Теперь повествование ведет нас в лагерь христианского войска, в тот шатер, где испанский король устроил ночное совещание с некоторыми из своих приближенных военачальников и сановников. Фердинанд выступил на поле боя со всей пышностью и всеми атрибутами, более свойственными рыцарскому турниру, нежели воинскому походу, так что шатер его в свете факелов пылал пурпуром и золотом.

Король сидел у стола, заваленного планами и разными бумагами. Лицом и всей наружностью этот великий монарх и тонкий политик вполне соответствовал тому блестящему рыцарству, которое окружало его. Его черные волосы, обильно надушенные и умащенные, обрамляли длинными блестящими локонами его лоб, высокий, но уже не вполне гладкий, однако на этой спокойной поверхности физиономист, глядя на едва заметные морщины, тщетно пытался бы прочесть сокровенные и непостижимые мысли короля.

Черты лица Фердинанда отличались правильностью и величавостью. Фигуру его, крепкую и мужественную, покрывала мантия, застегнутая пряжкой лишь с одним драгоценным камнем, редкой красоты и необыкновенного блеска. На груди виднелся серебряный крест.

Спокойное величие и привычка отдавать приказы придавали ему тот важный вид, который многие из присутствовавших героев обретали благодаря высокому росту и богатырскому телосложению. Король не отличался особенной мощью, однако своим поведением сразу выделялся среди всего собрания.

По правую руку от Фердинанда сидел принц Хуан, его сын, бывший тогда в расцвете юности. По левую – знаменитый Родриго Понсе де Леон, герцог Кадисский[32].

Далее, по порядку их воинского сана, были видны: блистательный герцог Медина-Сидония[33], одинаково благородный и видом и происхождением; престарелый и глубокомысленный маркиз де Вильена, заслуживший прозвище Байярд Испанский[34]; мрачный Алонсо де Агилар[35] и, наконец, великан с живым выразительным лицом и сверкающими глазами, пылкий Фернандо дель Пульгар[36], которого называли «рыцарь военных побед».

– Вы видите, господа, – сказал король, продолжая речь, которую военачальники слушали с почтительным вниманием, – что мы скорее можем надеяться покорить город, посеяв раздоры между маврами, нежели силой нашего оружия. Стены Гренады тверды, а население еще многочисленно. И, надо признать, Муса ибн Абиль Гассан так искусно управляет всеми действиями нехристей и поддерживает в войске такую строгую дисциплину, что наша осада города грозит сильно затянуться. Не рискуя вступить с нами в решающее сражение, мавританская конница изводит нас беспрерывными нападениями на лагерь, а в узких горных ущельях наши отряды не могут бороться с их легкой кавалерией и предательскими засадами. Конечно, продолжительная осада должна наконец принудить мавров к сдаче города. Необходимо только совершенно опустошить окрестности и отрезать сообщение с приморскими городами, через которые могли бы прибыть подкрепления. Но увы! Враги наши многочисленны, и не перед одной Гренадой должно развеваться знамя Испании. В таком положении даже лев не брезгует услужливостью лисицы, и хорошо же именно теперь, господа, у нас есть в Гренаде союзник, который действует заодно с нами. Я располагаю подробными сведениями обо всем, что делается в Альгамбре: правитель нехристей все еще не предпринимает никаких решительных шагов и даже не выходит из своего дворца. Я надеюсь, что интрига, которая поселит в сердце правителя подозрение в отношении главнокомандующего Мусы, должна кончиться либо смертью этого искусного военачальника, либо беспорядками народного мятежа и междоусобной войны. Измена внутри города отворит нам ворота Гренады.

– Ваше величество, – сказал после паузы Понсе де Леон, – при вашем мудром руководстве я так же твердо уверен, что увижу наше священное знамя на Алых башнях Альгамбры, как уверен, что солнце взойдет над теми холмами. Как бы мы ни победили, хитростью или силою оружия, но мы победим. Однако мой долг напомнить вашему величеству, что мы должны действовать с большой осторожностью, дабы не впадать в эйфорию от изобретательности неприятеля и не надеяться на мнимые заговоры, выдуманные, может быть, только для того, чтобы притупить наши мечи и заставить нас бездействовать.

– Превосходно сказано, мудрый де Леон! – с жаром воскликнул Фернандо дель Пульгар. – Мне кажется, что меч – лучшее оружие против этих нехристей, которым помогает сам дьявол. Как справедлива наша старинная кастильская пословица: «Усердней проклинай, смелей их поражай!»

Король слегка улыбнулся, видя пылкость любимца всего войска, но устремил взгляд на присутствовавших в ожидании более обдуманного совета.

– Ваше величество, – сказал Вильена, – нам не следует спрашивать вас о том, кто подает вам надежду на раздоры между маврами. Однако, с полной уверенностью полагаясь на вашу мудрость, которая никогда не может обмануться, мы все-таки не должны ослаблять натиск нашей армии. Необходимо сражаться и тогда, когда мы прибегаем к интриге, и стараться покорить город силой оружия, не пренебрегая и средствами хитрости.

– Вы правильно говорите, рыцарь, – произнес Фердинанд в глубоком раздумье, – и вы сами поведете завтра сильный отряд для опустошения окрестностей Гренады. Приходите ко мне через два часа. Теперь же совещание окончено.

Рыцари встали и удалились, не забыв степенно и величаво выказать все знаки уважения и соблюсти все церемонии, которые Фердинанд ввел при своем дворе и требовал их неукоснительного соблюдения.

Лишь юный принц остался.

– Сын мой, – сказал Фердинанд, оставшись с ним наедине, – с ранних лет и задолго до восшествия на трон должны инфанты[37] испанские изучать науку управления государством. Эти рыцари – самые яркие из драгоценных камней нашей короны: но их блеск должен служить лишь для ее украшения и еще большего сияния. Ты видишь, как горячи, горды и воинственны испанские военачальники – превосходные качества, если они направлены против наших врагов. Но если бы у нас не было врагов, то эти качества могли бы принести нам много беспокойства. Клянусь святым Яго[38], я основал могущественную державу!.. Но заметь, Хуан, как я ее поддержал: наукой! Наукой! А наука столь же мало похожа на дикую силу, как этот меч на рычаг. Ты, кажется, озадачен и удивлен, сын мой, поскольку слышал, что я стараюсь покорить Гренаду, сея раздоры между маврами. Когда она будет покорена, помни, что рыцари и дворянство – такая же Гренада. Славься, Дева Мария! Благословенна ты, Пресвятая Богоматерь, бдящая над сердцами королей!

Фердинанд перекрестился с набожным усердием, а затем встал, отдернул один из занавесов шатра и громко позвал:

– Перес!

Явился угрюмый испанец средних лет.

– Перес, – спросил король, усевшись на прежнее место за столом, – явился ли тот человек, которого мы ожидали из Гренады?

– Явился, ваше величество, и с ним девушка.

– Он сдержал свое слово. Веди их сюда, – сказал король и вдруг добавил, увидев кого-то: – А! Святой отец, твои посещения всегда проливают бальзам утешения на мое сердце.

– Да хранит тебя Господь, сын мой! – ответил человек в одежде доминиканского монаха[39]. Этот посетитель неожиданно, без доклада, вошел с другой стороны палатки и с мрачной неподвижностью сел на некотором расстоянии от короля.

На несколько минут воцарилось глубокое безмолвие, и Перес не выходил из шатра, как будто в сомнении, не означает ли присутствие монаха, что королевский приказ отменяется или, по крайней мере, что исполнение надо отложить. Даже на спокойном челе Фердинанда показалась легкая тень замешательства и нерешительности, но монах прервал это молчание и произнес:

– Надеюсь, сын мой, что мое присутствие не помешает вашей беседе с нехристем, раз вы полагаете, что политическая необходимость требует от вас видеться с сынами Велиара[40]?

– О, конечно, конечно, не помешает, – тут же ответил король, а мысленно спросил себя: «Каким удивительным образом этот святой человек умудряется проникнуть во все дела и планы наши?»

Затем он громко приказал:

– Ввести человека, присланного к нам из Гренады!

Перес поклонился и вышел.

Во все это время юный принц молча сидел, откинувшись на спинку своего кресла и пребывая в апатии. В его тонких и нежных чертах выражались усталость и скука, столь мало соответствовавшие тем важным занятиям, к которым мудрый родитель хотел приучить его своими уроками. В самом деле, юный Хуан всей душой, всем сердцем предавался удовольствиям и забавам, которых требовал его возраст: воинский лагерь казался ему праздничной ярмаркой, воинский поход – веселым представлением. Двор был для него местом пира; трон – лучшим зрительским креслом.

Глаза монаха, маленькие, серого цвета, бросили мрачный и пронзительный взгляд на обоих августейших собеседников, а затем со смиренным видом уставились в пол, изучая рисунок богатых ковров, разостланных в шатре. Монах вновь поднял глаза только тогда, когда Перес вернулся и привел с собой израильтянина Альмамена и девушку, с головы до ног закутанную длинным покрывалом, которое все же не могло скрыть ни прелестных очертаний девичьей фигуры, ни того, что она дрожала от страха.

– Когда я в последний раз видел твой светлый лик, великий государь, – произнес Альмамен, – ты хотел увериться в верности и искренности твоего слуги. Ты хотел получить надежный залог и отверг переговоры со мной, если я не доставлю тебе заложника. И вот я передаю под твое царственное покровительство эту девушку – единственную дщерь моего дома. Я вручаю ее как залог моей верности и вверяю тебе жизнь, которая для меня драгоценнее моей собственной.

– Ты сдержал слово, незнакомец, – сказал король тем тихим и мелодичным голосом, которым так искусно умел прикрывать хитрость своих далекоидущих замыслов и непреклонную волю. – Девушка, порученная нашему попечению, будет помещена вместе с придворными дамами моей августейшей супруги.

– Государь! – произнес Альмамен растроганно, но с крайне серьезной интонацией. – Теперь в твоих руках жизнь и смерть существа, которое, после моих соотечественников, наиболее дорого сердцу моему. Теперь ты властен над той, с которой связаны все мои земные надежды, все мое счастье. Однако я вручаю тебе этот священный залог между мной и тобой без страха и опасения. Тебе доставил я заложницу: от тебя же получил только обещание.

– Но это обещание короля – христианина и рыцаря, – произнес Фердинанд скорее мягко, чем высокомерно. – Что может быть для монарха более священным, чем данное им слово? Но оставим это. Расскажи, что делается в осажденном городе.

– Пусть сначала девушка удалится. Тогда я буду отвечать вашему величеству, – возразил Альмамен.

Принц вскочил с места.

– Не прикажете ли проводить девушку к моей августейшей матери? – тихо произнес он, обратясь к Фердинанду.

Король улыбнулся.

– Святому отцу было бы приличнее сделать это, – отвечал он так же тихо, однако доминиканец не тронулся с места, хоть и слышал намек. Вот почему Фердинанд, бросив мимолетный взгляд на монаха, отвернулся и сказал: – Хорошо, Хуан. Перес проводит вас к королеве, но сразу же после этого возвратись – здесь необходимо твое присутствие. – Король строго посмотрел на принца, давая понять, что «сразу же» следует понимать буквально.

Между тем еврей, уже не замечавший того, что происходило вокруг, говорил с девушкой на своем языке, старался успокоить и утешить ее, но, по-видимому, не достиг в этом большого успеха, потому что и сам тяжело дышал от волнения. Бедняжка, прижавшись к груди еврея и крепко обняв его, в исступлении кричала на том же языке:

– О родитель мой! В чем я перед тобой провинилась? Зачем ты отвергаешь меня? Зачем отдаешь чужим людям? О, пожалей меня, пощади!

– Дитя мое! – возразил еврей торжественным, но мягким тоном. – Наша с тобой разлука принесет пользу всему народу нашему, и я должен принести тебя в жертву на жертвеннике веры нашей. Но успокойся и утешься, Лейла! Как ангел Господень запретил нашему предку Аврааму принести в жертву своего юного сына Исаака, так и юность твоя будет пощажена. И твои лета умножатся для славы поколений грядущих… Король испанский! – вдруг произнес еврей на испанском языке внезапно и порывисто. – Ты сам – отец, поэтому прости слабость сердца моего и сократи горесть расставания.

Принц Хуан приблизился и с почтительной любезностью хотел взять руку девушки.

– Как?! Он?! – вскричал Альмамен, и лицо его помрачилось. – О государь! Принц еще достаточно молод.

– Честь не знает различия в летах, – отвечал король. – Ступай же, Перес, проводи девушку и принца в шатер королевы.

Возраст и угрюмое лицо испанского слуги, по-видимому, успокоили Альмамена. Еврей еще раз прижал Лейлу к своему сердцу и, не приподнимая покрывала, поцеловал ее в лоб, а затем, передав свою дочь Пересу, отошел в самый дальний угол шатра и закрыл лицо руками. Король казался растроганным; доминиканец, напротив, смотрел на все происходившее с мрачным и недовольным видом.

Лейла все еще не выходила из шатра, но, наконец, как будто приободрившись, произнесла отчетливо и громко на испанском языке:

– Отец оставил меня, но Господь – мое прибежище и моя надежда. – Оттолкнув протянутую к ней руку испанского слуги, она продолжала: – Ступай. Я последую за тобой! – С этими словами Лейла твердой и величественной поступью удалилась из палатки.

– Теперь приступим к делу, – произнес король, оставшись наедине с доминиканцем и Альмаменом. – Скажи, оправдываются ли наши надежды?

– Гнев Боабдиля уже пробужден, – отвечал Альмамен. – Эмир рассержен на свое войско и на главнокомандующего, поэтому намерен не выходить из своего дворца. А сегодня утром, когда я покинул город, Муса был заключен в одну из темниц Альгамбры.

– Как?! – вскричал король, вскочив с места.

– И это плоды трудов моих, – хладнокровно продолжал еврей. – Эти руки вручат Фердинанду ключи от Гренады.

– И ты получишь достойную награду, – подхватил монарх, – а пока прими этот первый знак нашего благоволения. – Говоря это, он снял с себя золотую цепь, украшенную редкими драгоценными каменьями, и протянул руку, чтоб отдать драгоценность еврею.

Однако Альмамен не тронулся с места. Его побагровевшее лицо показало те чувства, которые он с трудом удерживал.

– Не за золото продаю я врагов моих, великий государь, – произнес он с мрачной улыбкой. – Я продаю врагов, чтоб выкупить друзей моих.

– Как грубо! – произнес Фердинанд, обидевшийся из-за отказа. – Но продолжай, говори!

– Что я могу ожидать в награду, если ранее, чем истекут две недели, отдам Гренаду в твои руки?

– Когда мы виделись с тобой в последний раз, ты упоминал о каких-то правах для евреев.

При этих словах доминиканец, выглядевший совершенно спокойным, чуть приподнял опущенный взгляд, перекрестился и снова застыл в смиренной позе.

– Я требую, – отвечал Альмамен, – чтобы ты предоставил израильскому народу право жить в городе, торговать и заниматься ремеслами, установив для евреев одинаковые с христианским населением законы и налоги.

– Как?! Одинаковые законы и налоги? О, с этим могут быть затруднения. А если мы откажем в этом?

– В таком случае наши переговоры окончены. Возвратите мне девушку – вам уже не нужен залог, которого вы требовали. Я отправлюсь обратно в город, и мы больше никогда не встретимся.

Великий Фердинанд, вопреки обычному хладнокровию, свойственному тонкому политику, не смог умерить своей гордости и высокомерия, свойственных монарху, наследовавшему державу от знаменитых предков и удачливому во всех предприятиях. Он закусил губу, возмущенный повелительным тоном незнакомца, ведущего переговоры как будто на равных.

– Ты позволяешь себе дерзить, друг мой, – сказал король, – поэтому мои слова могут стать не слишком приятными для тебя. Ты теперь в моей власти и без моего дозволения не можешь возвратиться в город.

– Разве король забыл о своем священном обещании? Разве не священное слово короля обеспечило мне свободный проход в этот лагерь и обратно? Если нарушишь свое обещание, то мавры не покорятся тебе, пока воды Дарро не станут алыми от крови героев Гренады и пока трупы жителей города не покроют долину, подобно листьям деревьев, осенью покрывающим холодную землю.

– Уж не исповедуешь ли ты сам жидовскую веру? – спросил король. – Если нет, то почему так заботишься о людях, отверженных всем светом?

– Мои предки исповедовали эту веру, великий государь. И хоть я отказался от веры иудеев, но я не отказался принимать участие в их судьбе. Так что же, государь? Ты отвергаешь или принимаешь мои предложения?

– Я принимаю их со следующими условиями: во-первых, ты должен приложить все усилия, чтобы изгнанием или смертью Мусы парализовать деятельность неприятельских войск; во-вторых, я требую, чтобы ранее, чем через две недели, ты предоставил мне вместе с властями Гренады письменный договор о сдаче и ключи от города. Исполни мои требования, и пусть я окажусь единственным из христианских монархов, решившимся на это, но я предоставлю евреям по всей Андалузии одинаковые права с испанскими жителями. А тебя награжу таким титулом, который вполне удовлетворит твое честолюбие.

Альмамен почтительно поклонился. Затем он вынул из-под плаща бумагу и положил ее на стол, за которым сидел король.

– Эта бумага, великий государь, заключает в себе условия нашего договора.

– Как, хитрец?! Ты хочешь, чтобы весь свет видел нашу королевскую подпись на договоре с людьми, подобными тебе? Устное слово короля – его нерушимое обязательство!

Еврей с непоколебимым спокойствием забрал бумагу со стола.

– Дочь мою! – произнес он. – Прикажите, ваше величество, позвать мою дочь. Мы уходим.

«Вот же упрямец, клянусь Богоматерью!» – мысленно воскликнул Фердинанд про себя, а затем громко произнес:

– Подай свою бумагу. Я посмотрю ее.

Король наскоро просмотрел текст условий, несколько мгновений размышлял и наконец взял перо, поставил подпись и возвратил договор Альмамену.

Израильтянин с восточной почтительностью трижды поцеловал бумагу и спрятал ее под своим плащом.

Фердинанд смотрел на Альмамена с пристальным вниманием. Король умел разбираться в людях, но характер этого человека удивил и поразил испанского монарха.

– И как же я могу, незнакомец, – важно произнес Фердинанд, – положиться на человека, который одному монарху не доверяет, а другого предает?

– О государь! – возразил Альмамен. – Если ты полагаешь, что заключить этот договор меня заставили личные выгоды, то тебе стоит только удовлетворить мое корыстолюбие. И знание природы человеческой подскажет тебе, что ты приобрел верного и покорного раба. Если же, напротив, ты думаешь, что я проявил чувства куда более возвышенные, и если ты заметил, что я в лучшую сторону отличаюсь от предателя, прельстившегося низкими выгодами, то не должен ли ты радоваться, что судьба послала тебе человека, разум и дарования которого могут послужить достижению твоих целей? Если я и обманываю другого, то делаю это потому, что он – мой смертельный враг. И ты, повелевающий войсками, разве ты не прибегаешь к хитрости и не обманываешь врагов своих? А я имею более причин, нежели ты, ненавидеть повелителя мавров и считать его моим врагом. И, обманывая моего врага, неужели я не могу быть полезным моему другу? Если же я, одинокий и чуждый среди мавров, в состоянии повелевать тайнами двора и уничтожать всю пользу от советов, получаемых эмиром от военачальников и сановников, то не значит ли это, что я – тот, из кого мудрый государь всегда может сделать искусного и преданного слугу?

– Ты умеешь хитрить в разговорах, друг мой, – сказал Фердинанд с ласковой улыбкою. – А теперь ступай с миром. Наша нынешняя беседа окончена. Перес!

Слуга явился.

– Ты оставил девушку у королевы?

– Приказание вашего величества исполнено.

– Проводи этого незнакомца. Он отправится из лагеря с той же охраной, с которой прибыл к нам. – Король повернулся к еврею. – Прощай!.. Однако ж погоди. Ты уверен, что Муса ибн Абиль Гассан находится в темнице Альгамбры?

– Уверен.

– Да благословит тебя Богоматерь!

* * *

– Ты слышал наш разговор, отец Томас? – произнес король с каким-то смущением, как только еврей удалился.

– Слышал, сын мой.

– И наверное, кровь в твоих жилах застыла от ужаса?

– Только в тот момент, когда ты, сын мой, подписывал бумагу. Мне в то мгновение показалось, будто я вижу раздвоенное копыто дьявола-искусителя, который предлагает тебе договор о продаже души.

– Полно, отец мой! Искуситель оказался бы поумнее и, наверное, не поверил бы обещанию, которое никакие чернила и никакая бумага не могут сделать выполнимым, если только не будет на то разрешения церкви. Ты понимаешь меня?

– Понимаю, сын мой. Я знаю, что ты отличаешься благочестием и дальновидностью.

– Ты правильно говорил, – продолжал король в раздумье, – что эти ненавистные жиды обретают силу посредством своих несметных сокровищ. Они требуют одинаковых прав с христианами – эти дерзкие богохульники!

– Сын мой! – произнес доминиканец торжественным тоном, встав и приблизившись к королю. – Господь, благословивший твой меч и твои мудрые советы, потребует от тебя отчета об использовании той власти, которую даровал тебе. Неужели не должно быть различий между Его учениками и Его врагами, а также между Его последователями и теми, кто распял Его?

– Отец мой! – отвечал король с мрачной улыбкой, положив одну руку на плечо монаха. – Даже если бы церковь безмолвствовала в этом деле, то одна политика уже говорит слишком громко. Жиды требуют одинаковых прав с христианами! Но если рабы требуют равенства со своими хозяевами, то в этом всегда кроется измена и правосудие должно немедленно обнажить свой меч. Эти проклятые барышники требуют равенства! О Пресвятая Дева! Да они скоро скупили бы все наши королевства!

Доминиканец пристально посмотрел на короля.

– Я уверен в тебе, сын мой, – сказал он тихим голосом и удалился из шатра.