Мы возвращаемся в ту же залу, где уже видели злополучного правителя Гренады, и снова застаем его в такой же поздний час.

Боабдиль Юный не один. Его любимая невольница Амина сидит на одном из диванов и, полная тревоги за любимого повелителя, вглядывается в его задумчивое лицо. Эмир, облокотившись об изукрашенную стену возле одного из окон, рассеянно оглядывает окрестности, тонущие в синем вечернем сумраке.

Вдали послышались радостные крики простонародья, приветствовавшие триумфальное возвращение Мусы, и залпы артиллерии подтвердили известие о победе, уже долетевшее до слуха эмира.

– Да здравствует повелитель! – робко произнесла Амина. – Его войска одержали победу.

– Но без участия своего повелителя, – с горестью отвечал Боабдиль, – а во главе с его врагом и изменником. Я запутался в сетях неумолимого рока!

– О повелитель! – вскричала невольница во внезапном порыве, судорожно сжимая руки и вскакивая со своего места. – Позволь, чтобы мои смиренные уста произносили не только слова о любви к тебе!

– И какой мудрый совет ты хочешь мне дать? – спросил Боабдиль, слегка улыбнувшись. – Говори.

– Я готова повиноваться, даже если прогневаю тебя этим! – вскричала Амина с восторженным лицом. Ее щеки пылали, глаза блестели, а губы приоткрылись. – Я дочь Гренады, я возлюбленная ее монарха, поэтому хочу быть достойной и моего происхождения, и моего счастья. О Боабдиль Юный, последний потомок великого рода, стряхни с себя чары мрачных видений – это думы и сомнения, подавляющие пламя великой натуры и царственной души! Пробудись, воспрянь, лиши Гренаду ее славного Мусы – будь сам ее Мусой! Ты веришь магии и силе заклинаний? Так прикажи, чтобы слова заклинаний отчеканили на доспехах твоих, на клинке твоего меча, и перестань быть мечтателем Альгамбры – будь освободителем народа твоего!

Боабдиль обернулся и со смешанным чувством изумления и стыда устремил взоры на прелестную невольницу, стоявшую перед ним.

– Уста женщины осыпают меня упреками! – произнес он с горечью. – Это уже слишком!

– Прости меня, прости! – вскричала Амина, упав к ногам его. – Но не порицай меня за то, что я хотела видеть тебя достойным твоего великого рода и царского сана. Поверь мне! Ты был бы счастливее, у тебя на сердце стало бы легче, а надежда на лучшее усилилась бы, если бы ты сам принял командование своими войсками, если б ты собственным мечом поражал врагов. И ужасающая для неверных[51] слава эмира-героя, окрашенная цветами пламени и крови, распространилась бы от гор и до моря! О Боабдиль! Ты драгоценен для сердца моего, и я любила бы тебя, будь ты даже одним из тех бедных рыбаков, добывающих пропитание в водах Дарро. Но ты правитель, и если тебе суждено умереть, твоя смерть должна быть достойной правителя, пусть даже сердце мое разобьется, предчувствуя, что я отправляю тебя на последнюю битву!

– Ты не знаешь, что говоришь, Амина, – отвечал Боабдиль, – и не можешь знать того, что нам уготовили силы небесные, определяющие судьбу владык земных. Если я не решаюсь, если я и медлю, то не страх, а мудрость руководит мною. Грозовое облако, мрачное и медленное, должно собраться прежде, чем для него придет час разразиться громом и молниями.

– Они разразятся над твоим домом, над которым ты сам даешь время скопиться этим грозовым облакам, – произнес спокойный и строгий голос.

Боабдиль вздрогнул: в комнате появилось новое лицо. Это была женщина средних лет, отличавшаяся повелительным голосом и осанкой, облаченная в длинные пурпурные одеяния, шитые золотом и щедро осыпанные драгоценными камнями. Черные, с легкой проседью, волосы обрамляли ее величественное чело, и небольшая диадема окружала складки тюрбана.

– Матушка! – произнес Боабдиль с оттенком заносчивости. – Я не ожидал твоего прихода.

– О! И конечно же, не очень желал. Такова участь всех твоих истинных друзей, – отвечала Айша аль-Хорр – та самая «мавританская королева», прославленная и гордая, наделенная истинно благородной душой. – Но еще не так давно мое посещение было для тебя гораздо приятнее. Приятнее тогда, когда я явилась в подземелье, куда вверг тебя твой свирепый отец. Я своей рукой освободила тебя из этой мрачной тюрьмы в то время, когда казалось, что только кинжал или яд могут открыть тебе запертые двери.

– Лучше бы ты позволила твоему несчастному сыну, обреченному на бедствия, умереть в расцвете лет. Тогда все уважали его и потому стали бы оплакивать его смерть. Для меня это было бы лучше, чем влачить жизнь в беспрерывной борьбе с несчастливой звездой и неизбежным роком.

– Сын мой! – произнесла «королева», устремив на него взгляд, полный надменности и полупрезрительного сочувствия. – Делами своими определяет человек свое счастье и несчастье. Вот почему несчастливые никогда не отличались ни мужеством, ни мудростью.

– Матушка! – вскричал Боабдиль, покраснев от негодования. – Я пока еще эмир и не позволю отчитывать меня. Удались!

Айша аль-Хорр еще не успела ответить, как в залу вошел евнух и сказал Боабдилю что-то на ухо.

– Как?! – вскричал эмир с дикой радостью и даже притопнул ногой. – Он хочет прийти и посмеяться надо львом в его логове?! Увидим, что сделает этот изменник. Он явится один?

– Один, великий государь.

– Вели телохранителям собраться в соседней комнате и скажи им, чтобы они были готовы действовать по малейшему знаку. Амина, удались! Матушка…

– Сын мой! – прервала его Айша аль-Хорр с явным беспокойством. – Верно ли я угадала?.. Не храбрый ли Муса – единственная защита и единственная надежда Гренады – пришел сюда? Тот Муса, которого ты вчера несправедливо хотел заковать в цепи? В цепи! Великий Пророк! Так ли должен государь награждать своих героев? Я хочу спросить: неужели ты способен поступить так, чтобы Муса поплатился за свое доверие, которое по благородству оказывает тебе?

– Удались, женщина! – грозно вскричал Боабдиль.

– Я не уйду. Только силой можешь ты удалить меня отсюда! Твой отец был свирепее тебя, а я не страшилась даже его, избавляя тебя от смерти.

– Останься же, если хочешь, и посмотри, как правители способны карать изменников. Мансур, введи героя Гренады.

Амина уже удалилась. Боабдиль сел на один из диванов. Лицо эмира было спокойно, но бледно. Мать эмира стояла в некотором отдалении, сложив руки на груди и сохраняя угрюмый и решительный вид.

Через несколько минут вошел Муса, один, никем не сопровождаемый. Он приблизился к монарху, поприветствовал его согласно восточным обычаям и остановился перед ним с опущенным взором и с выражением почтения, которое не исключает проявлений достоинства и гордости.

– Принц! – произнес Боабдиль после минутного молчания. – Вчера я потребовал тебя к себе, а ты осмелился ослушаться моего повеления. Твои приверженцы взбунтовались в самых стенах моей Альгамбры. Они окружили крепость, в которой ты должен быль ожидать дальнейшего решения твоей судьбы. Они преградили путь моим стражникам, оскорбляли их, напали на них и обратили в бегство. Дерзнули ворваться в ту башню, над которой развевалось священное знамя твоего государя. И комендант – тот трус и изменник – выдал тебя толпе бунтовщиков. Все ли это? Нет, клянусь Пророком! Ты, мой узник по закону, осмелился выйти из темницы, чтобы возглавить мои войска. И что же? Сегодня изменник – скрытный враг – был вождем народа, противящегося воле своего повелителя. А теперь ты являешься ко мне по своей воле. Ты даже в моем дворце не страшишься гнева моего. Дерзость твоя ослепляет тебя. Но знай, изменник: ты теперь в моей власти! Эй, там!

Боабдиль встал; под дальними аркадами залы показались длинные ряды эфиопских телохранителей. Их высокие фигуры казались гигантскими в сравнении с небольшим ростом мавров. Это были бесстрастные и немые орудия своего повелителя, готовые беспрекословно исполнить самые ничтожные прихоти и самые жестокие повеления тиранства. Неподвижные, стояли они посреди залы; их серебряные панцири и длинные серьги резко выделялись на фоне смуглой кожи, а на плечах они держали огромные булавы, покрытые острыми железными гвоздями. Несколько впереди стоял их начальник. На руке его небрежно висела гибельная петля, и взоры его, казалось, ловили малейший знак властелина.

– Видишь это? – произнес Боабдиль, обратясь к своему узнику.

– Вижу. И приготовился к тому, что мог предугадать.

Мать эмира побледнела, но не произнесла ни слова. Муса продолжал:

– Повелитель правоверных! – произнес он. – Если бы я вчера утром поступил иным образом, это привело бы только к гибели твоей державы и нашего общего отечества. Проницательные Сегри подозревали, что меня собираются посадить в темницу, и удостоверились в этом. Они призвали на помощь войско, собравшееся на площади Виваррамбла, и освободили меня – все это правда. Но если бы я в эту минуту вздумал уговаривать их, то слова мои были бы как капли воды, падающие в костер. Они не смогли бы убедить тех, кто хотел осадить твой дворец и захватить тебя, быть может, для того, чтоб низвести с престола. Да, я не мог потушить огонь их ярости, но я мог заставить его двигаться в ином направлении. В ту минуту, когда страсти совсем разгорелись, я перенаправил мысли этих людей от бунта против государя к сопротивлению против нашего общего врага. Исполнив то, что предписывала мне моя обязанность, и оставшийся невредимым среди опасностей сражения, я возвращаюсь, чтоб принять смерть по повелению моего друга. Один и никем не замеченный, я явился в твой дворец, чтоб доказать повелителю Гренады, что защитник трона никогда не был изменником. Я закончил – вели телохранителям исполнить твою волю.

– Муса! – растроганно произнес Боабдиль, закрывая лицо руками. – В детстве мы были друзьями, и я сильно, очень сильно любил тебя. Теперь, может быть, я скоро увижу падение моей державы, но я готов примириться даже с этой потерей, если б я только мог знать, что ты всегда был мне верен.

– Неужели ты в самом деле сомневаешься в верности Мусы ибн Абиль Гассана? – спросил принц с удивлением и глубокой грустью. – О несчастный мой повелитель! Я полагал, что мое преступление состоит не в измене, а в том, что я слишком хорошо служу моей отчизне.

– Отчего мои подданные ненавидят меня? Отчего даже мое войско разделяет эту общую нелюбовь ко мне? – спросил Боабдиль, стараясь уйти от ответа. – Почему мой подданный пользуется такой любовью народа и войска, которой не мог получить сам государь?

– Потому что государь передал подданному руководство войсками своими, – смело ответил Муса. – Уступил то место, которое должен бы был занимать сам. О Боабдиль! – воодушевленно продолжал он. – Ты друг детства моего – того счастливого времени, когда мы еще не знали горестных дней! Я бы с радостью бросился в темные волны той реки, которая течет под окнами дворца, если бы с моим исчезновением ты занял бы мое место между воинами Гренады, направляя их своим разумом и твердой рукой. И не думай, что я говорю это только из любви, которую питал к тебе в детстве. Не думай, что я предал жизнь мою в твои руки только по причине беспрекословного, рабского повиновения, которое лживые рыцари нечестивого Фердинанда называют своей священной обязанностью. Нет, я говорю и действую только по одному побуждению – чтобы спасти веру моих предков и мою отчизну. Вот для чего я подвергал и подвергаю себя опасностям в битвах с неприятелем. Вот для чего я подчинил свою жизнь воле государя моей отчизны. Гренада может еще держаться, если монарх и народ соединятся и будут действовать общими силами. Гренада навсегда погибла, если ее сыны в этот роковой час будут в раздоре друг с другом. Если же я в самом деле преграждаю тебе, о Боабдиль, путь к согласию и союзу с твоим народом, то вели скорее накинуть на меня эту петлю и будь уверен, что единственная молитва, которую произнесут уста мои, будет посвящена последним остаткам мавританского народа и последнему государю из царственного дома мавров.

– О сын мой! Сын мой! Ты убедился, наконец? – вскричала мать эмира, тщетно пытаясь удержать слезы. Она принадлежала к тем редким женщинам, которых проявления героизма легко заставляют плакать, а обыкновенные житейские горести или сантименты – никогда.

Боабдиль приподнял голову, но тщетно пытался придать себе гордый вид. Взгляд его остановился на матери, а затем обратился на друга. Благороднейшие чувства непреодолимой силой захватили его сердце, и он бросился в объятия Мусы.

– Прости меня! – произнес эмир прерывающимся голосом. – Прости меня! Как мог я так несправедливо поступить с тобой!.. Да, – продолжал он, высвобождаясь из дружеских объятий после минутной слабости, благородной и потому простительной. – Да, принц! Твой пример хоть и заставил меня устыдиться, но в то же время воспламенил дух мой. Отныне будут в Гренаде два предводителя. А если я и сделаюсь твоим соперником, то это будет соревнование в доблести, которого ты никогда не можешь порицать. Удалитесь, телохранители!.. Мансур! Мансур! Возвести на рассвете, что я намерен днем устроить смотр войску на площади Виваррамбла. Однако ж, – и голос его дрогнул, произнося эти слова, а лицо вдруг омрачилось, – лучше погоди. Явись ко мне на рассвете и тогда получишь мое повеление.

– Зачем медлить, о сын мой? – вскричала Айша аль-Хорр. – Решись скорее. Исполни намерения царственной души твоей и…

– Оставь нас, матушка, – прервал ее Боабдиль, снова возвращаясь в состояние привычного спокойствия, граничащего с безразличием ко всему. – Ты теперь можешь быть довольна своим сыном. Оставь меня с Мусой.

Мать эмира тяжело вздохнула. В спокойствии Боабдиля было нечто такое, что пугало и леденило кровь более, нежели самые горячие порывы его гнева. Она завернулась в свое длинное покрывало, а затем медленно и неохотно удалилась из залы.

– Муса! – произнес Боабдиль, оставшись наедине с принцем и устремив задумчивый взгляд в темные глаза своего собеседника. – Помнишь ли ты, как мы в ранней юности беседовали друг с другом? Помнишь, как часто обращались наши мысли к тем священным и таинственным предметам, которым мудрецы в землях наших предков уделяют пристальное внимание и глубоко исследуют? Как часто устремлялись наши умы к астрологическим предсказаниям, к науке судеб и рискованным исследованиям мрачной будущности, скрывающей во тьме звездного неба все судьбы людей и народов? Ты должен знать, Муса, что горести и несчастья, постигшие меня уже в детстве, и та странная судьба, давшая мне еще в колыбели прозвище Несчастливый, заставили меня задуматься. Те роковые предсказания волшебников и звездочетов о бедствиях, уготованных мне в земной жизни… Ты должен знать, что все это еще более способствовало тому, чтобы направить мои интересы и пристрастить меня к исследованиям тайн. И ты сам не презирал тех важных размышлений, источников мудрости наших предков. А ведь ты, в отличие от меня, всегда был более склонен к деятельности, нежели к размышлению. И то, во что ты верил, всегда имело мало влияния на то, к чему были направлены твои устремления. Моя участь была совершенно иной: каждое событие моей жизни подтверждало предубеждения моей юности. И сейчас, когда судьба моя совершает роковой поворот, я полагаюсь не на защиту людей – нет, покровительству ангелов и других духов поручил я себя и державу мою. Только одно это примиряло меня с бездействием, с заключением в Альгамбре, даже с недовольством моих подданных. Я улыбался, когда враги окружали меня, а друзья покидали. Я улыбался, потому что, по крайней мере, был уверен: если только угадаю счастливый час, то чары духов и мечи невидимых существ защитят меня. Ты удивляешься, не понимая, к чему ведут слова мои? Выслушай меня! Позавчера в полночь… – на этих словах Боабдиль задрожал всем телом, поэтому замолчал.

Однако, справившись с собой, эмир продолжил рассказ:

– Позавчера в полночь я беседовал с покойником! Мне явился мой отец. Но он был не таков, как я его помню, – не худощавый и страшный, полный здоровой силы, могущественный властитель, обуреваемый злыми страстями. Нет, он был бледен и спокоен, как тень или привидение. И уста его, на которые Азраил[52] уже наложил свою мрачную печать, велели мне… остерегаться тебя, Муса!

Боабдиль опять замолчал и пытался прочесть в лице собеседника то впечатление, которое произвел рассказ. Но смуглое лицо Мусы не побелело от страха, и гордые черты не обнаружили ни единого следа нечистой совести. Легкая улыбка сожаления, быть может, на мгновение появилась на устах его, но и она исчезла прежде, чем юный монарх мог заметить ее.

Боабдиль продолжал:

– Именно это предостережение заставило меня отдать приказ арестовать тебя. Но оставим это и вернемся к моему приключению. Я хотел броситься к ногам привидения, но оно удалялось от меня, неподвижное и неосязаемое. Я спросил покойного, прощает ли он своего несчастного сына за бунт против отца, ведь сын уже и так достаточно наказан за это многими невзгодами в жизни. И голос снова раздался, и в залог примирения отец велел мне защищать мою державу. Я опять обратился с вопросом: «Наступил ли тот час, в который мне назначено действовать?» И привидение, уже постепенно исчезавшее в воздухе, отвечало: «Нет!» «О! – вскричал я. – Прежде чем покинешь меня, оставь мне что-нибудь в доказательство того, что твое явление не было простым сновидением. И молю тебя: дай мне знак и предупреждение, когда прекратится влияние несчастливой звезды Боабдиля и когда он может вооружиться для защиты народа и державы своей, не опасаясь сопротивления высших сил». «Тебе даны и знак, и предупреждение», – отвечало привидение. Оно исчезло. Глубокий сумрак окружил меня, и когда снова показался свет ламп в руках людей, бывших со мной, то я увидел перед собой скелет, облаченный в царственные одежды государей Гренады, и на страшной голове его красовалась золотая корона. Поднятой рукой указывал он на противоположную стену, где висел большой круг, пылавший, как огненный шар. И на нем были начертаны слова: «остерегись – не опасайся – вооружись». Стрелка быстро вертелась кругом и наконец остановилась на слове «остерегись». И с того времени до той минуты, когда я ее видел в последний раз, она еще не трогалась с места. Муса, я все рассказал тебе. Не хочешь ли побывать со мной в той волшебной комнате? Посмотрим, не наступил ли желаемый час.

– Повелитель правоверных! – отвечал Муса. – Твой рассказ ужасен и необыкновенен. Но позволь твоему другу задать один вопрос: ты был один, когда тебе явилось привидение, или волшебник Альмамен был с тобой?

– К чему этот вопрос? – произнес Боабдиль, стараясь уклониться от ответа и слегка покраснев.

– Я сомневаюсь в верности Альмамена, – отвечал Муса. – Нечестивый правитель неверных Фердинанд хитростью побеждает больше врагов, чем силой мечей. Его шпионы опаснее его воинов. Зачем это предостережение в отношении меня, если, прости меня, не для твоей же гибели? Если б я был изменник, то сам Фердинанд не смог бы подвергнуть твою державу таким ужасным опасностям, каким подвергла бы ее месть изменника, находящегося во главе твоих войск. Зачем это стремление отдалять тебя от деятельности? Храброму каждый час благоприятствует, а для нас с каждым часом увеличиваются опасности. Если мы не будем действовать теперь, то сообщение с местами, снабжающими нас хлебом и припасами, будет отрезано. А ведь голод – это такой враг, которого невозможно победить никаким мужеством. Этот дервиш Альмамен – кто он? Неизвестный чужеземец, он не из нашего народа, не мавританской крови. К тому же я застал его сегодня утром вне города, неподалеку от испанского лагеря.

– Как?! – тут же вскричал Боабдиль. – И что он говорил в свое оправдание?

– Мало, и то только намеками, стараясь прикрыть себя твоим именем.

– Моим именем?! Неужели он осмелился признаться?.. Муса, скажи, на что же он намекал?

Принц пересказал свой разговор с Альмаменом: объяснил, как волшебника задержали; рассказал, как он не принимал участия в сражении и как под конец был взят в плен испанцами.

Боабдиль выслушал с большим вниманием и успокоился.

– Это странный и страшный человек! – произнес он после недолгого молчания. – Его не удержат ни стражи, ни цепи. Я уверен, что мы скоро опять увидим его. А ты, Муса, теперь, по крайней мере, уже не должен опасаться ни подозрения живых, ни предостережения покойника. Нет, друг мой! – продолжал Боабдиль с благородной горячностью. – Я скорее соглашусь лишиться самой жизни, чем потерять доверие к такому сердцу, как твое. Пойдем посмотрим на волшебную доску. Может быть… о, как бьется мое сердце, выражая надежду, что благоприятный час уже наступил!