Еврейское население не ограничилось одними тайными заговорами, на что намекал Илия в давнем разговоре с Альмаменом. Во многих мавританских городах, взбунтовавшихся против Фердинанда, евреи отказались от нейтралитета, которого еще недавно придерживались во время отчаянной борьбы мавров против христиан. Неизвестно, стало ли главной причиной к действию ужасное и бесчеловечное гонение со стороны Фердинанда и инквизиции. А может, израильтян подстрекал кто-то из единоверцев, в ком они узнали главу священнейшего и славнейшего из еврейских родов. Но вероятнее всего, сказалось влияние того и другого. Во всяком случае, евреи проявили воинственность, совершенно чуждую привычкам и политике этого мирного народа. Они ради общественного блага добровольно пожертвовали значительной суммой денег, а взамен потребовали разрешить им вооружиться и под предводительством собственных военачальников были приняты, хоть и не без опасений, в ряды надменных мавров, презиравших израильское племя.

Раз уж небесные звезды сошлись в таком неблагоприятном для христиан положении, Фердинанд прибег к своей любимой тактике – к хитрости и обману. Он использовал против евреев условия того самого соглашения, которое Альмамен хотел заключить с королем ради выгод своих соотечественников. Были пущены слухи, что евреи ради приобретения особых преимуществ обещали передать испанцам мавританские города и саму Гренаду. Ради поддержания слухов Фердинанд использовал подписанную им же самим бумагу, которую предусмотрительно отнял у Альмамена, некогда попавшего в плен. Король вручил ее шпиону, переодетому евреем, и отправил его в один из городов, взбунтовавшихся против Испании.

Слухи о прибытии этого человека дошли до маврских предводителей. Шпиона задержали, но нашли у него роковую бумагу. Главное условие, записанное Альмаменом, который из предосторожности не упомянул свое имя – ни нынешнее, ни данное ему при рождении, – заключалось в том, что «еврей должен в течение двух недель от назначенного срока предать Гренаду в руки христианского короля». А в награду за это испанским соотечественникам еврея следовало ожидать от испанского монарха особых прав и привилегий.

При обнаружении этого договора ужасная ярость овладела маврами города, где был задержан шпион. Они всегда питали недоверие к своим еврейским союзникам и теперь вообразили, что наконец-то узнали истинную причину их внезапного восстания и мнимого мужества. Чернь взволновалась: знатнейших евреев схватили, и некоторые тотчас же были растерзаны разъяренной толпой, а другие умерли более медленной, но не менее ужасной смертью, подвергнутые пытке по приказу местных властей. Немедленно были отправлены гонцы в разные мятежные города и в саму Гренаду, чтобы предостеречь мусульман против союза с проклятым народом, который до недавнего времени подвергался гонениям как со стороны мавров, так и со стороны испанцев. Свирепость и алчная жадность, вдруг овладевшие маврами, сделали их достойными соперниками бесчеловечной инквизиции и корыстолюбивого Фердинанда.

Так жестокая судьба играла с Альмаменом. Этот пылкий, но слишком торопливый защитник угнетенного народа только умножил те несчастья и бедствия своих единоверцев, которые хотел прекратить. Гонец с известием о предательстве евреев приехал в Гренаду в то самое время, когда визирь Юсуф получил от своего царственного повелителя, все еще занятого осадой Салобреньи, приказание употребить все возможные средства для наполнения опустевших сокровищниц. Опасаясь новыми налогами отяготить мавров, визирь приветствовал, как послание небес, такой справедливый предлог, которым он мог воспользоваться, чтобы обложить евреев новой, огромной данью. Он удержал неистовство толпы, чтобы она не соперничала с ним в деле грабежа, необходимого для государственных нужд. Грабеж назвали более благозвучным словом «конфискация» и проводили все с важным спокойствием, обеспечившим не только почет и славу Юсуфу, но и наполнение опустевших сундуков казны эмира.

* * *

Был поздний вечер, и ночная тень давно покрыла улицы Гренады, а Химен, по обыкновению, обходил все комнаты дома Альмамена. Восхищаясь богатством и великолепием, окружавшими его, он по временам тихо посмеивался, потирал свои тощие высохшие руки и часто повторял:

– Если б мой господин умер! Если б он умер!

Эти мечтания оказались прерваны беспорядочными криками, раздававшимися в отдалении. Он стал прислушиваться и скоро различил беспрестанно повторяемые восклицания:

– Да здравствует Юсуф правосудный! Смерть изменникам евреям!

– O, опять какой-нибудь новый грабеж в доме Израиля! – произнес Химен, сразу изменившись в лице. – И это наверняка по твоей милости, сын Исашара! Безумец! Ты хотел быть мудрее твоих предков, хотел обманывать язычников на их собраниях, хотел повелевать ими на бранном поле. Ты забыл, что наше место не там, а на ярмарке и торговой площади. Забыл, что нам суждено обогащаться торговлей, а не управлять советами или повелевать войсками. И никому не приходит в голову, что могущественный волшебник – это не кто иной, как еврей и изменник! Мне одному известна твоя тайна, и я мог бы обречь тебя на пытку и казнь. А после твоей смерти все имущество, все сокровища твои перешли бы в руки старого Химена! – На этой мысли он остановился, прищурил глаза и улыбнулся, представив себе будущее, пленявшее его воображение.

После этого старый еврей обошел остальные покои и через небольшую дверцу возвратился в свою комнату, находившуюся на заднем дворе, но едва успел он войти к себе, как вдруг послышался тихий стук у внешней двери, ведшей из комнаты Химена на городскую улицу. Стук повторился трижды, и это означало, что пришел кто-то из знакомых Химену евреев.

Хоть годы, уединение и корыстолюбие уничтожили последние ростки добродетели, когда-либо приносившие скудные плоды в его сердце, от природы угрюмом и суровом, но Химен все-таки имел чувство сострадания к своим соотечественникам. Это было чувство, соединяющее всех угнетенных, то есть Химен любил их только потому, что не мог им завидовать. Могущество, знания, а также благородные, хоть и недостижимые цели Альмамена оскорбляли и унижали его старого слугу. Химен тайно ненавидел господина, потому что не мог ни сожалеть о его судьбе, ни презирать его. Но вечно согнутая в поклоне спина, робкий голос, рабские привычки и помыслы его угнетенных братьев не являлись чем-то, что могло бы возвышаться над его ничтожеством. И в своем унижении, в старости и одиночестве он как будто утешался и согревался мыслью, что все еще может покровительствовать другим!

Таким образом поддерживал он связь со своими соотечественниками. В обстановке беспрерывных опасностей и гонений, бывших тогда постоянным уделом евреев, он часто предоставлял им убежище в многочисленных подземных ходах, следы которых и теперь еще видны под развалинами этого таинственного дома, давно поросшими мхом. Во всей Гренаде не было другого места, которое могло стать для гонимых евреев таким надежным и безопасным пристанищем. Все считали владельцем этого дома какого-то отсутствовавшего мавра, и это владение было поручено особенному попечению городского начальства самим Боабдилем, который один знал, что дом принадлежит волшебнику, якобы жившему в Альгамбре в особых покоях, отведенных ему.

Узнав условный сигнал своих единоверцев, Химен подошел к порогу, из предосторожности обменялся паролем и отзывом, после чего отворил дверь. В комнате появилась высокая и сгорбленная фигура богатого еврея Илии.

– Достойный и многоуважаемый господин! – произнес Химен, запирая за ним дверь. – Что могло привести почтенного и богатого Илию в комнату бедного слуги?

– Друг мой! – отвечал еврей. – Не называй меня ни почтенным, ни богатым. Много лет прожил я в этом городе, и меня уважали даже мусульмане – уважали, потому что я золотом и драгоценными камнями всегда покупал покровительство их государя и вельмож. Но увы! Теперь все кончилось. Я еще ничего не знал о новом, ужасном возмущении против евреев, которое овладело язычниками, как вдруг меня потребовал к себе их визирь… И что же?! Я избавился от пытки только суммой, которой не возвращу за десять лет, трудясь в поте лица моего. Но, Химен, горестнее всего для меня мысль, что дом Израиля подвергся этим бедствиям из-за безумия одного из наших соотечественников.

– Слуга твой не понимает твоих загадок, – сказал Химен с притворным удивлением, выражавшимся в его глазах.

– Хватит извиваться и изворачиваться, добрый Химен, – произнес Илия, качая головой. – Ты очень хорошо знаешь, кого я подразумеваю. Ведь ты служишь у этого мнимого волшебника Альмамена. И он, этот отступник-еврей… если только можно назвать евреем человека, не соблюдающего ни обычаев, ни обрядов своих предков… был виновником возмущения израильского населения в Кордове и Гуадиксе. Своим безумством он навлек на нас все эти ужасные гонения. Клянусь святым Авраамом![84] Этот иудей обошелся мне дороже, чем пятьдесят назареев и сто мавров.

Химен молчал, а Илия, которого воспоминание о понесенных убытках сделало очень говорливым, продолжал:

– Я тотчас узнал сына Исашара, лишь только он после многих лет отсутствия возвратился в Гренаду и сделался сановником при дворе эмира. Ведь я, бывало, водил этого еврейского отпрыска в синагогу, когда он еще был ребенком, и часто бывал у отца его, которого любил, как родного брата. Да, я тотчас узнал его по глазам и по голосу. Однако я восхищался его хитростью и скрытностью. Я думал, что он принесет много пользы и поможет приобрести огромные выгоды бедным братьям своим. А другу отца своего добудет, по крайней мере, выгодный контракт на поставку драгоценных тканей и материй для жен и наложниц эмира. Но прошло много лет, а он ничем не облегчал горькой участи, ничем не уменьшал бедствий наших. Напротив того, вздумав предводительствовать языческими войсками, он своим безумием обрек стольких евреев на разорение и смерть. Он теперь заслужил гнев всего народа израильского, заслужил проклятие, которое будет произносимо в синагогах наших. Наши единоверцы, откупившиеся от пытки своими богатствами, поговаривают, что его глупые и безумные предприятия послужили главной причиной тех страданий, которые праведники претерпели от рук назареев. А теперь эти же самые замыслы разъярили мавров и навлекли на нас новое гонение. Да будет он проклят и да исчезнет его имя с лица земли!

Химен вздохнул, но не нарушал своего безмолвия и размышлял о том, к какой цели стремились все эти обвинения и упреки еврея. Однако разгадка тут же появилась. Илия после некоторого молчания продолжал другим, куда более веселым тоном:

– Он богат, этот сын Исашара, чрезвычайно богат.

– У него есть сокровища в большей половине городов Африки и Востока, – подтвердил Химен.

– Ты видишь, друг мой, какие ужасные убытки я понес из-за господина твоего. Я знаю его тайну. Я мог бы возбудить против него гнев эмира, мог бы обречь его на ужасную казнь. Но я готов подчиниться зову справедливости и милосердия: пусть он возвратит мне то, чего я лишился, и я забуду гнев мой.

– Ты мало знаешь моего господина, – сказал Химен, испуганный возможным возмещением убытков, которое ужасным образом уменьшило бы размеры его богатого наследства.

– Но разве я не могу напугать его тем, что выведу на чистую воду?..

– Значит, тело твое скоро станет добычей плотоядных рыб реки Дарро, – прервал Химен. – Нет, даже теперь, если Альмамен узнает, что тебе известно его происхождение, то трепещи! Дни твои окажутся сочтены, и смерть ежеминутно будет ожидать тебя.

– В самом деле?! – вскричал встревоженный еврей. – А ведь я уже попал в сети – мои уста сами открыли этому человеку то, что я знаю.

– Если так, то почтенный Илия – пропащий человек и не проживет десяти дней по возвращении Альмамена в Гренаду. Я знаю моего господина: он ужасный злодей, и кровь для него все одно, что вода.

– Пусть же злодей сам погибнет! – вскричал Илия в ужасном бешенстве. Он топнул ногой, а глаза его метали молнии. Страх за свою жизнь придал еврею свирепости. – Однако ж опасность угрожает ему не от меня, – продолжал он более спокойно. – В Гренаде теперь более ста евреев, которые поклялись убить его. Эти люди спаслись бегством из Кордовы, но они лишились всего имущества, лишились многих родственников, замученных назареями, и считают сына Исашара виновником этого грабежа, этих бедствий. Они знают обманщика, и сто кинжалов готовы поразить его: увидим, справится ли он с ними! Химен, я говорил с тобой, будто безумец, ведь ты можешь предать меня в руки господину твоему. Но после того, что я о тебе слышал от наших единоверцев, я уже не должен был опасаться открыть тебе свое сердце. Что ты решил: предашь ли сынов Израиля или поможешь нам погубить изменника?

Химен размышлял всего одно мгновение, но даже за этот краткий миг успел представить себе все несметные богатства своего господина. Наконец он протянул Илии правую руку; и когда эти двое евреев расстались, они уже были друзьями.