В одной из келий женского монастыря, известного благочестием своих обитательниц и благотворной строгостью монастырского устава, сидела юная послушница. Узкое окно кельи располагалось так высоко в холодной и мрачной стене, что лишало обитательницу этой комнаты последнего утешения – возможности взглянуть на внешний мир и тем самым отвлечься от печальных мыслей. Однако взгляд наружу также отвлекал бы и от благочестивых размышлений!

Прекрасная долина окружала этот монастырь, но она была скрыта от юных и задумчивых взоров. Красота природы могла бы пробудить тысячу мыслей, мешающих смирению сердца, навечно отрекающегося от сладости земной любви. Но несколько слабых солнечных лучей все же проникали через окно и еще более подчеркивали угрюмый вид и мрачность обстановки этой кельи.

Юная послушница, казалось, была поглощена той внутренней борьбой, без которой невозможно решительно встать на путь добродетели. Иногда эта девушка горько плакала, но это больше напоминало печаль и смирение со своим безнадежным положением, чем неистовое отчаяние. А иногда эта послушница приподнимала голову, склоненную к груди, и улыбалась, устремляя взгляд к небесам или глядя на распятие, стоявшее на простом столе возле небольшой кровати. Крест и череп, который всегда изображается у основания креста[95], были символами смерти на земле и вечной жизни на небесах, а обитательнице кельи, возможно, казалось желательным и то и другое.

Она еще сидела в глубоком раздумье, когда послышался легкий стук в дверь, после чего на пороге появилась настоятельница монастыря.

– Дочь моя, – сказала она, – я пришла возвестить тебе об утешении, которое даст тебе беседа с благочестивым монахом, явившимся сюда. Королева Испании, проявляя благочестивую заботу и материнскую нежность, хочет, чтобы ты была довольна своей участью, поэтому ее величество прислала к нам монаха. Она полагает, что тот сумеет лучше утешить тебя своими наставлениями и советами, чем благочестивый Томас де Торквемада, часто пугающий своим пылким усердием впечатлительных людей, которых стремится лишь очистить от греха и направить на путь истинный. Я оставлю вас наедине. Да благословят святые этого преподобного брата! – Сказав это, настоятельница удалилась.

После этого в келью вошел человек в монашеской одежде, причем островерхий капюшон плаща скрывал верхнюю половину его лица. Монах кротко поклонился, приблизился и сел на табурет, который вместе со столом и кроватью составлял скудную обстановку этой печальной комнаты.

– Дочь моя! – сказал монах после паузы. – Сурова и горестна участь той, которая должна отречься от мира, от его светлых радостей и всех сердечных уз, если ее сердце еще не вполне закалено и подготовлено к этому самопожертвованию. Доверься мне, дочь моя. Я не тот ужасный инквизитор, который ловит тебя на слове, чтобы погубить. Я не бесчувственный и суровый затворник. Под этими одеждами скрыто сердце человека, которое может сострадать горестям ближнего. Доверься мне без опасения. Разве ты не страшишься судьбы, на которую тебя обрекли? Разве не обращаются твои взоры вспять? Не желаешь ли ты быть свободной?

– Нет, – ответила бедная послушница, но это отрицание прозвучало слабо и нерешительно.

– Подумай, – произнес монах более сурово. – Подумай. Время еще есть.

– Нет, – отвечала послушница, но на лице ее промелькнуло некоторое изумление. – Нет, даже если бы я проявила душевную слабость, уйти отсюда уже невозможно. Чья рука может отворить мне врата этой обители?

– Моя! – с жаром вскричал монах. – Да, я имею эту власть. Во всей Испании есть только один человек, который может спасти тебя, и это – я.

– Ты?! – произнесла послушница, устремив на своего странного посетителя взгляд, теперь полный не только изумления, но и страха. – Кто же ты такой, если можешь противиться воле Томаса де Торквемады, перед которой, как меня уверяли, преклоняют свои коронованные головы даже властители Кастилии и Арагона?

При упоминании имени королевы Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского монах привстал, проявив непонятное раздражение и даже высокомерие, но опять уселся и отвечал приглушенным голосом, почти шепотом:

– Дочь моя, выслушай меня! Это правда, что Изабелла Кастильская… Да благословит ее милостивая Богоматерь за тайное сострадание ко всем, хоть такое сострадание и противоречит интересам политики… Так вот, это правда, что королева опасается, как бы ты на пути к небесам не стерла в кровь свои нежные ножки. – При этих словах в голосе монаха появился легкий оттенок иронии. – Изабелла Кастильская призвала монаха, известного силой своего красноречия и приятными манерами, а затем дала ему повеление навестить тебя и постараться утешить. Он получил от королевы письма к настоятельнице. Но монах, при всем своем наружном благочестии, оказался лицемером. Нет, выслушай же меня! Он был сторонником восходящего светила на политическом небосклоне, потому что не хотел навечно остаться простым монахом в то время, когда церковь может дать блестящее положение. В христианском лагере, дочь моя, был человек, который горел желанием получить весть о тебе. Этот человек беспрестанно лелеял в мечтах твой образ. Этот человек, несмотря на твою суровость к нему, по-настоящему любил тебя, но осознал свое чувство лишь тогда, когда лишился тебя. Отчего ты дрожишь, дочь моя? Послушай, я… К твоему страстному поклоннику, который отличался очень высоким происхождением, пришел этот монах, рассказал о поручении королевы и за золото продал свое место посланца. У монаха давно была готова сказка, что якобы на него в горах напали разбойники и отняли письма, адресованные настоятельнице. Твой обожатель переоделся в монаха, взял письма и поспешил сюда. Лейла! Милая Лейла! Взгляни – твой обожатель у ног твоих!

Монах откинул свой капюшон и упал перед послушницей на колени. Она сразу же узнала лицо инфанта испанского.

– Это ты! – произнесла Лейла, отворачиваясь и стараясь вырвать свою руку, которую он успел схватить. – Это уже слишком жестоко. Ведь ты – виновник стольких моих страданий и этой ужасной клеветы, будто бы я, как ведьма, околдовала твое сердце!

– Я все исправлю, – с жаром произнес дон Хуан. – Повторяю: только я властен освободить тебя. Ведь ты теперь не иудейка, а христианка. И значит, больше нет преграды для нашей любви. Как ни велико могущество моего отца, и как ни ужасна новая власть инквизиции, недавно учрежденная в королевстве, ты не думай, будто наследник престола так обделен влиянием и друзьями, что не сможет найти для своей возлюбленной надежное убежище от преследования слуг церкви и от королевских слуг. Давай убежим отсюда! Покинь эту мрачную гробницу, пока выход из нее еще не замурован! У меня есть быстрые кони и надежная охрана. Сегодня же ночью можно устроить побег. В эту ночь – о блаженство! – ты воскреснешь для мирской жизни и для любви!

Уже на середине этой пламенной речи Хуан пытался обнимать Лейлу, но девушка все-таки сумела вывернуться из его рук и теперь стояла поодаль, гордо выпрямившись.

– Принц, – сказала она, – ты напрасно меня искушаешь, или, лучше сказать, твое предложение не стало для меня искушением. Я сама выбрала свою судьбу и остаюсь верной этому выбору.

– О, подумай, – умоляюще произнес принц, и в его голосе послышалось неподдельное страдание, – подумай как следует о последствиях своего отказа. Ты их пока не видишь: твой религиозный пыл ослепляет тебя. Но представь, что час за часом, день за днем, год за годом протекут в ужасном однообразии этой священной темницы. Юность твоя увянет без любви, старость будет лишена почестей и уважения, а сердце твое превратится в камень под бесчувственными ледяными взглядами тех призраков, которые сейчас кажутся тебе добрыми святыми покровителями. Тогда ты уже ничем, кроме более длительного поста и более упорной молитвы, не сможешь разнообразить мучительно скучные дни уходящей жизни. Тогда ты впадешь в отчаяние и раскаешься в своем давнем выборе, но тебе будет в десять раз горше из-за того, что сегодня ты сама произнесла свой приговор. Может быть, ты сомневаешься во мне, – с живостью продолжал дон Хуан, – потому что мое первоначальное чувство к тебе было легкомысленным и поверхностным. Пусть так. Я не отрицаю, что провел юность в волокитстве ради забавы и насмехался над истинною любовью. Но впервые в жизни я чувствую, что на сей раз это – та самая любовь. Твои темные глаза, твоя благородная красота – даже то презрение, которое ты мне выказывала! – очаровали меня. Никто и никогда не отвергал моих ухаживаний. И несмотря на это, теперь я готов признать, что победа, одержанная над женским сердцем, вызывает внутри ликование, а не самодовольство. О Лейла, не отвергай меня, не отвергай моей любви! Ты не знаешь, насколько редкое и глубокое чувство ты отвергаешь!

Девушка была тронута. Нынешние слова и чувства принца так отличались от прежних! Истинная любовь, которая слышалась в его голосе, светилась в его глазах, задела чувствительные струны сердца Лейлы и напомнила ей о ее собственной, не преодоленной и непреодолимой любви к герою Гренады. Любящая женщина может отвергнуть искреннюю любовь другого, но никогда не сможет презирать его. Она чувствует по себе всю силу его терзаний и из эгоизма жалеет это зеркало своей души. Лейла была тронута, тронута до слез, но это чувство не поколебало ее решимости.

– О Лейла! – нежно продолжал принц, истолковав в свою пользу ее слезы и стараясь не упустить шанс, который ему якобы предоставили. – Взгляни на этот солнечный луч, с трудом проникающий в окно твоей кельи. Разве он не посланец счастливой жизни, которая там, за пределами обители? Разве он не ходатайствует за меня? Разве не напоминает он тебе о зеленых лугах и долинах, пленительных виноградниках и чудесном изобилии той земли, которую ты навсегда хочешь покинуть? Неужели ты боишься моей любви? Неужели для твоих взоров эти безжизненные, бесчувственные лица, которые тебя окружают, приятнее моего? Или ты думаешь, что я не могу защитить тебя? Повторяю тебе, что славнейшие рыцари Испании соберутся под мое знамя, если мне придется защищать тебя силой оружия. Скажи только одно слово – будь моею, и я покину эту страну, уеду с тобой в далекие края, туда, где еще не распространилась ужасная, гибельная власть инквизиции. Там я забуду о короне, которую могу унаследовать, и все заботы, с ней связанные. Там буду я жить для тебя, для тебя одной! Говори, умоляю тебя, говори.

– Принц, – тихо сказала Лейла, призывая на помощь все свое чувство долга, – я глубоко и искренне благодарна за заботу обо мне и за чувства, в которых ты признался. Но не обманывай себя. Я давно обдумала то, на что решилась. Я не сожалею об этом и не раскаиваюсь в моем выборе – и тем более никогда не отрекусь от него. Мир, о котором ты говоришь, где все обретают любовь и счастье, уже не может дать мне ничего из этого. Я ищу только спокойствия и тишины… и желаю скорой смерти.

– Неужели ты любишь другого?! – вскричал принц, побледнев. – Только тогда и только в этом случае все мои мольбы могут быть тщетными.

Яркий румянец показался на щеках послушницы, но скоро опять исчез. «Для чего стыдиться мне теперь этого признания?» – подумала она и обратилась к дону Хуану:

– Принц, я намеренно порвала все связи с мирской жизнью, и сердце мое горько плачет, когда ты зовешь меня обратно. Но ты заслуживаешь правды, и я скажу тебе все, хоть мне и больно вспоминать об этом. Да, я любила другого, а теперь во мне, как в погребальной урне, хранится пепел этого чувства. Тот, другой, был иной веры. Мы не встретимся, никогда не сможем встретиться в здешнем мире, но я утешаюсь молитвой о том, чтобы я и он встретились там – на небесах. Это утешение и эта тихая обитель приятнее, ценнее для меня всего великолепия, всех радостей и удовольствий света.

Слова послушницы поразили принца. Он опустился на табурет и закрыл лицо руками. Горький стон вырвался у дона Хуана, но ни одного слова.

– Уходи же, инфант испанский, – продолжала послушница, – сын благородной Изабеллы. Лейла хочет быть достойной ее попечений. Иди и следуй тем великим путем, который уготовила тебе судьба. И если ты можешь простить – если тебе все еще дорого воспоминание о бедной еврейской девушке, то в память о ней смягчи, облегчи, уменьши те страдания и отчаяние, на которые обречено еврейское племя – тот народ, который эта девушка вынужденно оставила, чтобы принять твою веру.

– Увы! Увы! – печально произнес принц. – Вероятно, тебя одну из всего твоего народа я мог бы спасти от последствий религиозного фанатизма, который поглотил, словно волны морские, эту рыцарственную страну. И ты отвергаешь мою помощь! Хотя бы не торопись – рассуди и подумай. Позволь мне завтра еще раз навестить тебя.

– Нет, принц! Нет, не должно быть другого раза! Я никому не скажу, что ты приходил сюда, но только с условием, что ты больше не придешь. Но если ты начнешь упорно преследовать меня, а ведь это грешно и постыдно, то честь моя…

– Довольно, сеньорита! – нетерпеливо прервал дон Хуан и гордо выпрямился. – Я больше не мучаю вас и не докучаю вам своим присутствием. Я избавляю вас от своей назойливости. Кажется, я уже достаточно унижен.

Он опять накинул на голову капюшон монашеского плаща, скрывающий верхнюю половину лица, и с угрюмым видом направился к дверям. Но когда принц обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на девушку, – которая удивительным образом пленила его сердце, все же способное на благородные чувства, – то забыл о своей уязвленной гордости. Смиренная и унылая поза послушницы, ее нежное юное лицо, на котором лежала тень мрачной судьбы, вызывали у дона Хуана только светлые чувства.

– Господь да благословит и утешит тебя, бедное дитя! – произнес он, задыхаясь от сильной внутренней борьбы, и дверь за ним закрылась.

– Благодарю Тебя, Господи, что это был не Муса! – произнесла Лейла, очнувшись от задумчивости, в которую погрузилась, исследуя собственную душу. – Я чувствую, что если бы это он явился сюда и просил меня бежать с ним, забыть о моих обетах, то я бы не противилась.

С этой мыслью Лейла упала на колени и с глубоким, смиренным раскаянием молила Всевышнего укрепить ее слабую душу.

Девушка еще не успела закончить молитвы, когда ее одиночество снова оказалось прервано: в келью вошел доминиканец Торквемада.

Этот странный человек, инициатор жестокостей, от которых содрогается человеческая природа, все-таки имел некоторую склонность к доброте и мягкости, которые, будто блестящие кварцевые жилы, пронизывали мрамор его характера. Когда доминиканец полностью уверился в чистом и искреннем молитвенном усердии новообращенной девушки, он умерил ту ужасную строгость, которую сначала проявлял в отношении юной еврейки. Он был наделен даром красноречия и часто использовал это, чтобы укрепить ее дух и развеять ее сомнения.

Торквемада использовал красноречие и в этот раз, а затем молился за нее, молился рядом с ней, горячо и со слезами. Доминиканец долго пробыл с послушницей, а когда ушел, то она казалась если не счастливой, то, по крайней мере, довольной. Ее самым заветным желанием стало сократить срок искуса[96], который по ее просьбам уже и так был сокращен церковью, став формальностью, оставленной только чтобы соблюсти обычай. Лейла стремилась избавиться от нерешительности, поскорее вступив через тесные врата на узкий путь, ведущий к спасению[97].

Кроткое и смиренное благочестие юной послушницы растрогали монахинь обители: они полюбили девушку всем сердцем. Ее обращение в христианство стало событием, нарушившим сонное и инертное течение их жизни. Лейла сделалась центром общего интереса и предметом нескрываемой гордости для монастыря. Лейле сочувствовали, и это доброе попечение настоятельницы и монахинь в отношении девушки, которая не помнила свою мать и не имела сестер, сильно помогло «несчастной» успокоиться и утешиться. Однако ночью во сне ей часто являлось мрачное и угрожающее лицо ее отца. Иногда Лейле чудилось, что он увлекает свою дочь от небесных врат и низвергается вместе с нею в бездну ада. Иногда она видела родителя, стоявшего возле нее перед алтарем, но умолявшего отречься от Спасителя, когда она преклоняла колени перед распятием.

Иногда являлся ей и Муса, но в менее ужасном облике. Ей представлялся спокойный и задумчивый взгляд мавританского принца, устремленный на нее, и слышался голос, вопрошавший: «Неужели ты можешь произнести клятву, которая сделает греховными даже воспоминания обо мне?»

Таким образом, ночь, которая лечит бальзамом сонного забытья все несчастные души, становилась для Лейлы ужаснее дня. Здоровье ее делалось все слабее, но твердость духа сохранялась.

В более счастливые времена и при более благоприятных обстоятельствах эта послушница могла бы стать великой личностью в истории, но стала лишь одной из бесчисленных жертв, неизвестных миру. Их добродетель заключается в молчаливом следовании долгу, и никто не видит страданий их одинокого сердца.

Об испанском принце Лейла с тех пор больше не слышала и не видела его. Иногда ей казалось, что косвенные и неясные намеки в поведении Торквемады говорят ей, будто он знал о визите дона Хуана, переодетого монахом. Но если доминиканец все-таки знал, то это, по-видимому, только увеличивало его обходительность и даже почтение, которое он проявлял к послушнице. Как бы то ни было, но именно с того дня поведение сурового инквизитора в отношении к ней смягчилось, и он, который редко прибегал к иным средствам, кроме обвинений и угроз, часто проявлял чувства, соединявшие в себе сострадание и одобрение.

Так Лейла, спокойная днем и тревожимая по ночам, но не отказавшаяся от своего намерения, проводила время и с нетерпением ждала знаменательного дня, когда она должна была произнести тот обет, который является эпитафией для мирской жизни. И между тем, как все это происходит в тихой и уединенной обители, мы должны возвратиться в Гренаду, чтобы стать свидетелями событий, завершающих падение династии.