Несчастный Боабдиль снова заперся в своей Альгамбре. Несмотря на уныние и чувство безнадежности, овладевшие им, он ни с кем не хотел разделить это и никому не позволял быть свидетелем чувств, волновавших его душу. Эмир в первую очередь противился свиданиям с матерью, с верной Аминой и с Мусой, то есть больше всего избегал тех людей, которых особенно любил и особенно уважал, а они требовали, умоляли и добивались, чтобы их приняли.

Об Альмамене не было никаких известий. Все полагали, что он убит в сражении, и никто не стремился это проверить. Волшебник был одним из тех людей, о которых беспрестанно говорят, когда они находятся возле трона, и забывают, если фаворит не показывается. Между тем вся окрестная страна была совершенно опустошена, все сообщения отрезаны, и голод, с каждым днем увеличивавшийся, отвлекал внимание каждого простого жителя Гренады от бедствий города и заставлял думать о своей собственной участи.

Новые гонения постигли несчастных евреев. Израильтяне Гренады, не питая привязанности к городу, в котором жили, и наученные примером неудачных восстаний своих соплеменников из других городов, не принимали участия в последнем сражении. Вот почему чувство общей опасности и товарищества в несчастье объединяло только мавров, не распространяясь на евреев и не уменьшая ненависти и отвращения к народу-изгою. И так как многие евреи, руководствуясь привычным соображением выгоды, продолжали продавать съестные припасы по непомерным ценам, пока мавров терзали голод и отчаяние, то ненависть к «презренным», которую уже не могли сдержать никакие законы, вдруг проявилась в самых страшных беспорядках.

Чернь вламывалась в дома многих израильтян, грабила и разрушила эти жилища до основания. Владельцы при этом погибали под пыткой, с помощью которой у них хотели узнать местоположение тайника, где якобы спрятаны сокровища. Считалось преступлением, если кто-то из евреев не хотел продать то, чего требовали, но если он продавал, это так же вменялось ему в вину. Несчастные искали убежища в скрытых подвалах своих домов или в горных пещерах, находившихся внутри стен Гренады. Евреи проклинали свою участь и ожидали, как великого блага, прихода власти суеверных испанцев.

Так прошло много дней. Город защищали только крепкие ворота и стены, на которых уже не было воинов. Ослепительно-яркое солнце освещало закрытые лавки и пустые улицы, где не оставалось ни малейшего признака жизни, но временами толпа бедняков, изнуренных голодом и более похожих на призраки, чем на людей, в порыве отчаяния и жажды мщения окружала дом какого-нибудь ненавистного еврея, чтобы разграбить и поджечь.

Наконец Боабдиль перестал прятаться ото всех. Муса, к своему немалому изумлению, получил приказание явиться к монарху Гренады и застал Боабдиля в одном из самых великолепных залов его прекрасного дворца.

В башне Комарес[98] есть зал, и теперь еще известный под названием Зал послов. В нем находился Боабдиль со всем своим двором. Блестящие стены были увешаны трофеями и знаменами, между которыми виднелись арабские портреты неких бородатых государей. В отдалении от основной толпы, возле окон, из которых открывался прекрасный вид на берега реки Дарро, стояли многочисленные факихи и гренадские дервиши. Дальше за полураскрытыми занавесями виднелся Зал лодки с колоннами, которые были увешаны цветами, а еще дальше – огромный Двор лодки. Посреди него тихо плескались воды прямоугольного бассейна, от которого двор получил свое название[99]. На волнах, частично покрытых ажурной тенью розовых кустов, росших в то время вокруг водоема, сверкали яркие блики полуденного солнца.

Балдахин, украшенный гербами монархов Гренады, возвышался в приемном зале. Под балдахином сидел Боабдиль на подушках, шитых золотом, а по правую и левую руку от эмира выстроились длинные ряды телохранителей, личных слуг и евнухов его гарема, а также придворных, советников и военачальников.

Это великолепие, этот ложный и пустой блеск казались последней вспышкой догоравшей лампады мавританского владычества. А лишним подтверждением того, что все кончено, были ужасные перемены, происшедшие в лице монарха Гренады, которые удивили Мусу. Молодой и красивый Боабдиль, казалось, внезапно состарился: глаза его ввалились, лицо избороздили морщины, а голос для ушей близкого родственника звучал надтреснуто и глухо.

– Приблизься, Муса, – сказал эмир, – садись возле меня и внимательно выслушай известия, которые нам принесут.

Муса разместился на подушке чуть пониже государя, и Боабдиль сделал знак одному из присутствующих сановников.

– Хамед! – сказал эмир. – Ты видел христианский лагерь. Какие известия ты принес?

– Светило правоверных! – отвечал мавр. – Лагеря уже нет – он превратился в город. Девяти испанским городам поручено вести строительство: полотняные стены уступили место камню. Башни и улицы воздвигаются, как будто по мановению джинна. И правитель неверных поклялся, что не оставит этого нового города, пока не увидит своих знамен на стенах Гренады.

– Продолжай, – спокойно произнес Боабдиль.

– Отовсюду собираются туда торговцы и ремесленники. И весь город кажется одним большим базаром. Все припасы, которыми прежде снабжались мы, теперь в изобилии стекаются на этот рынок.

Боабдиль снова сделал знак: докладчик с поклоном отступил, а к балдахину подошел главный факих.

– Преемник Пророка и любимец вселенной! – произнес этот ученый богослов. – Факихи и дервиши Гренады, коленопреклоненные перед тобой, умоляют тебя внять их словам. Они обратились к Книге Судеб, они молили Пророка о знамении и теперь доподлинно выяснили, что дни славы миновали для твоего народа и для тебя. Падение Гренады предназначено судьбой. Аллах велик!

– Вы скоро услышите мой ответ, – сказал Боабдиль. – Абдельемик, приблизься.

Из толпы выступил престарелый воин с красивой длинной седой бородой. Это был комендант[100] Гренады.

– Говори, старец, – велел эмир.

– O Боабдиль! О потомок славного рода правителей и героев! – дрожащим голосом произнес закаленный в боях воин, и слезы ручьями лились по его щекам. – Твой слуга с радостью пал бы мертвый на пороге твоего дворца, дабы уста достойного мавра не осквернились теми словами, которые он вынужден теперь произнести перед тобой. Наше положение безнадежно. Зернохранилища наши подобны горячим пескам пустыни: в них нет пропитания ни для скота, ни для людей. Боевой конь, несший героя на битву с врагами, теперь служит ему пищей, и все население города в один голос требует испанских цепей и хлеба! Я все сказал.

– Впустите посланца из Египта, – произнес Боабдиль, как только Абдельемик удалился.

Последовала пауза; одна из занавесей в конце зала отодвинулась. К эмиру, сидевшему под балдахином, двинулась величавая процессия смуглых людей во главе с посланцем египетского султана. Она приближалась тихо и спокойно, как свойственно этому племени и обычаям страны. Шестеро из спутников посланца несли богатые дары: драгоценные камни и дорогое оружие, а четыре невольницы – украшение и гордость древней Нильской долины, закутанные в длинные покрывала, – замыкали это шествие.

– Солнце Гренады и звезда правоверных! – произнес египетский посланец. – Вот ответ на письма Боабдиля от моего повелителя, султана Египта, которым восторгается вселенная и который подобен благоухающей розе Востока. Мой повелитель сожалеет, что не может прислать тебе требуемую военную помощь. Однако он, осведомленный о твоем положении, знает, что Гренада уже не владеет ни одной гаванью, через которую египетское войско, даже если б оно было прислано, могло бы вступить в Испанию. Мой повелитель умоляет тебя положиться на милость Аллаха, который никогда не оставит избранных своих. А в залог своей дружбы и любви султан возлагает эти дары к подножию твоего трона.

– Щедрые дары. И очень полезные в нашем нынешнем положении, – произнес Боабдиль, скривив губы. – Мы благодарны за них.

Посланец и его свита удалились, оставив перед балдахином драгоценности, оружие и невольниц. Все это тут же забрали личные слуги эмира и гаремные евнухи, а затем надолго воцарилась глубокая тишина, пока посольство египетского султана не покинуло зал.

После этого Боабдиль, только что сидевший с задумчиво склоненной головой, вдруг окинул все собрание царственным и величавым взором. Последовал новый приказ эмира:

– Введите посланцев Фердинанда, правителя Испании.

Невольный стон вырвался из груди Мусы. Ему вторил ропот недовольства и разочарования в толпе храбрых мавританских военачальников, присутствовавших на собрании. Но минутное возмущение уступило место тишине, когда из-за другой занавеси напротив балдахина показались блестящие доспехи испанских рыцарей.

Шпоры испанцев громко бряцали по каменным плитам пола, а впереди этих гордых посетителей шел благородный и величавый рыцарь, весь закованный в латы, и только шлем отсутствовал, а с плеч спускалась мантия из голубого бархата, украшенная вышитым серебряным крестом – знаком отличия христианских воинов. На лице главы посольства, очень мужественном, не было заметно ни надменности, ни злобной радости, чуждых благородному сердцу. Великодушное сострадание к побежденным, которое свойственно истинным рыцарям, отпечаталось во всем облике этого испанца. Оно делало более тусклым блеск его властного взора и смягчало обычную суровость его величественной воинской осанки.

Этот рыцарь вместе со своими спутниками приблизился к правителю Гренады, поклоном выразив глубокое почтение, а затем отступил на несколько шагов и сделал малоприметный знак. По этому знаку из свиты вышел герольд[101] в одежде, украшенной гербами Испании.

– Боабдиль! – произнес герольд, и громкий голос его разнесся по зале, вызвав целую гамму разных эмоций в сердцах присутствовавших воинов. – Боабдилю Юному, правителю Гренады, Фердинанд, король Арагонский, и Изабелла, королева Кастильская, шлют свой царственный поклон. Они дали мне повеление выразить от их имени надежду, что война наконец прекратилась. Они предлагают правителю Гренады условия сдачи города, и принять эти условия будет нисколько не постыдно для владетельного государя. Вместо этого города, который их христианнейшие величества, руководствуясь правом войны, намерены присоединить к своему государству, тебе, о Боабдиль, предлагаются взамен владения в Альпухаррах. Там ты будешь самостоятельным правителем, но связанным присягой на верность испанской короне. Что касается жителей Гренады, то их христианнейшие величества обещают всем гренадцам защиту имущества и жизни, а также свободу вероисповедания. Гренадцы получат право избирать судей и правителей, а подвергаться суду будут согласно их древним законам и обычаям. Жители города будут на три года освобождены от налогов, а впоследствии обложены лишь такими налогами, которые соразмерны с их нынешними отчислениями в казну. Тем из мавров, кто будет недоволен этими условиями и пожелает оставить Гренаду, обещаны свободный выезд и вывоз имущества. Взамен же таковых знаков, выражающих королевское благоволение, их христианнейшие величества приглашают Гренаду сдаться (если только не прибудет к ней подмога) не далее как через семьдесят дней от сегодняшнего числа. И эти предложения теперь торжественно объявляются в присутствии и через посольство благородного и знаменитого рыцаря, именуемого Гонсало де Кордова, отправленного их христианнейшими величествами из недавно воздвигнутого ими города Санта-Фе[102].

Герольд умолк, и Боабдиль устремил взгляд на многочисленную и блестящую толпу своих придворных, но он не встретил ни одного пламенного взора. На всех лицах тихо стоявшей толпы было заметно лишь выражение смиренного согласия: предложения Фердинанда превзошли все ожидания осажденных.

– А если мы отвергнем эти предложения? – спросил Боабдиль с глубоким вздохом.

– Благородный государь! – серьезно отвечал Гонсало. – Не предлагай нам таких вопросов, ответ на которые может прозвучать оскорбительно для твоих ушей. Обдумай наши предложения. И если ты не знаешь, на что решиться, о храбрый правитель, то взойди на башни Альгамбры, взгляни на наши войска, которые построены в боевой порядок под стенами твоими. А затем обрати взоры твои на твой храбрый народ, побежденный не доблестью воинов, но голодом и неисповедимой волей Господней.

– Благородный христианин, твой государь и твоя государыня получат наш ответ, быть может, еще до наступления вечера. И ты, рыцарь, пришедший с предложениями, горестными для венценосца, прими нашу благодарность, по крайней мере, за твои старания смягчить их содержание. Наш визирь доставит тебе от нас такие подарки, какими еще может располагать правитель Гренады.

– Муса! – произнес Боабдиль, как только испанцы удалились. – Ты все слышал. Произнеси последний мудрый совет, который ты можешь дать своему государю.

Горячий нрав едва позволил мавру дождаться этого разрешения высказать наконец свои чувства, которые только смерть могла изгнать из его непокорного сердца. Он поднялся с подушки, вышел из-под сени балдахина, встал неподалеку от государя и произнес, обратясь лицом к собранию храбрых витязей и мудрых сановников Гренады:

– Для чего нам покоряться? В городе еще более двухсот тысяч жителей, и из них, по крайней мере, двадцать тысяч мавров, владеющих оружием. Для чего нам покоряться? Потому что нас терзает голод? Да, это правда. Но неужели голод, делающий льва более свирепым, делает человека более покорным? Вы отчаялись? Пусть так. Но отчаяние рождает в мужественных людях непреодолимую силу. Отчаяние даже трусов делает храбрецами. Так неужели оно может сделать храбрых трусами? Вооружим простой народ – до нынешнего дня мы слишком полагались на одну только знать. Соберем все наши силы и нападем на этот новый город, нападем на испанских воинов, обращенных в зодчих и строителей. Да услышат меня Аллах и великий Пророк! Да услышат они того, кто никогда от них не отрекался! Гренадцы, если вы послушаетесь моего совета, я не могу обещать вам победу, но обещаю, что вы не будете жить, сознавая себя побежденными. Я обещаю вам, по крайней мере, свободу, ибо смерть не знает цепей. Умрем, если мы не можем жить так, как следует. Умрем смертью героев и озарим будущие века своей славой, более долговечной, чем наше государство! Правитель Гренады, вот последний совет Мусы ибн Абиль Гассана.

Принц умолк.

Этот герой, чье невзначай брошенное слово еще недавно могло разжечь боевой пыл в самых слабых сердцах, теперь излил на окружающих весь огонь своего красноречия, однако не пробудил даже искру жизни в их холодных и помертвевших душах. Никто не отвечал, никто не тронулся с места.

Только Боабдиль ухватился за тень надежды и наконец обратился к собранию.

– Воины и мудрецы! – сказал он. – Совет Мусы согласуется с желаниями вашего государя. Скажите только одно слово, и звуки нашей боевой трубы немедленно раздадутся на площади Виваррамбла.

– О повелитель правоверных! – произнес главный факих. – Не противься воле судьбы. Аллах велик!

– Увы! – сказал Абдельмелик. – Если голос Мусы и твой собственный не могли тронуть нас, то как ты пробудишь мужество в сердцах голодного и унывающего народа?

– Все ли согласны с этим мнением? – спросил Боабдиль.

– Все, – был едва слышный, но единодушный ответ собрания.

– Ступай же, Абдельмелик, – продолжал монарх, прозванный Несчастливым. – Ступай с теми испанцами в лагерь неверных и возвратись к нам с мирным договором, выгодным для нас, насколько возможно. Венец упал с головы Несчастливого. Рок налагает свою печать на чело мое. Бедствиями было ознаменовано начало моего правления – бедствиями ознаменовался конец его. Заседание совета окончено.

Слова Боабдиля тронули сердца всех присутствовавших. Никогда они так живо не ощущали благородных качеств его души, глубокой мудрости и природного мужества его. Многие из них со слезами и вздохами бросались к ногам повелителя, и толпа окружила его, чтоб коснуться края его одежды.

Муса взирал на них с глубоким презрением. Руки его были сложены на груди, которая высоко вздымалась от волнения.

– Вы все – женщины, не мужчины! – вскричал он. – Вы плачете, как будто в вас уже нет крови, которую можно пролить за отечество. Вы примирились с потерей свободы, потому что вам сказали, что вы, кроме нее, ничего не теряете. Глупцы и простофили! Я взорами своего духа, который стоит высоко над вами, вижу вашу дальнейшую судьбу, мрачную и страшную, на встречу с которой вы ползете на коленях. Кабала и расхищение вашего имущества, жестокость по отношению к вам и произвол беззакония, преследование вашей веры – вот что ожидает вас! У вас будут с помощью пытки вымогать ваше золото, и имя вашего народа исчезнет с лица этой земли. Вы скоро узнаете это и тогда вспомните меня! Прощай, Боабдиль, о твоей участи я не сожалею: в садах твоих еще есть яд, во дворце твоем есть оружие. Прощайте, воины и дервиши Гренады! Я покидаю мое отечество, пока оно еще не в оковах рабства.

Едва затих звук этих слов, как Муса уже исчез из зала. Как будто ангел-хранитель покинул Гренаду.