Первые лучи восходящего солнца уже разливали по комнате свой свет, а Альмамен все еще спал. Был христианский шаббат[78] – день, когда Спаситель воскрес из мертвых. И этот день так прекрасно, так выразительно назван в древних религиях днем Господним[79].

На востоке небосклон зажегся ярким пурпуром, и лучи рассветного солнца, подобно лучам нимба, озарили большое распятие, стоявшее на широком низком подоконнике готического окна. Перед взорами Лейлы предстало то самое лицо Спасителя, раз за разом воспроизводимое в работах католических ваятелей, которое удивляет нас таинственным сочетанием предсмертного уныния страдающего человека с величественным долготерпением Бога. Это лицо, казалось, приглашало приблизиться и ободряло, волновало душу и одновременно успокаивало ее. Лейла оставила отца своего, тихо подошла к распятию и преклонила колени перед этим священным изваянием.

– Дай мне сил, о Искупитель! – произнесла она. – Дай сил рабе Твоей! Помоги ей остаться на благословенном пути, избранном ею, хоть этот путь и должен навсегда разлучить ее со всеми, кого она любила на земле. И если в этом выборе есть жертва, то прими ее, о Распятый! Прими ее во искупление хотя бы части грехов народа израильского. Услышь еврейскую деву, усердно молящую Тебя о смягчении страданий, справедливо постигших народ, некогда избранный Тобой.

Так молилась Лейла, и ее слова прерывались тихими рыданиями, как вдруг тяжкий вздох достиг ее слуха. Она обернулась и увидела Альмамена, который уже проснулся и, облокотясь на руку, устремил на нее мрачный взгляд, пылавший необыкновенным и страшным огнем.

– Скажи мне, – произнес отец, между тем как испуганная девушка старалась закрыть лицо руками, – скажи, или я окаменею от одной ужасной мысли. Неужели перед этим изображением ты преклоняла колени свои? Неужели слух обманул меня, когда мне послышались слова, произносящие молитву отступницы?! Заклинаю тебя, скажи!

– Родитель мой! – воскликнула Лейла, но ее уста ничего не могли произнести, кроме этого сердечного и священного обращения к отцу.

Альмамен встал и, заставив дочь отнять руки от лица, молча устремил на нее страшный взгляд, которым, казалось, хотел проникнуть в глубину ее души. Между тем Лейла постепенно опомнилась от испуга и уже не боялась встретиться взглядом с отцом. Глаза ее приняли выражение честное и бесхитростное. И не страх застигнутой врасплох преступницы, а горечь отображалась во всех чертах этого прелестного и невинного лица.

– Ты не дрожишь, – сказал Альмамен, прерывая наконец глубокое молчание. – Значит, я ошибся. Ты не преступница, как мне сначала показалось. Приди в мои объятия!

– Увы! – произнесла Лейла, в порыве чувств бросаясь на шею отца своего. – Я осмелюсь наконец признаться, чтобы молчанием, которое ты можешь истолковать по-своему, не отречься от Господа моего. Отец! Вспомни ужасное проклятие, которое лежит на народе нашем и которое лишило нас и отчизны, и могущества. Оно сделало нас изгнанниками и отверженными на всей земле. Вспомни гонения и бедствия, постигшие нас, и пусть твое благородное сердце почувствует, что мы справедливо наказаны за то преследование, за те страдания, которым наши предки подвергли Того, кто Своими божественными стопами навеки освятил землю отчизны нашей! Первые в истории мира, жестокие евреи повинны в ужасном преступлении перед человечеством – они первые начали гонения за различие мнений. И теперь сами подвергаются гонениям за различие своей веры с верой христиан и магометан. Семя, посеянное нашими предками, стало плодами Мертвого моря, которые мы теперь вкушаем[80]. Я искала избавления и надежды. Я взглянула на это распятие и обрела то и другое. Не упорствуй и ты в сердце своем, выслушай дочь твою. Ты мудр, а мой разум слаб, как и мой дух, но выслушай меня.

– Умолкни! – вскричал Альмамен таким голосом, который, казалось, выходил из недр могилы. Затем еврей отступил на несколько шагов, сжал обеими руками виски и произнес: – Я помешался! Помешался! Да, это было только помрачение рассудка. Сатана искушает меня!..[81] О дитя мое! – продолжал он умоляющим и невыразимо нежным голосом. – Я подвергся горестному искушению, и мне снился болезненный сон, порождавший во мне гнев и жажду мщения. Твой голос и твое успокаивающее прикосновение да пробудят меня! Удалимся навсегда из этих ненавистных стран, оставим презренным язычникам их кровавую борьбу, не заботясь о том, кто из них должен погибнуть. Уедем в страну, где не слышно звона мечей и звуков войны. Удалимся туда, где посреди пустыни восходят к престолу всемогущего Иеговы одинокие молитвы человеческие. Направим туда утомленные стопы наши! Пойдем, пока в замке все еще объято сном. Скроемся, никем не замеченные, отец и дочь! Сладостной беседой сократим мы путь свой. И слышишь ли, Лейла, – прибавил он тихим и дрожащим голосом, – не говори мне об этом изображении: Бог твой не имеет подобия в изображениях рук человеческих.

Возможно, не такими оказались бы слова этого сурового человека, если б он был менее утомлен долговременным странствием и мучительными мыслями. Но обстоятельства имеют влияние на самую суровую и жестокую душу. И Альмамен, несмотря на отвагу сердца и мнимую власть над другими, вероятно, был, как никто иной, переменчив в настроениях, переходя от твердости духа к душевной слабости и от требований – к мольбам. Таков был этот странный человек, дерзнувший в своих таинственных занятиях и дерзких замыслах стремиться за пределы человеческих возможностей.

Настал миг, подвергший большому испытанию решимость новообращенной христианки. Неожиданная нежность отца всецело покорила Лейлу. Она еще не обладала тем самоотверженным сердцем католических святых и подвижников, которые с готовностью рвали все земные привязанности, чтобы возложить эту жертву на алтарь восторженной веры и духовного опыта. Каковы бы ни были новые убеждения Лейлы, ее новая вера, ее тайное стремление к монастырской жизни – все это было проникнуто прекрасным, но ошибочным убеждением, что ее обращение, ее самопожертвование якобы могли искупить грехи ее народа в глазах Того, чья смерть на кресте была великим искуплением грехов целого мира. Возможно, Лейла в глубине души чувствовала, что жертва ее будет напрасной, как бы ни убеждала ее в обратном донья Инес… Итак каковы бы ни были мысли и чувства Лейлы, но в эту минуту они уступили место непреодолимому зову крови и дочернему долгу перед отцом. Следовало ли Лейле покинуть своего страдающего отца? А если б она покинула, могло ли это считаться проявлением добродетели? Сердце ее в один миг решило эти вопросы. Она приблизилась к Альмамену, вложила свою руку в его ладонь и спокойным твердым голосом сказала:

– Родитель мой! Куда бы ты ни пошел, я всюду последую за тобой.

Но судьбе было угодно повернуть события иным образом, а не так, чтобы отец и дочь могли беспрепятственно следовать велению чувств своих.

Альмамен еще не успел ответить, как вдруг у ворот замка раздались отчетливые и громкие звуки труб.

– Слышишь?! – вскричал он, хватаясь за кинжал и снова оказываясь во власти чувства самосохранения. – Они идут. Это мои преследователи, мои убийцы! Но орудия пытки не коснутся меня.

Тот же самый звук, возвестивший Альмамену о близкой опасности, почти обрадовал Лейлу, которой теперь не надо было делать жестокий выбор между отцом и своими убеждениями.

– Я пойду, – сказала она, – узнаю, что там такое. Останься здесь и будь осторожен. Я скоро вернусь.

Однако ж прошло довольно много времени, а Лейла не возвращалась. Наконец она вошла в комнату вместе с доньей Инес. Бледность и тревожное выражение на лице последней означали нечто неприятное для Альмамена. В замок прискакал гонец с известием о скором прибытии королевы. Изабелла лично возглавляла довольно большое войско, направлявшееся на помощь армии ее царственного супруга, тогда оказавшегося, со свойственной ему быстротой передвижений, под стенами одного из мятежных мавританских городов. Замок теперь уже не мог быть безопасным убежищем для еврея, и только немедленное бегство могло стать спасением.

– У меня здесь найдется, – сказала донья Инес, – надежный и верный слуга, которому я без опасения могу доверить заботы о твоей безопасности. Если в дороге что-то случится, то мое имя и тот факт, что тебя сопровождает этот человек, отвратят от тебя любое подозрение. Недалеко есть город под названием Гуадикс[82]. Этот город объявил, что поддерживает мавров, поэтому ты найдешь там надежное и безопасное убежище до прибытия Фердинанда, который пока что занят усмирением бунта в местах более отдаленных.

Несколько мгновений Альмамен хранил суровое молчание. Наконец он согласился с планом, предложенным доньей Инес, и она удалилась, чтоб дать своему слуге, который должен был сопровождать еврея, необходимые наставления.

– Лейла! – сказал Альмамен, оставшись наедине с дочерью. – Не думай, что я согласился бежать от тебя из-за боязни за свою жизнь. Нет! До того дня, когда я лишился тебя из-за своего легкомыслия и доверчивости по отношению к нечестивому королю, я не знал, как сильно люблю последнюю дочь моего рода[83] и как драгоценно для меня то единственное, что мне осталось от твоей покойной матери. Здесь я опять нашел тебя. И теперь мне кажется, что вся природа вокруг радуется и новая весна настает в моей жизни. Ради тебя я согласен употребить все средства, какие только можно придумать, чтобы спастись от преследования врагов моих. Я удаляюсь, но мое сердце и моя душа останутся с тобой. И какие бы опасности ни окружали меня, но я возвращусь в эти места не позже чем через неделю, и тогда ты исполнишь твое обещание следовать за мной. Я все приготовлю для нашего отъезда, все устрою для твоего спокойствия. Господь Израиля да пребудет с тобой и да укрепит Он сердце твое! Но, – добавил еврей, услышав шум шагов в соседних покоях и вырываясь из объятий дочери, – не думай, что пламенная отеческая любовь заставит меня забыть о моих и твоих обязанностях. Не думай, что любовь моя – только грубое, бездумное чувство, привязывающее отца к его детищу. Нет, я люблю тебя ради твоей матери, люблю тебя ради тебя самой, но еще более люблю тебя ради Израиля. Если ты умрешь, если мы потеряем тебя, последнюю дочь дома Исашара, тогда пресечется славнейший род великого народа Господня!

В эту минуту в дверях появилась донья Инес, но тут же отступила, повинуясь раздраженному и властному жесту Альмамена, продолжившего речь несмотря на то, что оказался прерван.

– Лейла, я взираю на тебя и на твое будущее потомство, – сказал Альмамен. – Эти потомки нашего рода станут свидетелями великого возрождения, которое я, безумец, еще недавно надеялся увидеть во дни моей жизни. Но оставим это. Ты теперь под кровом назареев. Я не верю, что твой дух могли смутить хитрости тех, кто не сумел заставить нас отказаться от религии нашей ни с помощью огня, ни с помощью меча. Но если я ошибаюсь, то тебя ожидает страшное наказание! Если я вдруг узнаю, что ты отреклась от веры твоих предков, то найду к тебе дорогу, пусть даже тебя окружат защитным кольцом из десятков тысяч вражеских воинов и ненавистных служителей нечестивых алтарей. Этот кинжал спасет от осквернения род Исашара! Остерегись! Ты плачешь, но я не угрожаю, а только предостерегаю тебя, дитя мое. Да пребудет с тобой Господь!

Он еще раз сжал похолодевшую руку своей дочери, а затем вышел из комнаты, наскоро переоделся, потому что время было дорого, и покинул замок в сопровождении испанского слуги, который без удивления, хоть и с некоторым беспокойством, повиновался своей госпоже.

Прошло около двадцати минут, солнце только что поднялось из-за высоких гор, а к замку уже подъехала королева Изабелла со своей свитой.

Ее величество, узнав о бунте соседних городов и опасаясь, что неукрепленный замок может оказаться плохим убежищем для доньи Инес, не могла остаться безучастной. К тому же Изабелла питала к этой благородной даме истинно дружеские чувства, поэтому соблаговолила приказать, чтобы та сопровождала свою королеву в лагерь Фердинанда.

Лейла еще пребывала в каком-то оцепенении, когда узнала о предстоящем путешествии. Свидание с отцом, а также жестокая и ужасная борьба чувств, вызванная этой встречей, затуманили разум, все в голове перепуталось. Но когда при тусклом сиянии вечерней звезды Лейла вполне осознала, что находится в свите Изабеллы, то думала только об одном. Единственной отчетливой и ясной мыслью среди душевного хаоса было предположение, что сам Бог, читающий в людских сердцах, вмешался и уводит рабу Свою от искушения, против которого не смогла бы устоять слабая женщина и любящая дочь.

На пятый день Альмамен вернулся в опустевший замок и уже не застал там своей дочери.