Над Гренадой занималась заря. Народ давно разошелся по домам, и глубокая тишина царствовала на улицах. Лишь в домах, накануне подожженных яростной толпой, изредка раздавался или грохот от падения разрушающейся кровли, или треск ароматно тлеющих досок сандалового дерева, из которого в этих краях строились летние беседки.

К счастью, дома Гренады стояли далеко друг от друга, разделенные обширными садами, и пламя не могло распространиться по всему городу. Однако жители так мало заботились о последствиях пожара, что никто не думал не только гасить, но даже наблюдать за направлением пламени.

Только изредка показывались злосчастные фигуры в еврейской одежде, сидевшие над развалинами своих домов, подобно душам, бдящим, по мнению Платона, над могилами, в которых тлеют их тела.

Небо все больше светлело. Тучи и облака, покрывавшие ночной небосклон, редели. На востоке поднималось солнце, спокойное и лучезарное, а первые лучи его уже отражались в шумящих волнах рек Хениль и Дарро.

На балконе, с которого открывалась великолепная панорама города, стоял последний из мавританских государей. Он пытался вспомнить все подходящие к случаю уроки философии, которую так усердно изучал.

– Чем мы, правители, – рассуждал задумчивый эмир, – лучше других людей, если хотим наполнить своими именами летописи мира? По всей вселенной раздастся гром падения моего трона, и отголосок этого грома будет звучать для поколений еще не рожденных людей, в веках грядущих. Но чего лишаюсь я? Ничего такого, что было бы необходимо для моего счастья, для моего спокойствия. Ничего, кроме отравленного горечью колодца в пустыне моей жизни! Разве буду я менее наслаждаться видом неба и земли, мыслями и действиями? Разве лишусь я возможности удовлетворять насущные потребности – вкушать пищу и спокойно спать, что доступно всякому человеку, и даже бедняку? Самый жестокий удар судьбы – тот, что я, эмир, теперь должен опуститься на ступень ниже и сравняться с вождями и принцами. Но я буду равен достойнейшим из них – тем, кем восхищается чернь и завидует их участи. Ободрись же, о сердце мое! В будущем появится еще множество поводов для глубокой печали или для великой радости, которые ломают монотонность существования.

Он приподнял голову, взглянув на высокие и тонкие башни, возвышавшиеся в отдалении. Это были башни опустевшего дворца Мусы ибн Абиль Гассана.

– Ты тогда верно сказал, – продолжал задумчивый монарх. – Ты верно сказал, о храбрый друг мой, что незачем сожалеть о судьбе Боабдиля. Но судьба Боабдиля хороша не потому, что он властен прервать свою жизнь. Нет, душа человека способна возвыситься над его несчастьями, и есть какое-то особенное величие в той жизни, которая перешагивает через руины, преграждающие ей путь.

Он вдруг отвернулся, и смертная бледность покрыла его щеки. Боабдиль заметил приготовления к отъезду и услышал конский топот, раздававшийся в многочисленных дворах Альгамбры, – час, назначенный для сдачи крепости, уже наступил. В эту минуту все утешительное влияние философии исчезло: он громко застонал и возвратился в свои покои в то самое время, когда туда вошли визирь и начальник телохранителей.

Престарелый визирь хотел что-то сказать, но уста его не могли вымолвить ни слова.

– Итак, нам пора отправляться, – спокойно произнес Боабдиль, – да исполнится воля судьбы! Сдай дворец и крепость, а затем приезжай уже не к государю – к другу твоему, в его новое жилище.

Не дожидаясь ответа, он поспешил к дверям, спустился по лестнице и сел на коня. С малочисленной и печальной свитой выехал Боабдиль в те ворота, которые еще и сейчас видны в почерневшей и полуразрушенной башне, покрытой зеленью виноградников[114]. Далее начинались сады, теперь принадлежащие монастырям победившей веры[115], и среди них мавританский государь продолжал свой уединенный и печальный путь.

Лишь только Боабдиль въехал на возвышенность, с которой хорошо просматривались окрестности, как вдруг его внимание привлек блеск оружия и доспехов. В стройном порядке и сохраняя полное молчание, к возвышенности приближался испанский отряд, которому следовало занять дворец.

Впереди этого отряда ехал на белом коне епископ Авильский, сопровождаемый многочисленной свитой босоногих монахов. Они остановились, когда Боабдиль поравнялся с ними, и гордый епископ приветствовал его с видом человека, обращающегося к нехристю и нижестоящему. Руководимый чувством собственного достоинства, которое свойственно великим людям и еще более свойственно падшим, Боабдиль оскорбился, но не думал мстить прелату за его надменность.

– Поезжай, христианин, – мягко сказал он. – Врата Альгамбры открыты. Аллах даровал твоему королю дворец и город. Да восполнятся добродетелями этого короля все промахи Боабдиля! – Сказав это и не дождавшись ответа, Боабдиль поехал дальше и уже не смотрел ни направо, ни налево. Испанцы между тем продолжали свой путь к городу.

* * *

Солнце уже высоко поднялось над горами, когда с небольшого возвышения Боабдиль и его свита увидели всю испанскую рать. В то же мгновение громче топота скачущих коней, звонче лязга оружия раздалось ясное и торжественное пение «Тебя, Бога, хвалим»[116], предшествовавшее водружению гордых, победоносных знамен.

Боабдиль, ехавший в глубоком молчании, вдруг услышал вздохи и восклицания своих спутников. Он обернулся, чтобы ободрить или укорить свою свиту, но удивленным взорам его предстал испанский серебряный крест, красовавшийся на главной башне дворца Альгамбры, озаренного золотыми лучами солнца. Альгамбра была уже во власти неприятеля, а возле этого символа священной войны гордо и весело развевалось знамя святого Яго, покровителя испанского рыцарства.

Юный монарх увидел это, и слова, приготовленные для спутников, застряли у него в горле. Он поскакал во весь опор, желая поскорее отделаться от неприятного церемониала, вскоре предстоявшего, а придержал коня только тогда, когда уже был на расстоянии одного полета стрелы от первых рядов испанской армии.

Никогда христианская рать не представляла зрелища более блестящего, более поразительного. Все пространство, которое только мог охватить взор, было покрыто величественными и блестящими рядами этой многочисленной армии. Всюду виднелось оружие, всюду развевались развернутые знамена с гербами, озаренные лучезарным солнцем. И между этими рядами журчал, искрился и танцевал серебристый и веселый Хениль, не заботясь о том, кто из смертных, на короткое время своей земной жизни, будет владеть его берегами, цветущими рядом с вечным течением.

Возле небольшой мечети виднелось избранное общество. Посреди многочисленных прелатов, грандов и принцев двора, способного соперничать с двором Карла Великого, возвышалась на троне царственная фигура Фердинанда, а по правую руку его сидела его венценосная супруга, окруженная знатными дамами Испании. Яркие ткани их одежды и драгоценные каменья, которыми она была осыпана, умеряли суровый блеск оперенных шлемов и стальных доспехов.

Боабдиль остановился в виду царственной четы и старался хотя бы внешне успокоиться, чтобы, насколько возможно, скрыть обуревавшие его чувства. Несколько опередив свою малочисленную свиту, он с величием, достойным венценосца, предстал перед своим гордым победителем.

Трепет изумления и сочувствия потряс все христианское собрание – и мужчин, и женщин. С удивлением смотрели рыцари и дамы на царственное лицо мавританского монарха, на его золотистые волосы и ту приятную, выразительную красоту, которой юность придавала какую-то трогательность. Правитель мавров и нехристь оказался вовсе не ужасен!

Фердинанд и Изабелла оставили свои места, чтобы встретить своего бывшего соперника и нового подданного, а когда Боабдиль спешился, Фердинанд положил руку ему на плечо и произнес:

– Принц и новый брат мой! Забудь свои горести, и да утешит тебя наша дружба в бедствиях, против которых ты боролся как монарх и герой. Но, воюя с людьми, ты наконец должен был покориться Богу!

Боабдиль не хотел мстить королю за горькую, но неумышленную насмешку, заключавшуюся в этих словах. Бывший правитель Гренады опустил голову и с минуту оставался безмолвным, а затем подал знак своей свите. Четверо из сановников, сопровождавших Боабдиля, приблизились, преклонили колена перед Фердинандом и на серебряном щите поднесли ему ключи от города.

– О государь! – произнес Боабдиль. – Прими ключи последнего из городов, противившихся испанскому оружию. Владычество мусульман кончилось. Гренада и ее жители – в твоей власти, но, покоряясь твоему мужеству, они еще надеются на твое милосердие.

– И они поступают благоразумно, – ответил король, – мы не нарушим наших обещаний. Но так как мы уже знаем вежливость и любезность мавританских кавалеров, то не нам, а более нежным рукам должны быть вручены ключи Гренады.

Сказав это, Фердинанд подал ключи Изабелле, которая повернулась к Боабдилю, желая произнести несколько ласковых и утешительных слов. Но, несмотря на то что она была королева и обладала героическим характером, чувства ее оказались настолько потрясены, а ее сострадательное сердце было в таком волнении, что слова замерли на устах Изабеллы. Когда она взглянула в спокойное, но бледное лицо побежденного монарха, то уже не могла удержать слез, которые ручьями лились из глаз ее. Легкий румянец окрасил черты Боабдиля. Произошло минутное замешательство, воцарилось молчание, но мавр наконец прервал его.

– Прекрасная королева! – произнес он печально, но с величественным достоинством. – Ты можешь видеть чувства того сердца, которое ты тронула и покорила своим великодушным участием. Это новая и не менее славная победа твоя. Но я задерживаю вас, и мое присутствие помрачает торжество ваше. Позвольте мне удалиться.

– Не намекнуть ли нам на благодатную возможность обращения в христианство? – тихо спросила сквозь слезы набожная королева, обращаясь к своему венценосному супругу.

– Не теперь, не теперь, клянусь святым Яго, – поспешно возразил таким же тихим голосом Фердинанд, желавший поскорее прекратить тягостную беседу, и громко добавил: – Ступай, брат мой, и да сопутствует тебе счастье! Забудь прошедшее.

Горькая улыбка мелькнула на устах Боабдиля. С глубоким безмолвным почтением поклонился он царственной чете, сел на коня, а затем поехал тихо и медленно мимо бесчисленных рядов войска. Он скоро оставил их позади и стал подниматься той дорогой, которая вела через Альпухарры в новые владения его.

Лишь только деревья скрыли мавританских всадников из виду короля, Фердинанд тотчас же отдал повеление, и войско двинулось к городу. Звуки воинских труб и литавр огласили тогда леса и чащи, горестным отголоском отзываясь в ушах мавров.

Быстро следовал Боабдиль своей дорогой, но наконец утомленный конь его остановился в небольшой деревне. Там ждали мать и невольницы – в том числе верная Амина, – которые покинули Гренаду еще раньше, чем правитель. Соединившись с ними, Боабдиль немедленно отправился далее.

Уже поднимались они на то возвышение, которое можно назвать входом в Альпы. И с этой вершины во всем блеске представились взорам путешественников очаровательная долина, величественная река, а также башни и минареты Гренады, облитые ярким сиянием лучезарного солнца. Путешественники внезапно и невольно остановились: все взоры устремились к тем драгоценным местам. Гордый стыд побежденных, сладостные воспоминания о домашнем крове, о детстве, об отчизне наполняли все сердца, выражались во всех взорах.

Вдруг раздался отдаленный победный гром артиллерии. Над долинами, над горами, над прозрачными водами рек разнесся этот продолжительный гул. Изгнанники вскрикнули. Это последнее событие уязвило злосчастного монарха, этот удар проник в сердце, которое Боабдиль тщетно хотел облечь в броню восточной гордости и стоической философии. Слезы ручьями полились из глаз его, и он закрыл лицо руками.

Тогда гордая мать бывшего эмира, устремив на сына суровый, исполненный презрения взгляд, произнесла тот несправедливый и достопамятный упрек, который сохранила нам история:

– Да, плачь, как женщина, о том, чего ты, как мужчина, не умел защитить!

Боабдиль с видом оскорбленного величия приподнял глаза, как вдруг почувствовал, что кто-то с нежностью сжал ему руку. Он обернулся и увидел возле себя Амину.

– Не слушай ее! Не слушай, о Боабдиль! – произнесла невольница. – Никогда не казался ты мне столь благородным, как теперь, в твоей горести. Ты защищал свою державу как герой. Но только не гневайся, о свет очей моих, ты был слабой женщиной в отношении к твоему народу!

– Аллах велик! – сказал Боабдиль. – Он и теперь посылает мне утешение. Твои уста, никогда не льстившие мне во время моего могущества, не нашли для меня упреков и в час моей горести!

Боабдиль, произнеся это, улыбнулся одними глазами, а взгляд был устремлен на Амину: то был час ее торжества.

Путешественники ехали медленно и наконец скрылись в уединенных ущельях гор, а то место, где плакал монарх и утешала женщина, поныне называют «Последний вздох мавра».