого он считал своей жертвой, непонятным образом сделался его судьей. Еврей, успев опомниться и собраться с духом, продолжал: – Я могу отвечать только государю моему, правителю Гренады. Я исполняю его повеления.

– Разве ты не знаешь, – грозно произнес Муса, – что тебя ждет неминуемая казнь? Смертью изменника и перебежчика должен умереть всякий, кого застанут вне города между закатом и восходом солнца.

– Служители Альгамбры – исключение из этого правила, – отвечал Альмамен спокойным голосом и нисколько не меняясь в лице.

– Как?! – произнес Муса, по-видимому, встревоженный какой-то внезапной, мучительной догадкой. – Неужели слухи, распространившиеся в городе, справедливы и правитель Гренады в самом деле ведет переговоры с неприятелем?

Муса несколько мгновений размышлял и затем, когда окружающие мавры по его знаку удалились, продолжал громким голосом:

– Альмамен, скажи мне всю правду! Ты был в христианском стане по какому-нибудь поручению от государя?

– Нет, не был.

– Но ты находишься вне городских стен по его поручению?

– Если бы и так, то я изменил бы моему государю, открыв кому бы то ни было тайну его поручений.

– Я не слишком уверен в тебе, волшебник, – произнес Муса после минутного молчания. – Я знаю, что ты мой личный враг, и полагаю, что именно ты своими советами настроил Боабдиля против меня, против его народа и против исполнения его обязанностей эмира. Но, как бы то ни было, жизнь твоя пока сохранена: ты останешься здесь и с нами возвратишься к государю.

– Но, благородный Муса…

– Я все сказал. Стерегите волшебника и дайте ему коня: этот человек останется с нами в засаде.

* * *

Пока Альмамен, так неожиданно арестованный, продолжал без всякой пользы горячиться из-за распоряжения Мусы, христианский лагерь тихо дремал. Наконец, когда из-за гор уже показалось солнце, сперва послышались неясные звуки, а затем поднялся шум и гам, что возвещало воинские приготовления. Отряды кавалерии собирались в различных частях лагеря и под предводительством храбрых и опытных вождей отправлялись в различных направлениях или на поиски фуража, или в надежде встретиться с одиночными группами неприятеля.

Одним из подразделений кавалерии, отличавшихся блестящим оружием и богатыми доспехами, командовали маркиз де Вильена и его младший брат – отважный дон Алонсо Пачеко. В этом подразделении служили многие из членов знатнейших фамилий Испании, а офицеры из числа рыцарей, соперничая друг с другом, старались затмить простых воинов проявлениями личной храбрости. Вот почему имя Вильены привлекало все смелые и пылкие сердца, томимые общим бездействием в этой тщательно спланированной кампании.

Солнце было уже высоко. Оно яркими лучами озаряло блестящее оружие и доспехи товарищей Вильены, когда отряд, оставив за собой шатры лагеря и широкое поле, въехал в цветущую и роскошную рощу, расположенную на одном из холмов, которые окружают плодородную Гренадскую долину. Прелесть дня, волшебная красота окрестностей, надежда на успех предприятия – все оживляло и поднимало боевой дух отряда. Начальники и подчиненные в подобных разъездах часто забывали строгую дисциплину, будучи уверенными, что в случае необходимости всегда есть время о ней вспомнить. Веселые разговоры, иногда перемешанные с песнями, поддерживали бодрость простых воинов, и даже в кругу знати, сопровождавшей Вильену, не особенно проявлялась та обычная важность испанцев, вошедшая в поговорку[41].

– Посмотрим, маркиз, – сказал дон Эстебан де Сусон, – будете ли вы держать со мной пари, чье копье отнимет сегодня больше обожателей у мавританских красавиц – мое или ваше?

– Ставлю мой меч против вашего коня, – отвечал дон Алонсо Пачеко, принимая вызов вместо своего брата.

– Согласен. Но раз мы заговорили о красавицах, я хотел спросить у маркиза: были ли вы вчера вечером в шатре королевы? Местный цветник из придворных дам обогатился прелестной девушкой, и никто не может объяснить ее странного и внезапного появления. Ее глаза могли бы затмить роковой блеск кавы[42], и если бы я был Родриго[43], то отдал бы корону за одну ее улыбку.

– Да, я слышал о ее красоте, – сказал Вильена, – и это, судя по всему, заложница, оставленная каким-нибудь мавританским изменником, с которым король, да будет благословенно его имя, торгуется насчет сдачи города. Мне говорили, будто принц Хуан получил жестокий выговор от королевы за свое нескромное обращение с этой девушкой.

– Я видел сегодня утром нашего мрачного доминиканца, пробиравшегося в шатер принца. Можно поздравить дона Хуана с его посещением. Поучения этого монаха – как альгарробо[44]. Как известно, плоды этого дерева могут быть вполне полезны, когда высушены, но в сыром виде они жесткие и горькие.

В эту минуту к маркизу подъехал один из подчиненных офицеров и сказал ему что-то на ухо.

– Хвала Богоматери! – вскричал Вильена. – Рыцари, нас ожидает добыча. Тише! Сомкнуть ряды!

Сказав это, маркиз въехал на небольшую возвышенность и, приложив руку к глазам, устремил взоры на равнину. Неподалеку он заметил толпу мавританских крестьян. Те вместе со своими лошадьми торопились укрыться в густой чаще леса. Прозвучал приказ к бою, и отряд быстро помчался вперед. Все голоса умолкли, и лишь стук доспехов и топот скачущих коней нарушал восхитительное безмолвие окрестностей, озаренных золотыми лучами полуденного солнца. Однако испанцы еще даже не успели подъехать к лесу, а крестьяне уже давно скрылись в нем. Маркиз отдал новый приказ, и воины выстроились в полукруг; небольшая часть отряда осталась в засаде, чтобы отрезать неприятелю все выходы из леса, а остальная бросилась в чащу.

Поначалу дорога была даже свободнее, чем испанцы предполагали, но скоро сделалась почти непроходимой. Неровная почва, из которой торчали корни деревьев, а также овраги, грязь и переплетающиеся ветви замедляли быстрый бег лошадей. Дон Алонсо Пачеко, не знавший себе равных в верховой езде, скакал на боевом коне – резвом, послушном и давно приученном к трудностям войны. Этот рыцарь скоро опередил и оставил далеко позади всех своих товарищей. Деревья уже скрыли его от их взоров, как вдруг лес огласился дикими кликами и, когда они умолкли, раздался одинокий голос дона Алонсо, кричавший:

– Святой Яго! Испания, к бою!

Каждый всадник пришпорил своего коня, но вдруг в воздухе засвистели стрелы и копья. Они дождем падали на латы испанцев, но со стуком отскакивали. Меж тем из кустов, из зарослей высокой травы и из-за камней появилось множество мавров, которые с дикими воплями окружили дружину Вильены.

– Назад! – громко скомандовал маркиз. – Мы окружены. Отступайте на равнину!

Он повернул коня и поскакал из лесу, но вскоре увидел нехристей, которые выходили на равнину стройными рядами. Каждый мавр вел за повод легконогого и гордого коня своего, а как только выбирался из лесу, тотчас вскакивал в седло.

Защищенный доспехами, опустив забрало и выставив вперед копье, Вильена ринулся на неприятеля, а за ним те из его рыцарей, которые успели освободиться от пеших мавров. Первые минуты ужасной схватки миновали: бранное поле покрылось трупами многих мусульман, падших под ударами христианских копий. Рыцари хотели проложить себе дорогу сквозь неприятельский строй, однако это удалось нескольким, остальные были остановлены. По другую сторону скопища врагов раздавался одинокий голос Вильены:

– Святой Яго, спаси нас! – но храбрый маркиз был почти один со своим верным камергером[45] Солиером. Большинство рыцарей были стащены с коней; мавры с обнаженными кинжалами толпились вокруг и искали щели между шлемами и латами, чтоб нанести смертельный удар.

Однако ж товарищи Вильены, выбираясь из леса, постепенно присоединялись к своему предводителю, и в то же время возле леса показалась зеленая мантия дона Алонсо Пачеко, поэтому Вильена поздравлял себя со спасением брата.

Вдруг один из мавританских воинов оставил ряды и во весь опор поскакал туда, где находился Пачеко. На этом воине не было тяжелых доспехов, которые носили тогда все знатные мавры. Легкий и гибкий панцирь древних героев Аравии закрывал его. Блестящая чалма, защищаемая самыми тонкими стальными цепями, искусно разбросанными по ее складкам, выделялась своим белоснежным цветом. Короткий плащ и вся одежда его были такими же белыми. В левой руке мавра блестел небольшой круглый щит, а правая держала легкое и длинное копье. Прекрасный вороной конь, в шерсти которого не было ни одного светлого волоса, казалось, гордился своим всадником. И когда этот мавр поскакал к тому месту, где показался Пачеко, то христиане и мусульмане одинаково затаили дыхание и прекратили бой: те и другие посчитали за святотатство вмешиваться в единоборство двух воинов, столь известных.

– Спаси, Господи, храброго брата моего! – вскричал испуганный Вильена.

– Аминь, – произнесли рыцари, окружавшие его. Все, кто во время этой войны когда-либо становились свидетелями самого отчаянного мужества, вздрогнули, узнав блестящее облачение и вороного коня Мусы ибн Абиль Гассана. Но знаменитый мавр оказался перед лицом противника, не менее славного и знаменитого. «Украшение турниров и ужас врагов» – таким было прозвище, которым кастильские рыцари и дамы с любовью наделили дона Алонсо Пачеку.

Лишь только испанец заметил приближение славного мавра, то сейчас же осадил своего коня, повернул и сделал большой круг, чтобы разогнаться и увеличить силу удара. Мавр, угадавший его намерение, также приостановил коня и дождался благоприятной минуты, а затем снова поскакал, и оба противника атаковали друг друга с таким искусством, которое вызвало невольные крики удивления даже в рядах христиан. Муса заслонился своим щитом от тяжелого копья Алонсо, между тем как легкое копье мавра ударилось о шлем рыцаря и не столько тяжестью, сколько меткостью удара покачнуло противника в седле.

Копья брошены; длинный широкий меч христианина и кривая сабля мавра блеснули в воздухе. С осторожностью и мрачным безмолвием противники повернули коней и снова ринулись друг на друга.

– Сдавайся, рыцарь! – закричал наконец гордый мавр. – Дни твои сочтены, если ты встретишь удар моей сабли. Недаром надпись на ней гласит: «Клинок правоверного – это ключ от небес и ада».

– Нечестивый язычник! – отвечал Алонсо глухим голосом, раздававшимся из-под его забрала. – Христианский рыцарь не устрашится целой армии нехристей!

Муса не ответил, лишь опустил повод на шею своего коня. Благородное животное поняло знак и полетело как вихрь, с радостным и нетерпеливым ржанием. Алонсо прикрылся щитом и с поднятым мечом встретил удар. Мавр нагнулся; испанцы вскрикнули – казалось, что он уже падал с коня, но тяжелый меч не коснулся его. Зато острие кривой мавританской сабли попало в то место, где шлем рыцаря прилегал к панцирю, и беспрепятственно вонзилось в горло христианина. Бездыханный Алонсо в то же мгновение упал с коня. Доспехи рыцаря казались неповрежденными, но кровь медленно, с бульканьем лилась из смертельной раны.

– Алла-иль-Аллах![46] – вскричал Муса, присоединившись к своим товарищам.

– Лелили! Лелили![47] – вторили мавры, а испанцы, еще не успевшие опомниться от ужаса, были вынуждены вступить в рукопашный бой со свирепыми и кишащими повсюду врагами.

Мавры намного превосходили числом, и это было ужасно. Изумленные христиане не могли понять, каким образом нехристи успели поместить и скрыть такое число воинов на столь незначительном пространстве.

И пехота, и конница теснила отряд Вильены, уже потерявший многих воинов. Пешие мавры, искавшие между латами испанцев отверстия для своего острого кинжала, с отчаянным остервенением бросались под рыцарских коней, рискуя или быть растоптанными, или пасть под ударами тяжелых мечей всадников. Мавры-наездники, избегая прямого столкновения с испанским отрядом, попеременно наносили рыцарям урон то мечами, то копьями, то нападали, то опять ретировались и с неимоверной быстротой совершали все маневры восточной кавалерии. Но движущей силой и душой своей дружины был непобедимый Муса. С быстротой, казавшейся суеверным испанцам возможной только для человека, сведущего в колдовстве, он врезался в самую середину сомкнутых рядов, которые Вильена пытался образовать вокруг себя. Муса одним решительным натиском уничтожал весь боевой порядок и легким, едва заметным лезвием своей ужасной сабли часто повергал наземь кого-нибудь из испанских рыцарей.

Вильена уже отчаялся выйти живым из этого сражения и снискать славу. К тому же его снедала грусть из-за смерти любимого брата, и в итоге маркиз решился в одиночку определить исход этой битвы. Он подал знак к отступлению, а сам, чтобы прикрыть свой отряд, приостановил коня и один, неподвижный как статуя из металла, обратился лицом к неприятелю. Хоть маркиз и не обладал очень большим ростом, однако ж считался искуснейшим и отважнейшим воином Испании, уступавшим разве что одному Фернандо дель Пульгару или Гонсало де Кордове[48]. Он имел большой опыт в использовании тяжелой рыцарской кавалерии христиан, но также понимал быстрые искусные маневры легкой мавританской кавалерии.

Одинокий и мрачный, он готовился к нападению врага подобно льву, ожидающему опасности. Между тем его отряд медленно отступал вдоль долины, звуками воинских труб подавая отчаянные сигналы и требуя подкрепления от отрядов, которые могли оказаться неподалеку.

Латы Вильены долго отражали все удары копий мавров. Один за другим нехристи на всем скаку и с занесенными саблями нападали на него, однако немногие ускользали от быстрого и цепкого взора его, немногие возвращались без наказания. Вдруг поднялось облако пыли, а посреди облака блеснула белая одежда, и Муса, минуту назад бывший на другом конце поля битвы, несся во весь опор к тому месту, где стоял испанец.

Вильена узнал своего противника, стиснул зубы и, пришпорив коня, встретил удар. Муса отклонился в сторону в то самое мгновение, когда тяжелый меч блеснул над его головою, но своей разящей саблею успел нанести рыцарю серьезную рану сзади – лезвие ее проникло через щель между латами чуть выше бедра, и кровь тотчас же полилась из раны. Храбрые рыцари заметили опасность, угрожавшую их вождю. Три воина поскакали к месту поединка и прибыли вовремя, чтобы успеть разделить маркиза и его противника.

Муса не стал сражаться с врагом, получившим подкрепление. Он поскакал через долину, собрал свою рассеянную конницу и, соединив ее в один корпус, ударил на жалкие остатки испанского отряда.

– Теперь наступает наш последний час! – вскричал благородный рыцарь Вильена с горьким отчаянием. – Друзья мои, нам осталось только положить жизнь за отечество наше и показать пример, как должны жить и умирать испанские рыцари. Да простит Господь прегрешения наши и да сократит Он наше пребывание в чистилище[49]!

Едва успел он произнести это, как неподалеку раздались звуки боевых труб, и тренированный слух рыцарей уже мог различить топот скачущих коней.

– Мы спасены! – вскричал дон Эстебан де Сусон, приподнимаясь на стременах. Но в эту минуту мавританская кавалерия уже атаковала малочисленный отряд Вильены, и Эстебан увидел перед собой темные глаза и подрагивающие от ярости губы Мусы ибн Абиль Гассана. Благородный рыцарь до этого мгновения, быть может, никогда не знал страха, но, увидев перед собой непобедимого врага, почувствовал, что сердце перестает биться.

«Сам нечистый управляет рукой Мусы, – подумал де Сусон, – но я вчера был на исповеди». Эта мысль возвратила ему обычную неустрашимость, и он поскакал на встречу с ужасной саблей мавра.

Это нападение изумило Мусу. К тому же конь мавра споткнулся на поле, усеянном телами убитых и обагренном кровью, поэтому занесенная сабля могла только ослабить удар могучей руки де Сусона. Между тем тяжелый меч рыцаря, отразив саблю, упал на чалму магометанина, проник между ее складками и был остановлен только удивительной твердостью стальных колец, защищавших ее. Этот удар опрокинул мавра на землю – он уже лежал под ногами лошади своего противника.

– Победа и святой Яго! – вскричал рыцарь. – Муса теперь…

Но его слова навсегда остались недосказанными. Кинжал упавшего мавра уже вонзился в брюхо лошади де Сусона и нанес ей смертельную рану. Лошадь повалилась, а с ней и всадник. Прошло одно мгновение, и два противника, теперь оба выпавшие из седла, уже боролись друг с другом. Еще одно мгновение, и короткий нож, торчавший за поясом мавра, проник через забрало рыцаря; клинок пронзил мозг.

Вскочить на коня, неподвижно и смирно стоявшего возле своего всадника, а затем снова появиться в самой гуще битвы – все это было минутным делом для Мусы, и все это он совершил так же быстро, как успел покончить с несчастным доном Эстебаном де Сусоном. Но после этого удача, доселе сопутствовавшая маврам, отвернулась от них.

Быстро неслись по долине блистающие доспехами всадники, спешащие на помощь христианам, а вдали, за густыми облаками пыли, виднелось королевское знамя Испании, возвещавшее, что сам Фердинанд спешил помочь своим рыцарям.

Однако ж и мавры, получившие много скрытых подкреплений, которые, казалось, по мановению волшебника выходили из недр земли, были готовы встретить нового неприятеля и сразиться с ним, внезапно и неожиданно появляясь из рощ и ущелий этой гористой пересеченной местности.

По приказу деятельного Мусы мавры отступили и, воспользовавшись благоприятной минутой, заняли такое место, с которого, защищаемые и деревьями и неровностью почвы, могли свободно пускать стрелы и метать легкие копья. Затем они выровнялись и построились в боевой порядок, против которого и сам Понсе де Леон, предводительствовавший подкреплениями, не решился предпринять атаку. Между тем как Вильена, едва могший говорить от ярости, охватившей его, умолял герцога Кадисского двинуться против неприятеля, подъехал Фердинанд, ведший запасные полки и окруженный избранными вельможами своего двора. Он переговорил с де Леоном и тотчас же отдал повеление к отступлению.

Когда мавры заметили отступление этого блестящего войска, то забыли о соблюдении строя и о воинской дисциплине, так что даже Муса уже не мог удержать их пылкости. Они ринулись на христиан, беспрестанными нападениями тревожили их и затрудняли отступление, так что эти многочисленные стычки еще на несколько часов продлили сражение.

В это самое время безрассудной храбростью отличился Фернандо дель Пульгар, прибывший вместе с герцогом Кадисским. Этот рыцарь до сих пор прославляется в песнопениях Испании.

Восседая на коне исполинского роста, и будучи сам одарен силой великана, он устремлялся в одиночку против целых толп неприятелей и взмахом огромного, обоюдоострого[50] меча повергал наземь множество нехристей. Громким голосом вызывал он Мусу на поединок, но мавр, утомленный боем и едва опомнившийся от того удара, который нанесла ему мощная рука де Сусона, отложил борьбу с этим страшным противником до будущего сражения.

Между тем как на поле битвы оставалось множество одиноких воинов, которые отстали от своих соединений, небольшой испанский отряд прокладывал себе дорогу к главной армии через одну из многочисленных рощ, занятых неприятелем. Уже покидая рощу, рыцари встретились с небольшим отрядом мавров и вступили с ними в отчаянный рукопашный бой.

Между нехристями был всадник, не принимавший участия в этой резне. Находясь в некотором отдалении, этот человек с улыбкой мрачного торжества смотрел на отчаянную схватку мавров и христиан, а затем, пользуясь общим замешательством, тихо и, как он полагал, никем не замеченный, удалился. Но ему не позволили уехать так легко. Один из испанцев обратил на него внимание и, разглядев странный и необыкновенный костюм всадника, предположил, что это один из мавританских предводителей. Альмамен – а это был он – скоро увидел перед собой занесенный меч врага, не хотевшего ни дать пощады, ни выслушать. Израильтянин, хоть и храбрый от природы, имел много причин, чтобы не сражаться с этим испанцем лицом к лицу, поэтому, видя, что слова бесполезны, пришпорил своего коня и поскакал во весь опор через равнину. Испанец, последовав за ним, настиг его, и Альмамен, охваченный отчаянием и яростью, наконец обернулся.

– Пусть же будет по-твоему, безумец! – вскричал он, скрежеща зубами, и схватился за кинжал, приготовившись к единоборству. Оно оказалось продолжительным и упорным. Испанец был искусен, а еврей, не имевший панциря и никакого оружия, кроме острого кинжала из превосходно закаленной стали, был вынужден защищаться с большой осторожностью. Наконец противники сошлись совсем близко, и Альмамен одним ловким ударом вонзил свой короткий кинжал в горло испанца, замертво повалившегося на землю.

«Теперь я в безопасности», – подумал еврей, поворачивая своего коня, как вдруг оказался настигнут теми самыми испанцами из рощи, которых он оставил позади. Рыцари, успевшие обратить в бегство своих врагов, окружили его.

– Сдайся или умри! – закричал предводитель отряда.

Альмамен оглянулся: бегство было невозможно.

– Я не враг ваш, – произнес он с досадой, бросая на землю свое оружие. – Ведите меня в ваш лагерь.

Один из всадников взял его лошадь за повод, и испанцы, продолжая свой путь, скоро догнали большую армию.

Между тем уже смеркалось. Шум и воинские клики постепенно умолкали – сражение прекратилось, а рассеянные отряды соединились под своими знаменами. При свете первой вечерней звезды в Гренаду вступило мавританское войско, несшее раненых товарищей и гордившееся одержанной победой. Вороной конь героя этого дня замыкал шествие арьергарда и исчез в густой тени под аркой ворот.