Был вечер накануне того рокового дня, когда Гренада должна была покориться испанцам, а в подземелье Альмамена сидели три еврея преклонных лет.

– Верный и возлюбленный Химен! – произнес один из них. Эти слова прозвучали из уст богатого и всем известного ростовщика с умильными маслеными глазками, которые, однако ж, не могли скрыть какой-то злобы и хитрости, запечатленных на низком лбу и в вечно поджатых губах. Даже тучность тела не отнимала у этого еврея гибкости и изворотливости, свойственной его племени. – Верный и возлюбленный Химен, – повторил он, – поистине ты оказал нам большую услугу, предоставив твоим братьям это тайное убежище. Здесь язычникам никогда нас не найти. Заледеневшая от страха кровь стала снова согреваться в моих жилах, поэтому я чувствую голод и жажду.

– Кушай, Исаак, кушай. Вон то блюдо нарочно приготовлено для тебя. Кушай, сколько душе твоей угодно, – отвечал Химен. – И ты, Илия, не хочешь ли сесть поближе к столу? Вот старое и вкусное вино, оно оживит тебя.

– Пепел и иссоп, иссоп и пепел[111] – вот моя пища, вот мое питие! – отвечал Илия в горестном исступлении. – Дом мой разорен, кладовые мои сожжены, золото мое растоплено. Я разорился, я погибший человек!

– Э, полно притворяться, – сказал Химен, устремив на него взгляд, в котором светилась какая-то злобная радость. Годы и горести до такой степени исказили злобой даже чувство сострадания, обитавшее в сердце этого старика, что он, выражая участие, не мог удержаться от мысленной улыбки и не порадоваться тем горестям, которые сам уменьшал, и той слабости, которой сам покровительствовал. – Хватит, Илия! В приморских городах у тебя осталось еще столько сокровищ, что ты можешь купить половину Гренады.

– Разве назареи не завладеют ими?! – вскричал Илия. – О, я уже вижу все в когтях их!

– Неужели? И почему ты так думаешь? – спросил Химен и искренне забеспокоился, ведь дело касалось и его самого.

– Выслушай меня! Воспользовавшись перемирием, я вчера отправился в стан назареев и видел их короля. Лишь только услышал он мое имя и узнал о моей религии, как лицо его запылало гневом и яростью. «Сын Велиара! – завопил он. – Разве твой мерзкий собрат, волшебник Альмамен, еще мало оскорбил достоинство испанского престола? По его милости не будет вам никакой пощады. Помедли здесь еще минуту, и мы сожжем тебя на костре инквизиции, а пепел развеем по ветру! Ступай и исчисли свое нечестивое имущество: мы обложим его справедливым налогом, и горе тебе, если ты хоть одну медную монету утаишь от наших сборщиков!» Вот что я слышал, любезный Химен. И я возвратился сюда, но не в дом мой, а в его развалины. Горе мне!

– И всем этим обязаны мы Альмамену, этому еврею-лицемеру! – кричал Исаак, с аппетитом поедая кушанье, стоявшее перед ним.

– О, я желал бы вонзить этот нож в его нечестивое горло! – произнес Илия, схватясь длинными высохшими пальцами за свой кинжал.

– Желание твое не исполнится, – возразил Химен, – он уже не возвратится в Гренаду. Черви и хищные птицы давно разделили между собою труп его. – Старик немного помолчал и добавил вполголоса, с отвратительной улыбкой: – А дом и золото его достались старому бездетному Химену.

– Какая мрачная и страшная пещера! – сказал Исаак, осушив одним разом огромный кубок крепкого вина. – Здесь аэндорская волшебница[112] могла бы вызывать своих мертвецов. А та дверь – куда она ведет?

– В подземные ходы, в которых, сколько мне известно, не бывал никто, кроме моего господина, – отвечал Химен. – Я слышал, что они простираются до самой Альгамбры. Подвинься к нам, достойный Илия! Ты дрожишь от холода – выпей этого вина.

– Тише! – произнес Илия, трепеща всем телом. – Преследователи наши узнали о нашем убежище – я слышу шум шагов.

Едва успел он выговорить это, как дверь, на которую указывал Исаак, отворилась. Из подземелья вошел Альмамен.

Если б, в самом деле, по мановению какой-нибудь новой волшебницы, явился мертвец, то это не могло бы так поразить и испугать почтенную троицу. Илия схватился за кинжал и отступил в самый отдаленный угол подземелья. Исаак выронил кубок, который только что хотел опорожнить, и опустился на колени. Один лишь Химен, побледнев (если это только было возможно для его безжизненного лица), еще сохранял присутствие духа и бормотал себе под нос:

– Он жив. Значит, эти сокровища еще не мои. Да будь он проклят!

Альмамен продолжал свое шествие подобно человеку, бродящему во сне, и, по-видимому, не замечал тех странных гостей, которые оказались в его заповедном убежище.

Химен встал, осторожно отворил дверь, ведшую в верхние покои, и сделал своим товарищам знак, чтобы они воспользовались этим выходом. Но лишь только Исаак – первый, хотевший последовать знаку, – ползком двинулся с места, как Альмамен тут устремил на этого еврея свои страшные взоры и, как будто вдруг очнувшись, вскричал:

– Изменник! Кого допустил ты в тайное подземелье твоего господина? Запри дверь – эти люди должны умереть!

– Могущественный господин! – спокойно произнес Химен. – Неужели твой слуга виновен в том, что поверил слухам о твоей смерти? Эти люди исповедуют нашу святую веру, и я спас их от нечестивой обезумевшей черни. Ни в одном месте, кроме этого, не могли они спастись от ярости мавров.

– Точно ли вы евреи? – спросил Альмамен. – Да, я теперь узнаю вас. И как вас не узнать, торгашей и барышников! О, вы, без сомнения, истинные евреи! Удалитесь отсюда, удалитесь! Оставьте меня!

Все трое вышли, не ожидая вторичного дозволения или приказания, но Илия, оставляя пещеру, злобно посмотрел на Альмамена, снова погрузившегося в глубокое раздумье, и взгляд Илии был переполнен гневом и жаждой мщения. Альмамен остался один.

Не прошло четверти часа, и Химен снова возвратился в подземелье, но уже не застал в нем господина своего.

* * *

На улицы Гренады опустилась тень ночи, но не принесла спокойствия. Простые жители города взволновались. Они впали в отчаяние и ярость при мысли, что завтра должны будут покориться ненавистным христианам. На всех улицах виднелись многочисленные толпы, более двадцати тысяч народу бродило по городу.

Однако не только толпа бушевала в ту ночь. Один из тех жутких ветров, внезапно подымающихся со снежных вершин Сьерра-Невады, породил бурю, свистел в извилистых улицах и завывал в кронах деревьев, сильно раскачивая ветви. Казалось, будто природа, сочувствуя людям, хотела еще более усилить бурю народную. Изнуренные голодом мавры, размахивая оружием и факелами, казались во тьме ночи не людьми, а гулями и призраками. И по-видимому, они бродили без цели, лишь для того, чтобы отвлечься от мрачных мыслей или излить свое негодование.

Наконец рассеянные толпы соединились и остановились на широкой площади Виваррамбла. Не предпринимая никаких решительных действий, все, однако ж, полагали, что должны что-нибудь сделать для Гренады. И эти люди были хорошо вооружены, то есть имели все необходимое мавританским воинам – им недоставало только предводителя. Ни одному из знатных мавров, ни одному сановнику или военачальнику не приходила в голову отчаянная мысль нарушить перемирие, заключенное с Фердинандом. Это было возмущение чисто народное – безумие толпы, но тем не менее страшное. Это была толпа восточных людей, имевших мечи и копья, щиты и латы, толпа, чьей волей часто воздвигались и разрушались обширные царства в Африке и в Азии.

На той славной площади, где происходили игры и турниры благородных аравийских и африканских воинов, – там, где в течение многих веков правители устраивали смотры преданным и победоносным войскам своим, – именно там собрались эти отчаянные люди. Сильный ветер раздувал их зажженные факелы, и багровый блеск пламени боролся с сумраком бурной ночи.

– Возьмем приступом Альгамбру! – вскричал кто-то из толпы. – Захватим Боабдиля и заставим его быть нашим предводителем. Мы нападем на неверных, которые так возгордились своей победой, что не ожидают от нас удара!

– Алла-иль-Аллах! Ключи и полумесяц! – кричал народ.

Крики умолкли, а на краю площади раздался голос, некогда всем известный, некогда всех приводивший в трепет.

Мавры узнали его. В изумлении и ужасе они устремили свои взгляды к тому мету, где он прозвучал. На камне, с которого глашатаи обыкновенно объявляли повеления эмира, показалась фигура волшебника Альмамена, давно считавшегося умершим.

– Мавры и жители Гренады! – произнес он торжественным, но глухим голосом. – Я все еще с вами. Ваш государь и ваши герои покинули вас, но я до конца пребуду в ваших рядах! Не думайте взять Альгамбру приступом: крепость неприступна, а стражи верны эмиру. Вы только потеряете ночь, а с рассветом завтрашнего дня на вас нападет войско неверных. Двинемся лучше к воротам, выступим в поле и сразу ринемся на врага! – С этими словами он обнажил свой меч. Свет факелов озарил блестящую сталь, и мавры с фанатическим благоговением преклонили головы.

Волшебник соскочил с камня и бросился в средину толпы. Тогда площадь огласилась радостными криками еще раз. Чернь нашла предводителя, воплощавшего те чувства, которые воодушевляли ее. Все построились в боевой порядок и двинулись по узким извилистым улицам.

И эта армия мусульман, увеличенная группами разбойников и мародеров (преступниками и городскими отбросами), была уже близка к тем воротам, через которые гренадцы обыкновенно выступали в поход. И если бы мавры прошли через те ворота и напали на христиан, погруженных в спокойный и даже беспечный сон, может быть, эта сильная рать, составленная из двадцати тысяч отчаянных людей, спасла бы Гренаду. Возможно, тогда до сих пор существовало бы в Испании единственное восточное государство, населенное мусульманами. Но несчастливая звезда Боабдиля одержала верх. Он уже знал о народном возмущении.

К тому же именно в это время Альгамбру посетили два старика из нижней части города. Они хотели увидеть государя и были допущены к нему, а состоявшаяся беседа оказала на Боабдиля мгновенный эффект.

Боабдиль видел в народном возмущении не шанс на спасение Гренады, а только предлог, которым христианский король мог бы воспользоваться, чтобы нарушить условия капитуляции: разорить город и истребить жителей. Эмир стремился позаботиться о своих неразумных подданных, а также сохранить свою честь правителя. Ее правила предписывали ему соблюдать перемирие, подтвержденное торжественной клятвой.

Боабдиль оказался вынужден опять сесть на своего боевого коня и вместе с телохранителями выехать из Альгамбры, а тем двум старикам, сообщившим важные известия, приказал идти следом.

Звуки труб, конский топот и голоса глашатаев достигли ушей народа, продолжавшего свое воинственное шествие. Прошла еще минута, и юный монарх был уже посреди этой самовольно собравшейся армии.

– Какое безумство обуяло вас, о подданные мои?! – вскричал Боабдиль, остановившись среди толп. – Куда хотите вы идти?

– Против неверных! Против готов! – кричали тысячи голосов. – Веди нас! Волшебник воскрес и пойдет по правую руку от тебя!

– Увы! – произнес юный эмир. – Вы намерены идти против правителя неверных? Вспомните, что наши заложники в его руках. Вспомните, что ему не нужно будет другого, лучшего предлога, чтобы разорить Гренаду и истребить вас и детей ваших. Мы сдались и заключили такой выгодный договор, которого еще никогда не заключал враг с врагом. И жизни, и свобода вероисповедания, и имущество ваше – все спасено. Да, все спасено, кроме престола Боабдиля. Я один пострадал. Но да исполнится воля неумолимого рока! Моя несчастливая звезда навлекла на вас эти бедствия. Без меня вы можете снова воспрянуть, снова сделаться самостоятельным народом. Покоритесь неумолимой воле судьбы сегодня, и тогда завтра вы сможете претендовать на самые большие награды ее. Поддаться – еще не значит быть покоренными. А если сразиться с неверными теперь, то, может, вы и победите. Но что принесет вам ваша победа? Только новую, более ужасную войну и новое бессмысленное кровопролитие. Если же вы будете побеждены, то вас ожидает не тот почетный мир, который мы заключили, а неизбежное истребление! Поверьте государю вашему и в последний раз послушайтесь его совета.

Слова Боабдиля тронули чернь. Она умолкла и наполовину согласилась.

Среди общего безмолвия все взоры устремились на волшебника, но Альмамен не устрашился этого вызова. Не заботясь о судьбе мавров, он думал только об исполнении своей мести и был готов на всякое предприятие, которое могло обагрить землю кровью христиан. Он предстал перед владетелем Гренады.

– Повелитель правоверных! – вскричал он. – Взгляни на твоего друга, на твоего пророка! Я предвещаю тебе победу!

– Умолкни! – прервал Боабдиль. – Ты слишком долго дурачил и обманывал нас!.. Мавры! Знаете ли вы этого ложного дервиша? Он не мусульманской веры. Он – еврейский пес и готов продать вас врагам вашим. Убейте его!

– Ха! – вскричал Альмамен. – Кто мой обвинитель?

– Твой слуга – вот он!

В эту минуту телохранители эмира подняли факелы, и багровый свет озарил бледные и мертвенные черты Химена.

– Светило вселенной! Здесь есть и другие евреи, которые его знают, – произнес предатель.

– Неужели вы позволите еврею быть вашим предводителем, о народ правоверный? – вскричал Боабдиль.

Чернь пришла в замешательство и была сбита с толку. Альмамен чувствовал, что его последний час уже настал. Безмолвный, стоял еврей, нахмурив лоб и сложив руки на груди.

– Нет ли здесь кого-нибудь из народа Моисеева? – вскричал Боабдиль, развивая свой успех. – Если есть, пусть приблизится и скажет то, что знает.

Не из толпы, а из свиты правителя Гренады выступил всем известный израильтянин.

– Мы отрекаемся от этого злодея и обманщика, – произнес Илия, кланяясь до земли, – но он был нашей веры.

– Говори, ложный дервиш! Или у тебя язык отнялся? – кричал Боабдиль.

– Да поразит тебя молния, глупец и безумец! – в ярости вскричал Альмамен. – Не все ли равно, с чьей помощью ты восстановил бы свою державу? Да, тот, который сидел на собраниях твоих советников, предводительствовал твоими войсками, принадлежит к народу Иисуса Навина[113] и пророка Самуила. Бог войны – это Бог Альмамена!

Трепет негодования пробежал по бесчисленным рядам мавров, но взгляд, вид и голос этого еврея – все устрашало их, и никто не осмелился поднять оружия своего. Альмамен мог бы невредимым пройти между ними, мог бы скрыться в чужих краях, унося с собой свои жгучие страсти и мучительные горести. Но он уже не заботился о сохранении своей жизни и только желал поглумиться над теми, кого так долго обманывал, и затем умереть. Он молча окинул взглядом всех вокруг, а затем разразился язвительным и презрительным хохотом, подобным тому, который в преисподней грешник может услышать из уст дьявола.

– Да, таков был я! – вскричал он. – Я был вашим идолом, был вашим повелителем, а теперь могу быть вашей жертвой. Но, даже умирая, я останусь победителем. Христиан и мусульман я одинаково считаю врагами своими. Тех и других я готов низвергнуть в прах. Но христиане хитрее вас: они прельщали меня ласковыми словами, и я продал бы вас им. Однако христиане еще и злее вас, поэтому обманули меня. Тогда я захотел низринуть их, чтобы продолжать обманывать вас и управлять теми марионетками, которых вы называете своими вождями. Но увы. Народ Израиля, мои соплеменники, ради которых я мучился, трудился и грешил, – те, для кого я пожертвовал спокойствием и счастьем жизни, не пощадив даже мою единственную дочь, – они предали меня в ваши руки. Проклятие, издревле лежащее на них, да останется на них отныне и до скончания веков! Да будет так! Теперь тайна открылась: дервиш Альмамен – сын еврея Исашара!

Он говорил бы, может быть, и дольше, но речь его была прервана. Чернь с дикими воплями бросилась на угрюмого фанатика. Шесть мечей уже вонзились в него, а он все еще стоял. Наконец вонзился седьмой, и бездыханный труп Альмамена повалился на землю. Толпа топтала его ногами, швыряла, терзала и раздирала на части. Не прошло двух минут, как на изуродованном окровавленном теле не осталось и следа от образа человеческого.

Одной жертвы было достаточно, чтобы укротить ярость толпы. Подобно диким зверям, утолившим свой голод, мавры окружили своего государя, побледневшего и напуганного той яростью и свирепостью, которые сам же и пробудил в своих подданных. Боабдиль тщетно порывался остановить их скорую расправу, а когда она совершилась, произнес несколько увещаний и упреков, повернул коня и возвратился в свой дворец.

Толпа вскоре разошлась, но не по домам. Преступление Альмамена снова пробудило ненависть ко всему народу израильскому. Половина толпы бросилась в ту часть города, где жили евреи, и подожгла их жилища. Другая часть толпы поспешила к одинокому дому Альмамена.

Оставив эмира, Химен, не предвидевший такого проявления народной ярости, поспешил в тот дом, который наконец мог назвать своей собственностью. Старик только что добрался до кладовых своего погибшего господина, только успел усладить свои взоры взглядом на слитки золота и драгоценные камни, только успел в восторге и упоении произнести: «И все это мое!» – как вдруг возле дома раздались крики разъяренной толпы и окна озарились блеском факелов.

Тщетно Химен пытался кричать:

– Я тот человек, который выдал вам еврея-обманщика!

Сильный ветер продолжавшейся бури заглушал и относил в сторону эти крики, так что они не достигали ушей мавров. Химен, задыхаясь от дыма и пламени, которые скоро выгнали его из кладовых, не осмелился показаться на глаза яростной черни. Скряга нагрузил на себя драгоценнейшее имущество, спустился по лестнице и направился к тайному подземелью, как вдруг пол, уже прогоревший, затрещал и обрушился под ногами. Огненная река, распространявшаяся с необыкновенной быстротой по всему зданию, заставила умолкнуть отчаянные крики, которые еще некоторое времени раздавались среди рева пожара.

Таковы были главные события ночи, предшествовавшей занятию Гренады испанцами.