Был вечер накануне генерального штурма Гренады, давно обдуманного и разработанного полководцами христианской армии. Испанский лагерь, затмевавший своим великолепием все, что до этого времени видели в христианском мире, постепенно умолкал. Наступал час тишины и спокойствия, свойственных ночному времени.

Последние лучи вечерней зари уже исчезли. Пурпурный цвет западного горизонта погас, тени сгущались: но сияние отдаленных звезд с каждой минутой становилось ярче и яснее. Тусклыми лучами этого волшебного света озарялись шелковые шатры королевского двора, украшенные гербами и девизами. Гордо воздымались они под прекрасным небосклоном, и на их позолоченных макушках развевались разноцветные флаги, колеблемые свежим горным ветром.

В центре лагеря возвышался шатер королевы, мало чем отличавшийся от дворца. Опорные столбы заменяли колоннаду, стенами служили разноцветные гобелены и шелковые ткани, украшенные шитьем, а пространство, занятое многочисленными отделениями этого шатра, могло бы сравниться по вместительности с залами и прочими помещениями какого-нибудь замка средних размеров.

Роскошь этого лагеря воплощала в реальности самый невероятный вымысел сочинителей, рассказывающих нам о европейском Средневековье, а также о Востоке. Эта картина была достойна воображения Тассо[85] и творений Бекфорда[86]. А палатки и шалаши простых воинов, в некотором отдалении окружавшие шатры королевского двора, нисколько не портили впечатления от ошеломляющей дороговизны и изысканности. Многие из шалашей были сделаны из ветвей и сучьев, еще покрытых зелеными листьями, так что эти жилища, сделанные из подручного материала, но живописные, казались атрибутом старинных легенд. Как будто дикие лесные племена, прияв крест, последовали за христианскими воинами против враждебных магометан.

Меж тем глубокое безмолвие успело воцариться во всем лагере, а густые и мрачные тени полуночи расположились между его бесчисленными шатрами. В этот час королева Изабелла молилась в самом дальнем отделении своего шатра. Государыня просила у Бога хранить ее царственного супруга и способствовать успеху христианского оружия. Преклонив колени перед алтарем своей походной молельни, она полностью забылась в пылкой молитве и религиозном экстазе, отринув все земное. Может быть, в эту минуту во всем лагере только благочестивая королева бодрствовала в эту минуту, если не считать часовых.

Тишина окружала молящуюся. Придворные и служители давно спали глубоким сном, и даже шум шагов часовых, молча ходивших взад и вперед, не проникал через шелковые стены шатра.

Вдруг коленопреклоненная королева почувствовала тяжелую руку, схватившую ее за плечо. Невольный крик ужаса вырвался из ее уст; она обернулась и увидела широкий и искривленный кинжал восточного воина, блеснувший у нее перед глазами.

– Молчи! Только посмей хоть еще раз закричать, только посмей вздохнуть погромче, и, несмотря на то что ты королева, ты погибнешь посреди бесчисленных воинов, окружающих тебя!

Таковы были слова, достигшие слуха королевы и произнесенные человеком сурового и властного вида.

– Зачем ты пришел сюда? Чтобы убить меня? – спросила королева, может быть, первый раз в жизни трепеща перед простым смертным.

– Не опасайся. Твоя жизнь в безопасности, если только ты не станешь изворачиваться, как змея, и не будешь обманывать меня. Но время дорого, поэтому отвечай. Я – еврей Альмамен, отец девушки, которая стала заложницей и была поручена твоему покровительству. Я требую отдать мне мою дочь. Она здесь – это мне известно. Но где именно? В котором из шатров лагеря?

– Жестокий человек, – произнесла Изабелла, немного опомнившись от испуга, – твоя дочь, надеюсь, навсегда исторгнута из твоих нечестивых рук. Ее нет в лагере.

– Не лги, Изабелла, королева Кастильская, – сказал Альмамен, подняв кинжал свой, – много дней, много недель следил я за тобой. Я следил за всеми твоими движениями, невзирая на то, что тебя окружали вооруженные люди. И я знаю, что моя дочь была с тобой. Не думай, что я бы отважился на эти опасные дела, не имея самых ужасных и отчаянных замыслов. Отвечай мне! Где мое дитя?

– Твоя дочь, – произнесла Изабелла, несмотря на все самообладание, невольно смущенная своим странным положением, – давно покинула этот воинский лагерь и вступила в святую обитель. Это было ее собственное желание. Христос Спаситель приял ее в число Своей паствы.

Если бы тысячи копий разом пронзили сердце Альмамена, сила жизни не могла бы скорее оставить его. Суровое лицо, на котором каждый мускул был напряжен, вдруг расслабилось. Решительный и грозный вид исчез. Ужас, уныние и отчаяние изобразились во всех чертах. Он отступил на несколько шагов; колени его дрожали. Еврей был как будто молнией поражен.

Изабелла, будучи смелее и тверже духом, чем большинство женщин, воспользовалась этой благоприятной минутой. Она вдруг вскочила с колен и бросилась в другие отделения, занимаемые ее свитой, и по всему шатру раздались отчаянные женские крики. Прибежали часовые. Проснувшиеся слуги соскочили со своего ложа, узнали причину испуга королевы и бросились в молельню, но неизвестно откуда взявшееся сильное пламя вдруг остановило их.

Весь шатер пылал. Шелковые ткани и гобелены сгорали с неимоверной быстротой.

Несмотря на опасность, некоторые из телохранителей еще раз кинулись в пылавшее отделение, но были принуждены возвратиться, задыхаясь от дыма и ослепленные огнем.

Даже сама Изабелла едва успела спастись – так быстро распространялся пожар. Волнуясь о своем супруге, она бросилась в его шатер, но Фердинанд уже пробудился и стоял у входа с обнаженным мечом в руке.

Ветер, еще недавно раздувавший полотнища победоносных знамен и разноцветных флагов, теперь раздувал во всем лагере гибельный, опустошительный пожар. Пламя перебегало от палатки к палатке подобно огненным струям молнии, перелетающим от одного облака к другому. И прежде чем кто-то смог подумать о способах тушения пожара, весь лагерь уже превратился в один огромный пылающий костер, озаривший окрестность своим кровавым блеском.

Между тем Фердинанд, не дослушав сбивчивого рассказа своей супруги, уже велел бить в барабаны и трубить в трубы.

– Мавры подожгли наш лагерь. Они нападут на нас! – кричал король и сам, закутанный в широкий плащ, поспешил разбудить своих военачальников.

Отряды, привыкшие к воинской дисциплине и опытные в ратном деле, быстро построились в боевой порядок и каждую минуту ожидали нападения неприятеля. Меж тем пламя же все еще росло, и наконец весь небосклон осветился багровым сиянием, поглотившим сияние дальних звезд. Это была великолепная картина, которую и сам Данте[87] едва ли мог изобразить. Шлемы и латы, озаренные этим заревом, горели как в огне. Вооруженные воины казались не людьми, а метеорами, упавшими с неба.

Отряд кавалерии поскакал из лагеря, чтоб предупредить мнимое нападение нехристей. Сильное зарево стало причиной обмана зрения. Гренада находилась не так далеко, а блестящее оружие и доспехи мавров, стоявших на стенах и кровлях города, показались испанским рыцарям приближающейся неприятельской армией. Но мавры, изумленные, как и сами христиане, опасались, что все происходящее – хитрая ловушка, поэтому не выходили из ворот своих.

Между тем пожар столь же быстро прекращался, сколь быстро распространялся. Языки пламени, порой еще на миг вспыхивавшие, постепенно слабели и умирали, так что густой сумрак ночи скоро снова распространился над развалинами шелкового города.

Фердинанд созвал своих полководцев. Он убедился, что в этом событии не было замысла со стороны мавров. Рассказ Изабеллы, который королю наконец удалось понять, все расставил по местам. Странная и подобная волшебству хитрость Альмамена, обманувшего часовых и проникшего в шатер королевы, избавляла Фердинанда от страха перед внезапным нападением мавров, но могла бы пробудить его средневековое суеверие. Однако король вспомнил о том таинственном, но далеком от колдовства искусстве, с которым восточные воины и разбойники обманывали и обманывают самых бдительных и осторожных стражей. Было очевидно, что лагерь целого войска был сожжен лишь для того, чтоб исполнить месть, а также способствовать бегству одинокого человека.

Сбросив со своей царственной души оковы суеверного страха, спровоцированного в первые минуты величиной несчастья и именем чародея, Фердинанд решил извлечь пользу даже из бедствия. Потрясение и ярость войска создали настроение, наиболее подходящее для решительного дела.

– И этим пожаром, – произнес король, обратясь к окружавшим его рыцарям и военачальникам, – возвестил Господь воинам креста, что отныне чертоги и дворцы Гренады должны быть их лагерем! Горе постигнет мусульман с рассветом наступающего дня!

Загремело оружие. Обнажились, засверкали мечи, а христианские рыцари повторили угрозу:

– Горе мусульманам!