Был жаркий и знойный полдень, когда на расстоянии многих миль от Гренады некий всадник в полном доспехе ехал через небольшую уединенную долину, окруженную скалистыми и обрывистыми вершинами. На его черных латах не было никаких украшений, на шлеме не развевалось перьев. Но в осанке и во всем облике этого воина, а также в необыкновенной красоте его вороного коня заключалось нечто такое, что говорило о положении более высоком, чем то, которое приписал бы всаднику невнимательный наблюдатель, заметив лишь простые доспехи да отсутствие оруженосцев и слуг.

Всадник ехал медленно, и конь его, пользуясь свободой избалованного любимца, часто прерывал путь под палящим солнцем, в особенности когда пучок травы или нависшие над дорогой ветви прельщали его. И вот во время очередной такой остановки из ближней рощи, покрывавшей основание крутого горного склона, послышался шум. Конь попятился и заставил путешественника выйти из задумчивости, в которую погрузился. Всадник невольно устремил взгляд на гору и увидел между деревьев фигуру человека, двигавшегося быстрым и неровным шагом.

Явление это не представляло собой ничего необычного в тихом и уединенном месте. Казалось, это был один из тех отшельников – наполовину богомолец, наполовину воин, – которые во время первых крестовых походов избирали себе жилища в пустынях и пещерах Палестины вдали от людей.

Незнакомец опирался на большую палку. Длинные спутанные волосы и борода его в беспорядке рассыпались по широким плечам. Ржавые от крови латы, некогда покрытые блестящими украшениями и арабесками, защищали торс его. Просторный плащ – похожий на тартан[103] и ниспадавший ниже лат, – износился и изорвался, а ноги были босы. За поясом виднелись короткая кривая сабля, нож или кинжал, а также сверток пергамента в металлическом чехле.

Всадник, как только увидел этого человека, так внезапно нарушившего его одиночество, вздрогнул всем телом. А затем, привстав на стременах, вскричал:

– Злодей или святой дервиш – кто бы ты ни был – чего ты ищешь в этих уединенных местах, вдали от государя, которого ты морочил своими дурными советами? Что ты делаешь вдали от города, обманутого твоими ложными предсказаниями и нечестивым колдовством?

– Ха! – вскричал Альмамен, а это был действительно он. – Твоего вороного коня и твой надменный голос я сразу узнал, зазнавшийся герой Гренады. Сперва ты ответь, Муса ибн Абиль Гассан, зачем покинул ты единственный город, оставшийся маврам в Испании?

– Ты притворяешься, что можешь заглянуть в будущее, а сам не видишь даже настоящего! Гренада покорилась испанцам. Я предпочел в одиночестве покинуть страну рабов, чтобы в Африке, на родине моих предков, отыскать себе убежище, недоступное для неверных.

– Итак, судьба одной мерзкой веры решена, – произнес Альмамен угрюмым голосом, – но победившая вера еще хуже побежденной.

– Пес! – вскричал Муса, хватаясь за копье, висевшее у седла. – Кто ты такой, чтобы оскорблять веру в Аллаха?

– Еврей! – громовым голосом ответил Альмамен, обнажая свою саблю. – Я презренный и презирающий вас всех еврей! А хочешь, скажу тебе больше? Я потомок царского рода. Я был злейшим врагом мавров, пока не убедился, что назареи еще ненавистнее мусульман. И с этого времени даже сам Муса едва ли превосходил меня мужеством на бранном поле. Сразимся же, как мужчины, если хочешь: я готов!

– Нет, нет, – произнес Муса, опуская копье свое, – твои латы обагрены кровью испанцев, и эта рука не может поразить того, кто стал карающим мечом для неверных. Разойдемся мирно.

– Погоди, принц, – сказал Альмамен совсем другим тоном. – Но неужели Гренада была единственной твоей повелительницей? Неужели улыбка женщины никогда не проникала в твое сердце, скрытое под доспехами? Разве это сердце никогда не трепетало в час тайного свидания, более сладостного, чем битва с врагом?

– Разве мавр – не человек? – возразил Муса. – Даже ложные провидцы вроде тебя могут угадать то, что угадал ты. На этот раз ты прав. И что? Вот если б ты мог своими чарами сделать так, чтобы я еще хоть раз взглянул на то единственное, что еще дорого моему сердцу… О, тогда я всецело доверился бы твоему искусству так же, как доверял ему Боабдиль.

– Ты все еще любишь ее – ту Лейлу?

– Злой чародей! Как ты выведал этот секрет? Откуда ты знаешь имя моей возлюбленной? О, позволь мне верить, что ты действительно сведущ и укажешь то место, где скрывается сокровище моей души! Да, – продолжал мавр с возрастающим волнением и даже поднял забрало шлема, как если бы задыхался и стремился глотнуть свежего воздуха. – Да простит меня Аллах! Но когда я потерял последнюю надежду спасти Гренаду, то одновременно обрадовался, потому что долг уже не мешал мне покинуть злополучную отчизну и отправиться на поиски Лейлы. Я мечтал, что, может быть, в моих странствиях по отдаленным землям моей спутницей станет та, чьи глаза сияют ярче, чем у гурий[104]. Но я слишком разговорился. Скажи мне, где Лейла, и веди меня к ней, чтобы я мог броситься е ее ногам.

– Мусульманин, я отведу тебя к ней, – ответил Альмамен, устремивший на принца взгляд темных глаз, полных странной и злобной радости. – Я отведу тебя к ней – следуй за мной. Только вчера вечером я узнал, где та темница, в которой ее заточили. И с того часа я иду по горам и пустынным местам без отдыха и пищи.

– Но кто она для тебя? – спросил Муса с подозрением.

– Ты скоро все узнаешь. Пойдем. – Сказав это, Альмамен устремился вперед таким быстрым шагом, который возможен только для человека, испытывающего необычайный душевный подъем и не замечающего усталости.

Изумленный Муса поехал следом, стараясь завязать беседу со своим таинственным спутником, но Альмамен почти не обращал внимания. Вынужденный долговременный пост, уединенные странствия, тревоги и превратности судьбы, а больше всего – пламенные и всепоглощающие страсти, бушевавшие в этом человеке последние месяцы, превратили его почти в безумца, затуманили его светлый ум. Если Альмамен иногда прерывал молчание, то бросался короткими бессвязными восклицаниями, и в основном на языке, непонятном мавру.

Муса чувствовал, что поневоле опасается этого предполагаемого колдуна, а ведь был закален против суеверного страха. Закалкой послужило не столько чтение ученых сочинений, сколько виденное на войне. Храбрецы, презирая робость и желая ободриться, говорят себе, что видели и не такое. Но когда Муса время от времени переводил взгляд от исполинских утесов и уединенных долин на своего необыкновенного попутчика и видел его сверкающие зрачки, то бормотал строки из Корана, которые у мусульман считались наиболее действенными против сглаза и козней демонов.

Так продолжали они свой путь около часа, как вдруг Альмамен остановился.

– Я устал, – сказал он слабым голосом, – и хоть нам надо поспешить, я чувствую, что силы оставляют меня.

– Поедем верхом вместе. Садись позади меня, – сказал мавр после некоторых колебаний, весьма естественных. – Хотя ты и еврей, но ради Лейлы я готов подвергнуть себя этому осквернению.

– Мавр! – гордо вскричал еврей. – Это не ты, а я подвергну себя осквернению, если настолько приближусь к тебе. Твой пророк Мохаммед и твоя вера появились чуть ли не вчера, а моя вера существует тысячи лет. Поэтому ты в своей вере подобен ребенку, который ничего не видел в жизни и не может знать, сколько отвращения питает к тебе и твоим единоверцам каждое сердце, верное Предвечному Творцу.

– Клянусь Каабой[105]! – вскричал Муса, и лицо его омрачилось. – Еще одно слово – и ты забудешь свое богохульство под копытами моего коня, а твой нечестивый дух покинет тело!

– Я бы сразился с тобой в смертельном поединке, – презрительно отвечал Альмамен, – но я сохраню жизнь храбрейшего из мавров, чтобы он стал свидетелем подвига, который достоин потомка Иеффая[106]. Но тише! Я слышу стук копыт.

Муса прислушался, и где-то далеко позади них его острый слух различил отчетливый стук подков по твердой и каменистой почве. Мавр обернулся, но Альмамена уже не было: он скользнул с дороги в густой подлесок, и ветви скоро скрыли его фигуру. В то же время из-за поворота дороги показался испанский всадник, ехавший на андалузской лошадке[107]. Веселый и беспечный испанец распевал одну из народных баллад того времени, посвященных подвигам христиан в войне против мавров. Гордый Муса расслышал эту песню, и кровь его вскипела, а губы судорожно сжались от негодования.

– Я изменю этот сюжет, – произнес он, уже схватившись за копье, как вдруг увидел, что испанец внезапно покачнулся в седле и упал на землю лицом вниз. Альмамен в то же мгновение выскочил из засады, схватил за повод испанского коня, снял с испанца сапоги со шпорами, обулся, сел в седло и оказался возле мавра прежде, чем тот оправился от своего изумления.

– Каким заклинанием ты поразил этого испанца? – спросил Муса, сдерживая свою обычную язвительность в разговоре с волшебником. – Кажется, он упал, не получив никакого удара.

– Я убил его тем же самым оружием, которым Давид убил Голиафа, – камнем из пращи, – небрежно отвечал Альмамен. – А теперь скачи во весь опор, если тебе не терпится увидеть свою Лейлу.

Кони всадников промчались мимо сраженного и бесчувственного испанца. Горы, поросшие деревьями, мелькали по сторонам, долина постепенно осталась позади, и ее сменил густой лес, смыкавший ветви над дорогой. Альмамен и Муса скакали без остановки, хотя неровность пути и ветви, склонявшиеся слишком низко, несколько задерживали быстрый бег их коней.

Наконец, когда солнце уже клонилось к горизонту, они выехали на широкую и круглую поляну, со всех сторон окруженную густыми и тенистыми вековыми деревьями с пышными кронами. В центре этой поляны возвышался почти никак не обработанный и древний камень, похожий на жертвенник для давно забытых языческих богов. Альмамен резко остановился и что-то невнятно пробормотал.

– Что ты задумал, человек с темной душой? – спросил мавр. – Что ты бормочешь и почему так пристально взираешь на это место?

Альмамен не отвечал. Он сошел с коня, привязал повод к ветке старого вяза с потрескавшейся корой и расколотым стволом, а затем приблизился к центру уединенной поляны.

– Страшная пророческая сила, которая обитает во мне! – громко произнес еврей. – Итак, это то самое место, которое ты являла мне во снах и видениях. Здесь мне суждено подтвердить и закрепить обет, который избавит мою душу от последних слабостей смертного человека. Много раз по ночам ты посылала мне, дремлющему, этот образ священного и уединенного места, которое я теперь вижу перед собой. Да исполнится высшая воля: я готов! – С этими словами он на несколько минут углубился в чащу, набрал там сухих листьев и сучьев, устилавших землю, и положил их на жертвенник.

Затем, обратясь к востоку и подняв руки, Альмамен произнес:

– Смотри, о Господь Непостижимый! На этом камне, который, быть может, служил жертвенником для каких-нибудь диких язычников, последний отважный потомок твоего падшего и рассеянного народа приносит драгоценную жертву, которую ты некогда потребовал от одного из израильских праотцев. Прими ее!

Закончив свою молитву, еврей вынул из-за пазухи некую склянку, откупорил и уронил несколько капель на сухие листья и ветви, лежащие на жертвеннике.

Вспыхнуло бледно-голубое пламя, и когда оно озарило изможденное, но полное решимости лицо израильтянина, то у Мусы кровь застыла в жилах: мавр задрожал, хоть и сам не понимал из-за чего.

Тогда Альмамен извлек из-за пояса кинжал, срезал себе прядь волос и бросил ее в огонь. Он наблюдал, как она сгорает, и вдруг с приглушенным воплем упал на землю в беспамятстве. Мавр поспешил на помощь, стал растирать упавшему руки и виски. Затем расстегнул ему доспех и кафтан, стеснявшие грудную клетку. В эту минуту Муса забыл, что его спутник – колдун и еврей: настолько сильное впечатление произвел на мавра этот внезапный обморок.

Наконец, по прошествии нескольких минут, Альмамен глубоко вздохнул и очнулся.

– О возлюбленная! О подруга моего сердца! – произнес он. – Неужели для этого ты оставила мне единственный залог любви наших юных дней? Прости меня! Я должен возвратить этот залог земле, пока он еще не осквернен язычниками.

Альмамен снова закрыл глаза, и сильная судорога сотрясла все его тело. Наконец все прошло, и он встал, подобно человеку, проснувшемуся после страшного сна, успокоенный и даже как будто ободренный теми ужасами и потрясениями, которым подверг себя. Между тем последняя искра жуткого пламени погасла на древнем алтаре, и тихий вечерний ветерок вздыхал в зелени деревьев.

– Садись на коня, принц, – спокойно сказал Альмамен, но избегая смотреть на жертвенник. – Больше не будет никаких остановок в пути.

– Объясни мне, что это за колдовство? – спросил Муса. – Или мой разум верно подсказывает мне, что это всего лишь фокусы?

– Увы! Увы! – отвечал Альмамен горестным и изменившимся голосом. – Ты скоро все узнаешь.