Ужасная ночь миновала. Заря осветила небо, чистое и ясное, а первые лучи дня уже озаряли окрестности Гренады. Мавры, все еще стоявшие на стенах, вдруг увидели, как вся армия Фердинанда двинулась в направлении к их городу. В отдалении еще дымились почерневшие развалины испанского лагеря, между тем как под сенью развернутых знамен, при звуках воинских труб неприятельские ряды с радостными возгласами подступали к стенам. Мавры едва верили глазам своим. Они полагали, что после такого великого несчастья христиане отступят, поэтому веселое и блестящее шествие на приступ повергало жителей Гренады в изумление и ужас.

Между тем как они все еще оставались в оцепенении и не знали, на что решиться, на улицах города вдруг раздались звуки боевой трубы Боабдиля. Это юный монарх, ехавший впереди своей гвардии[88], приближался к городским воротам. Такое зрелище ободрило и развеселило приунывший народ, а когда Боабдиль остановился на небольшой площади перед воротами, то угрожающий клич двадцати тысяч мавританских воинов донесся до слуха христиан, шедших на приступ.

– Гренадцы! – произнес Боабдиль, как только воинские крики умолкли и уступили место глубокой, мертвой тишине. – Неприятель идет к собственной гибели! Рука Аллаха возвестила судьбу его пожаром нынешней ночи. Выступим все до одного! Оставим дома наши без защиты, и да будут им оградою мужественные сердца наши. Из-за голода и битв уже поредели наши ряды, но нас еще достаточно для спасения Гренады. И наши братья, павшие на поле брани, не покинули нас. Они будут сражаться с нами: их души будут ободрять наши! Выступим же, ведь все зависит от этой битвы. Свобода или цепи рабства! Престол или изгнание! Победа или смерть! Вперед! – Сказав это, эмир пришпорил коня своего.

Конь скрылся в густой тени под аркой ворот, и так Боабдиль Юный стал первым мавром, выступившим из Гренады на этот последний, знаменательный бой.

Как быстрая река стремится из мрачной пещеры, стеснявшей ее течение, так понеслись за ним блестящие и стройные ряды мавританской кавалерии. Позади всех ехал принц Муса. На мрачном и суровом лице его не было того восторга, который окрылял радостно настроенного правителя Гренады. Какая-то скрытность и угрюмость отпечатались в чертах Мусы. Заботы последних бедственных недель заставили похудеть его щеки и проложили глубокие морщины от крыльев носа к уголкам решительно сжатых губ. Эти морщины шли даже чуть далее, в сторону заметного под бородой крепкого подбородка, свидетельствовавшего об упорстве и непреклонной решительности его характера.

Наконец Муса поскакал вперед. Объезжая шумные ряды кавалерии, он заставлял их строиться в боевой порядок, и как раз в это время со стороны города раздались женские крики.

Воины, обернувшись, увидели своих жен и дочерей, матерей и возлюбленных, которые в отчаянную минуту не могли сидеть по домам взаперти, как предписывал мусульманский закон. Женщины, простирая руки, взирали на мужчин со стен и башен Гренады. Тогда мавры почувствовали, что им предстоит бой не только за веру предков, но и за все, что дорого сердцу. Они поняли, что если будут побеждены, то рабство и бесчестье будут уделом тех, которые теперь робко следовали взглядом за всеми движениями войска. И тогда сердце каждого мавра закалилось и стало твердым, как сталь их клинков.

Мавританская кавалерия теперь двигалась правильными рядами, а неприятельские войска все более и более приближались, когда из города наконец выступила мавританская пехота и беспорядочными толпами рассыпалась по обширной равнине. Однако посреди этих отрядов показался конь юного монарха. Боабдиль, быстро объезжая скопища воинов, приводил их в порядок точно так же, как Муса недавно поступал с конницей. Своим присутствием эмир превратил в войско толпу пылких, но своенравных воинов.

Между тем христианские отряды вдруг остановились. Осторожный и дальновидный Фердинанд не решился вступить в бой с населением целого города, особенно в те минуты, когда этим пылким воинам придавали сил душевный подъем и отчаяние. Король вызвал к себе Фернандо дель Пульгара и приказал ему ударить на мавританскую кавалерию с отрядом, составленным из самых отважных и опытных всадников. Следовало стараться увести подальше пылкого Мусу, чтобы отвлечь его внимание от основных сил мавританской армии. Затем испанский король разделил свое войско на разные отряды и велел им занять те или иные позиции. Кому-то он поручил взять приступом крайние башни города, другим – поджечь окружавшие их сады и виноградники. Таким образом, вся битва разделилась на несколько отдельных направлений, и испанцы сумели раздробить мавританское войско, единство которого представляло для них главную опасность.

Мусульмане, стоя в боевом порядке, ожидали нападения неприятеля, как вдруг увидели, что различные корпуса отделились от главной армии христиан. Прежде чем мавры успели опомниться, перед их изумленными взорами предстали пылавшие сады, и в то же время послышался гром артиллерии, направленной испанцами против внешних укреплений города.

В эту минуту облако пыли быстро понеслось к тому месту, которое занимал Муса с передовыми соединениями конницы. Христианские рыцари в блестящих доспехах нагрянули как буря и ринулись в самую середину отряда непобедимого принца.

Гордо развевался плюмаж[89] на шлеме исполина Фернандо дель Пульгара, на несколько дюймов[90] превышая плюмажи товарищей. Мавры один за другим падали под ударами огромного копья этого рыцаря, а из-под забрала раздавался сильный и страшный голос:

– Смерть нехристям!

Однако ж эта яростная атака не опрокинула быстрых и искусных гренадских наездников. Их ряды по центру разошлись вправо и влево с неимоверной быстротой, а неприятельская кавалерия пронеслась по образовавшемуся коридору, не нанеся им большого урона. Мавританские всадники снова сомкнулись в один длинный ряд, ощетинившийся копьями, и отрезали рыцарей от главной испанской армии. Христиане остановились, повернули коней и снова ударили на неприятеля.

– Где ты, мусульманский пес, который притворяется львом?! Где ты, Муса ибн Абиль Гассан?! – кричал Фернандо дель Пульгар.

– Перед тобой, неверный! – прозвучал суровый отчетливый голос. Посреди мавританских шлемов блеснула белоснежная чалма лучшего воина Гренады.

Фернандо осадил коня, бросил яростный взгляд на своего противника, отъехал немного назад, чтобы, увеличив расстояние для разгона, усилить удар, и через минуту храбрейшие воины обеих армий встретились друг с другом.

Круглый щит Мусы принял на себя удар копья христианина, а копье мавра сломалось при ударе о панцирь великана, не причинив никакого вреда. Муса обнажил свой меч и понесся на противника. Прошло несколько минут, и в это время зрители едва могли различать мелькание клинков: с такой удивительной быстротой знаменитые противники наносили и отражали удары друг друга.

Наконец Фернандо решил использовать колоссальную мощь своих мышц как преимущество. Он подскакал вплотную к мавру и, выпустив рукоять меча, который остался болтаться на ременной петле, обвитой вокруг запястья, схватил своей громадной рукой щит Мусы. Рыцарь стал тянуть щит на себя с такой силой, против которой мавр не мог устоять. Однако Муса вдруг высвободил свою руку из ремней щита. Прежде чем испанец, накренившийся набок из-за собственных усилий, восстановил равновесие, мавр поднял своего вороного коня на дыбы, чтобы тот нанес великану удар передними копытами. В довершение на шлем исполина обрушилась короткая, но тяжелая булава, которую Муса выхватил из-за луки своего седла. От такого жестокого и сильного удара по голове испанский рыцарь повалился на землю.

Соскочить с коня, схватить щит и замахнуться саблей, придавив своим коленом грудь лежащего противника – все это было делом одного мгновения для непобедимого Мусы. Фернандо умер бы, не успев напоследок покаяться в грехах, если бы испанские воины не подоспели на помощь. Двадцать рыцарей, опасаясь за своего храбрейшего товарища, окружили победителя, и двадцать устремленных на Мусу копий оспаривали у гренадского льва его добычу. Туда же и с такой же быстротой поспешили мавританские всадники. Жестокая битва завязалась вокруг исполина, все еще неподвижного и, по-видимому, бездыханного.

Муса не имел ни одной свободной секунды, чтобы открыть забрало рыцарского шлема и нанести роковой удар: положение победителя среди сражающихся всадников было опаснее, чем у поверженного христианина. Между тем Фернандо опомнился, дождался удобного момента и вдруг сбросил с себя колено мавра. Еще мгновение, и рыцарь стоял на ногах. Два противника очутились друг напротив друга, но, кажется, ни один из них не спешил возобновить поединок. Муса чувствовал, что ему, пешему, невыгодно бороться против исполина-испанца, защищенного непроницаемой броней доспехов: он отступил и свистнул. Благородный конь понял знак и, прокладывая себе дорогу между рядами всадников, очутился возле своего хозяина. Муса вскочил в седло, и оказался посреди своих воинов прежде, чем менее проворный испанец заметил его бегство.

Но это не означало, что Фернандо избавился от своего врага. Муса, своей смертоносной саблей заставив упасть трех рыцарей и тем самым расчистив себе место, снял с плеча короткий арабский лук[91]. Стрела за стрелой отскакивали от брони христианина, а он, отягощенный своими доспехами, не мог ни спастись бегством, ни отразить этот град стрел. Фернандо чувствовал, что только случай или помощь Богоматери спасают его от неминуемой смерти, которую несла всякая стрела, если б смогла проникнуть через отверстие забрала или те места, где шлем соединяется с панцирем.

– Пресвятая Дева, – произнес рыцарь, – не дай рабу твоему погибнуть от этого ненавистного оружия, но если мне суждено умереть, то пусть паду я в единоборстве, сражаясь лицом к лицу с врагом моим.

В эту минуту раздался боевой клич приближавшихся испанцев. Через поле неслась храбрая дружина маркиза де Вильены, спешившая на помощь своим товарищам. Муса, заметивший приближение неприятеля, оставил своего соперника, собрал свою рассеянную конницу и сомкнутым строем встретил испанцев.

Так шло сражение на этом участке бранного поля, а между тем план Фердинанда, стремившегося раздробить битву на отдельные части, полностью удался. Здесь и там равнины, рощи, сады, башни становились местом упорного и кровопролитного боя.

Эмир Боабдиль в сопровождении высоченных эфиопов и своей гвардии, состоявшей из представителей знатнейших мавританских фамилий, которые соперничали в доблести и знатности с родом Мусы, подвергал себя всем возможным опасностям. Он проявлял отчаянную храбрость как всякий человек, чувствующий, что его судьба зависит от судьбы сражения. Не решаясь предоставить пехоте право действовать самостоятельно, Боабдиль всегда находился среди нее. И где бы он ни появлялся, его присутствия было достаточно, чтобы в эту минуту военное счастье повернулось в его пользу.

Наконец наступил полдень, и Понсе де Леон повел против самого многочисленного корпуса мавританской пехоты сильный и большой полк, составленный из храбрейших и искуснейших в ратном деле воинов Испании. Этот военачальник уже успел взять приступом башню, с которой артиллерия могла поддержать его атаку, а отряды, которыми он предводительствовал, были составлены частично из воинов, воодушевленных первым блестящим успехом, а частично из новых, свежих войск, только что ступивших на поле боя.

Это было прекрасное и завораживающее зрелище, когда христианские воины рядами выступали из пылающей рощи, зажженной ими на пути. Багровый свет пламени озарял их блестящие шлемы и латы, когда испанцы в стройном боевом порядке спокойным и торжественным шагом продвигались к шумным, рассеянным толпам мавританской пехоты.

Боабдилю доложили об этой новой опасности. Он тотчас оставил башню, от которой некоторое время оттеснял значительные неприятельские силы, и бросился в средину пехотного корпуса, которому угрожало нападение опытнейшего из испанских вождей.

Почти в то же мгновение и в том же месте оказался страшный в своем бешенстве Альмамен, так долго скрывавшийся от глаз мавров. Он появился так внезапно, так неожиданно, что никто не знал, откуда явился волшебник. Священное знамя развевалось в левой руке его, а правая держала обнаженный меч, обагренный кровью. Лицо его не было скрыто шлемом, и в выразительных чертах читался экстаз, казавшийся ниспосланным свыше. Это внезапное появление вселило новую надежду в мавров.

– Они идут! Идут! – громко выкрикивал он. – Бог Востока предает готов[92] в ваши руки!

Из одной шеренги в другую, от одних воинов к другим бросался волшебник, и, как только священное знамя показывалось перед ними, воины тотчас же, закрыв глаза, повторяли как молитву то, что он кричал.

Но вот с кличем: «Святой Яго! Испания, к бою!» началась беспощадная атака христианских пехотинцев. В ту же минуту с башни, взятой Понсе де Леоном, герцогом Кадисским, раздался гром артиллерии, несшей маврам большой урон. Мавританские ряды дрогнули, как вдруг перед ними блеснуло белое знамя Альмамена, и волшебник, один и пеший, ринулся в гущу врагов. Привыкнув верить, что судьба войны зависит от сохранности этого знамени, мавры не могли без страха и стыда видеть это белое полотнище в такой опасности. Ряды сомкнулись, твердым шагом двинулись вперед, и сам Боабдиль, сопровождаемый гвардией и телохранителями, в ярости бросился туда, где враги больше всего теснили его воинов.

Это была упорная и кровопролитная битва. Трижды исчезало белое знамя между сомкнутыми рядами и трижды опять появлялось это путеводное светило мусульманских пехотинцев, подобно ясному месяцу, выплывающему из-за облаков, скрывавших его сияние.

* * *

День близился к вечеру, и длинные тени от холмов тщетно пытались укрыть пылающие рощи и воды Дарро, ставшие алыми в бухточках, устьях ручьев и в любом месте, где течение замедлялось. Тогда Фердинанд собрал свои запасные войска и оставил то возвышение, с которого следил за успехами битвы, чтобы наконец присоединиться к ней. В бой двинулись три тысячи пеших и тысяча конных воинов, свежих и бодрых, и к тому же страстно желающих разделить с остальными испанскими воинами славу этого дня.

Король, несмотря на врожденное мужество и неустрашимость, старался как можно реже подвергать свою особу опасности, поскольку этого требовали политические соображения. Однако в тот день он не хотел показаться менее отважным, чем правитель Гренады.

Фердинанд был достойным предводителем испанских героев, с головы до ног закованный в латы, так обильно позолоченные, что они казались полностью золотыми. Но отличительным знаком короля были не дорогие доспехи, а белоснежный плюмаж, развевающийся над небольшой диадемой, украшавшей высокий шлем. За спиной монарха гордо развевалось великое знамя Испании, а трубы и литавры возвещали приближение его величества.

– Сеньор, – обратился король к ехавшему рядом графу де Тендилье[93], – эти нехристи сражаются упорно, но они уже попались в западню, которую мы захлопнем. Но что это за группа всадников?

Группа, обратившая на себя внимание короля, состояла из шести оруженосцев, которые на походных носилках, составленных из щитов, несли огромного Фернандо дель Пульгара.

– Ах, собаки! – вскричал король, узнав бледные черты любимца своего войска. – Они убили храбрейшего воина, который когда-либо сражался на стороне христиан?

– Нет, ваше величество, – тихо произнес исполин, – я только получил ужасный удар по голове.

– Это, должно быть, сверхчеловек, если он сумел поразить тебя, – отвечал король.

– Булава Мусы ибн Абиль Гассана поразила храброго рыцаря, – сказал один из оруженосцев, – но удар был неожидан и получен тогда, когда казалось, что могучая рука рыцаря уже заставила нехристя покориться.

– Я отомщу за тебя, храбрый тезка[94], – сказал король, – пусть мои личные лекари перевяжут твои раны. Вперед, рыцари! Святой Яго и Испания!

Однако к тому времени первоначальный королевский замысел нарушился – битва теперь сосредоточилась в одном месте. Муса со своей конницей присоединился к Боабдилю и мавританской пехоте. С другой стороны, победоносные испанские отряды, обратившие неприятеля в бегство почти на всех прочих участках поля битвы, стали подкреплением для Вильены. Мавры принуждены были отступать шаг за шагом и теперь оказались на широком пространстве, перед самыми стенами города, на которых все еще виднелись бледные и встревоженные лица старцев и женщин. Голоса, напоминавшие о доме, достигали слуха мусульманских воинов, когда гул артиллерии ненадолго умолкал.

Вдруг по христианским рядам пронеслись крики радости, возвестившие присутствие короля Фердинанда. Эти звуки уподобились похоронному звону над последней надеждой Боабдиля, но в жилах эмира струилась кровь гордых и мужественных предков, и ободряющий голос Альмамена, которого ничто не могло устрашить, наполнял душу правителя Гренады каким-то неистовством религиозного фанатизма.

– Правитель против правителя – да будет так! Аллах решит, кому из нас быть победителем, а кому побежденным! – кричал мавританский монарх. – Перевяжите эту рану… Дайте еще одного коня для Альмамена! Друг и пророк мой, садись на этого коня и будь возле твоего государя – погибнем, по крайней мере, вместе! Лелили! Лелили!

Крики невольного удивления пробежали по рядам храбрых христиан, когда они увидели, как юный предводитель нехристей (хорошо заметный благодаря своей прекрасной бороде, а также благодаря богатым украшениям доспехов и оружия) ударил с жалкими остатками своей гвардии в самую средину испанских полков. Туда же бросился Муса и его верные сподвижники из рода Сегри, а мавританская пехота, воодушевленная примером своих вождей, последовала за ними с неиссякаемым и упорным рвением.

Христиане стали отступать. Они были опрокинуты отчаянным мужеством мусульман, и тогда Фердинанд бросился вперед. Прежде чем кто-то смог заметить, царственные соперники оказались в одном и том же месте битвы и каждую минуту могли встретиться.

Во время этой битвы всякий порядок, всякая субординация исчезли: короли и полководцы сражались как простые воины. Фердинанд, поразивший своим копьем Наима Редуона, славного гренадского витязя, уступавшего лишь Мусе в песнопениях о героях Гренады, вдруг увидел перед собой странную фигуру, которая казалась скорее демоном, чем человеком. Борода и черные локоны волос, слипшиеся от крови, висели, как змеи, по обеим сторонам страшного лица, все черты которого, выражавшие самые мрачные страсти, были искажены безумием отчаянной ярости. Раны покрывали тело, и кровь ручьями струилась по доспехам, но над головой развевалось знамя, украшенное таинственными знаками. Оно было известно всем испанцам и самому королю как вещь, сотворенная нечистой силой.

– Теперь мы встречаемся в последний раз, ненавистный король назареев! – вскричал этот страшный витязь. – Уже не как гость с хозяином, не как дервиш с королем, а как воин с воином! Я – Альмамен! Умри! – С этими словами он ударил мечом по коронованному шлему с такой силой, что Фердинанд согнулся в седле. Однако король тотчас же выправился и храбро принял вызов от противника, встреча с которым могла бы стать серьезным испытанием для самого отважного из королевских рыцарей.

Буря страстей, подобных которым не испытывал сейчас ни один воин на этом поле боя – ни христианин, ни мусульманин, придавала руке иудея Альмамена сверхъестественную силу. Его удары с необыкновенной быстротой сыпались на доспехи короля. Свирепые взгляды и блестящее знамя таинственного волшебника, который чудесным образом избавился от пытки инквизиции, невредимым прошел через испанский лагерь и один сумел сжечь шатры целой армии, теперь заставили гордого монарха поверить, что он сражается с истинным демоном.

К счастью для Фердинанда и Испании, это единоборство продолжалось недолго. Рыцари заметили опасность, угрожавшую плюмажу с диадемой, и двадцать всадников поспешили на помощь. Тендилья подскакал первый и одним ударом своего обоюдоострого меча подрубил древко белого знамени в руках Альмамена.

Полотнище упало на землю, и мавры увидели это. Дикие и отчаянные крики раздались в их шеренгах, распространяясь по всем воинским порядкам, от конницы к пехоте. Пехота, со всех сторон теснимая испанцами, едва узнала об этом несчастье, как тут же обратилась в бегство. Отступление было столь же фатальным, сколь и внезапным. Христианский резерв, только что выступивший в бой, обрушился на бегущих. Боабдиль, слишком занятый рукопашным боем, чтобы сразу заметить падение своего священного знамени, вдруг увидел себя почти одного с немногими эфиопами и горсткой всадников.

– Сдавайся, Боабдиль Юный, или погибнешь! – кричал Тендилья, окружая эмира и его немногочисленных воинов с тыла.

– Не бывать этому, клянусь Пророком! – громко ответил юный правитель Гренады. Он с копьем наперевес устремился на рыцарские копья, преграждавшие путь к городу. С горсткой гвардейцев Боабдиль проложил себе дорогу сквозь ряды испанцев, сражавшихся, может быть, не так упорно, как следовало бы. Вероятно, испанцы решили пощадить такого храброго врага.

Оставив испанскую рать позади, несчастный правитель мавров на минуту приостановил коня и оглядел бранное поле. Повсюду взгляд натыкался на бегущие мавританские войска, и только в одном месте – там, где блистала белоснежная чалма Мусы ибн Абиль Гассана, – они еще держались.

Вдруг Боабдиль услышал за спиной конский топот и увидел направленные вперед копья рыцарского отряда, посланного Фердинандом, чтоб захватить эмира в плен или убить на месте. Правитель Гренады пришпорил коня и во весь опор поскакал в город, но едва успел скрыться под сенью арки ворот, как три копья, брошенные неприятелем, отскочили от створок, уже закрывшихся.

Однако Муса оставался на бранном поле, и сражение еще не было проиграно окончательно. Он, увидев бегство пехоты и государя, собрал своих всадников, понесся поперек равнины и успел как раз вовремя, чтобы встретить преследователей Боабдиля и убить всех до одного. После этого Муса бросился навстречу толпам бегущих мавров и вскричал:

– Стыдно бежать, когда на вас смотрят жены и дочери ваши! Не лучше ли пасть на поле брани?

Тысячи голосов отвечали:

– Знамя в руках неверных – все погибло!

И эти толпы бежали мимо, не останавливаясь, до самых ворот.

– Будь проклято это волшебное знамя! – вскричал Муса. – Если б мы видели перед собой только знамена отчизны, мы никогда не проиграли бы этого сражения!

И малочисленные, но отважные остатки мавританской конницы не оставляли поля битвы, чтобы даже в поражении покрыть себя славой. Муса был вождем и душой этого отряда воинов, и они боролись за каждую крупицу земли. По меткому выражению автора одной хроники, они как будто вгрызались в землю своими клинками. Дважды бросались эти мавры в самый центр неприятельских рядов и отчаянным мужеством компенсировали свою малочисленность, но христианские отряды уже соединились, сомкнулись в один плотный строй, и вся армия Фердинанда двинулась против смелых мавров – они были окружены, опрокинуты, как будто приливом океана.

Подобно диким зверям, теснимым к логову, мавры наконец отступили, но оставались лицом к неприятелю. А когда Муса, последний из всех, с саблей, изломанной по самую рукоять, отступил в город, то едва успел отдать приказ запереть ворота и опустить решетки, как тут же в бесчувствии упал с коня. Этот внезапный глубокий обморок был вызван не столько тяжестью боя и утомлением, сколько душевным потрясением и стыдом. Так закончилась кровопролитная битва, решившая судьбу мавританской Гренады.