В глубоком и горестном раздумье возвращался Муса ибн Абиль Гассан из дворца своего государя. Никакие доводы не могли убедить правителя Гренады пренебречь указаниями заколдованной стрелки, все еще запрещавшей ему вооружиться против завоевателей. И хотя Муса снова пользовался милостью своего государя, однако чувствовал, что эта милость слишком непостоянна и непрочна, пока Боабдиль будет рабом суеверия и обмана.

В таком положении принц-воин, чья душа среди бедствий его отчизны необыкновенным образом возвысилась и облагородилась, пусть даже одновременно увеличилась и врожденная гордость его, менее всего думал о себе. Он размышлял о тех бедствиях и несчастьях, на которые неминуемо обрекала Гренаду продолжающаяся бездеятельность эмира.

«Как он храбр, – думал Муса, – и вместе с тем как слаб. Но при всей слабости до чего же упорный характер! Какой рассудительный человек, но как легко позволяет обманывать себя!.. Несчастный Боабдиль! Кажется, звезды действительно не благоприятствуют тебе: при рождении твоем их влияние уничтожило все твои дарования и добродетели, уравновесив эти качества слабостями и заблуждениями». Может быть, Муса больше, чем кто-либо из жителей Гренады, понимал истинный характер своего государя, но даже он не мог разгадать все запутанные и скрытые в нем тайны.

Боабдиль Юный был человек необыкновенный: сердце его было пылким и большим, характер – спокойным и благородным. Рано доставшаяся ему власть и горький опыт, приобретенный среди мятежного народа и неблагодарного двора, сделали этого эмира склонным к приступам гнева и подозрениям в измене, что было чуждо его изначальной природе. Однако ж в сердце Боабдиля всегда можно было легко пробудить стремление к милосердию и справедливости. Пылкий в мщении, он отличался великодушием в прощении.

Посвященный во все знания восточной мудрости и своего века, он был (по крайней мере, настолько, насколько могли этому содействовать книги) истинным философом. И эта привязанность к отвлеченным занятиям была одной из главных причин, сделавших эмира неспособным выйти из того затруднительного положения, в котором он находился. События, сопровождавшие его рождение и детские годы, способствовали тому, чтобы пристрастить его пылкий и проницательный ум к болезненным наслаждениям мечтаниями обо всем таинственном. И они ввергли его в пучину сомнений, опасений и неуверенности, которым подвергается человек, думающий подчинить законам материального мира мир сверхъестественный.

Мрачные предсказания сгустились как туча над головой Боабдиля. Казалось, что люди сговорились единодушно считать его рожденным для несчастной судьбы. Если же он пытался бороться с враждебными обстоятельствами, то причины, по-видимому случайные, но внезапные и непредвиденные, уничтожали труды его живейших усилий – плоды глубоких мудрых раздумий. И таким образом глухое отчаяние подобно облаку постепенно заволокло его разум, но Боабдиль не сдавался. Он, тайно сомневаясь в догматах магометанской веры и имея слишком гордый и пылкий нрав, чтобы беспрекословно покориться учению о том, что от судьбы не убежишь, пытался бороться против враждебных духов и влияния грозных созвездий не земными, а сверхъестественными орудиями.

Окружив себя предсказателями и волшебниками суеверного Востока, Боабдиль жил в видениях иного мира. Полагаясь на обещания обманщиков и фанатиков, обманутый собственной склонностью к мечтательности, эмир думал открыть в чародействе и таинствах каббалы ту могущественную тайну, которая должна освободить его от сетей неземных противников и даровать ему свободу, которой пользуются прочие люди. Ведь прочие не опасаются сопротивления враждебных духов, когда борются с бедствиями и опасностями!

Таким-то образом сумел Альмамен приобрести власть над умом эмира. И хотя в науках, касающихся земных предметов, образованный Боабдиль не уступал первейшим мудрецам своего времени, но в предметах суеверия каждый ребенок мог легко обмануть его.

Боабдиль в этом отношении напоминал Гамлета: рожденный под влиянием счастливых и благоприятных обстоятельств, он мог бы жить и для пользы ближних, и для собственной славы, но на него пала тень иного мира, обдавшая его сердце суровым холодом. Душа его замкнулась в самосозерцании. Жизнь его была отделена от жизни толпы. Страх и сомнения удерживали его тогда, когда обстоятельства требовали деятельности. Сверхъестественное предназначение вложило в него особую философию, чуждую причин, побуждающих человека к действию. И таким образом Боабдиль, одаренный всеми качествами, которые могли его облагородить и украсить, внезапно оказался слаб духом, что всегда становится уделом смертного, стремящегося проникнуть в область привидений и неведомого.

Тайные угрызения совести еще более усилили эти мрачные оттенки души Боабдиля. Сохранение собственной жизни, которая непрестанно подвергалась опасности из-за жестокости его родителя, подвигло его на бунт против отца. Удрученный своей немощной старостью и лишившийся зрения, этот свирепый монарх был, наконец, взят в плен своим братом аз-Загаллом, участвовавшим в том же бунте. А последовавшая вскоре смерть низложенного эмира дала повод подозревать аз-Загалла в убийстве.

Боабдиль хоть и не был повинен в этом преступлении, но чувствовал себя причиной, послужившей поводом к нему. И мрачное воспоминание, тяготевшее над его совестью, еще более усилило его суеверность и ослабило решительность его духа. Из всех причин, обращающих человека в мечтателя, нет ни одной, которая была бы сильнее раскаяния, действующего на задумчивую натуру.

* * *

Сожалея о несчастном душевном состоянии своего государя и с грустью предугадывая падение своей отчизны, юный герой Гренады переходил с одной улицы на другую и, наконец, ненамеренно, почти не замечая этого, очутился перед жилищем Лейлы. Он, по обыкновению, перескочил через стену, окружавшую сад, и приблизился к дому. Везде было тихо и пусто: на условленный сигнал не последовало ответа. Муса приглушенно пропел песню, но в ответ ни в одном окне за решеткой не зажегся свет, а на балконе не послышалось легких шагов, подобных шагам пери.

Охваченный унынием, с глубокой печалью в сердце, мавр наконец удалился и, возвратясь домой, бросился на кушетку, но, несмотря на усталость и те волнения, которые он пережил в течение дня, не мог забыться сном. Ореол тайны, окружавший его возлюбленную, редкость свиданий, а также буйное воображение поэта, типичное для благородного сословия испанских мавров, превратили любовь Мусы к Лейле в глубокую, непреодолимую страсть, ныне неизвестную магометанскому воздыхателю в тех знойных странах, где нега давно ослабила все чувства.

Несмотря на тщательные расспросы, Муса не смог ничего узнать ни о происхождении Лейлы, ни о ее общественном положении. Никто из соседей не знал обитателей этого уединенного, всегда запертого дома. Только иногда на улице показывался старый еврей, который, по-видимому, присматривал за челядью из числа иноземных невольников. Иначе быть не могло, ведь ни один мусульманин, даже самый ничтожный слуга, не стал бы повиноваться еврею.

Ходили слухи о чрезвычайном великолепии и богатстве этого дома, а его владельцем считали какого-нибудь благородного мавра, находившегося в отлучке. Доподлинно никто ничего не знал, а все любопытные люди в округе были заняты в это время предметами более важными, чем дела или обстоятельства жизни соседа.

Три вечера подряд возвращался Муса к дому своей возлюбленной, но тщетно пытался увидеть ее, и тогда нетерпение и тревога, овладевшие душой мавра, стали нестерпимыми. Он решился наблюдать за дверями дома день и ночь до тех пор, пока не дождется кого-нибудь из его обитателей, чтобы узнать от него о судьбе Лейлы, а при необходимости готовился даже подкупить этого человека.

С таким намерением мавр ходил некоторое время вокруг поместья, заглядывая поверх ограды, как вдруг увидел дряхлую и сгорбленную фигуру, показавшуюся в дверке одного из низких флигелей дома. Это был старик, опиравшийся на длинную палку: пробравшись в сад, он остановился возле большого фонтана, чтобы при свете луны нарвать себе цветов и трав.

Старик подозрительно напоминал гуля, то есть восточного вампира[53], гуляющего по кладбищу. Однако Муса, заметив это сходство, тут же посмеялся над своими страхами, а затем, ступая быстро и бесшумно, прошел между деревьями и подобрался туда, где нагнувшийся старик рвал цветы. Мавр положил руку ему на плечо прежде, чем оказался замеченным.

Старик, который был не кто иной как Химен, оглянулся и вскрикнул от ужаса.

– Тише! – произнес мавр. – Не бойся. Я не причиню тебе зла. Я вижу, что ты стар, а ведь старики любят золото. – С этими словами уронил он за пазуху еврея несколько крупных монет.

Отвратительная улыбка еще более обезобразила лицо Химена, когда он принял подарок и пробормотал:

– Щедрый молодой человек! Благородный, великодушный, прекрасный молодой человек!

– Теперь к делу, – произнес Муса. – Скажи мне… Ведь ты из этого дома, так что знаешь… Лейла, та девушка, которая здесь живет, расскажи мне о ней. Здорова ли она?

– Надеюсь, – отвечал еврей, – надеюсь, что здорова, благородный господин.

– Надеешься? Разве ты не можешь сказать мне ничего наверняка?

– Не могу. Я уже несколько ночей не видел ее, прекрасный господин, – отвечал Химен. – Она покинула Гренаду, ее теперь нет здесь. Вы напрасно теряете время, и ночная роса может повредить вашему драгоценному здоровью. Она вредна, очень вредна во время новолуния.

– Ее здесь нет! – повторил мавр вслед за стариком. – Она покинула Гренаду! Горе мне! А куда?.. Вот, вот тебе еще золото, старик. Скажи мне, куда она уехала?

– Увы! Я не знаю, о самый великодушный из всех молодых людей. Я всего лишь слуга. И ничего не знаю!

– Когда она вернется?

– Не могу сказать и этого.

– Кто твой господин? Кому принадлежит этот дом?

Химен опустил голову. Со страхом и сомнением осмотрелся он вокруг и наконец, после недолгого молчания, произнес:

– Этот дом, добрый господин, принадлежит богатому человеку – мавру, переселившемуся сюда из Африки. Но и его здесь нет. Он очень редко посещает нас: в Гренаде теперь не так безопасно жить, как было прежде. Я и сам удалился бы, если б мог.

Муса отпустил Химена, смотревшего на лихорадочно размышлявшего мавра со злобной улыбкой. Химен ненавидел всех людей.

– Кажется, я сказал тебе все, что знаю, благородный воитель. Желаю тебе приятных сновидений в ночь новой луны. Я советовал бы тебе поскорее лечь спать. Прощай! Бог да наградит тебя за твою щедрость к бедному старику.

Но Муса уже не слышал этих слов. Несколько мгновений он оставался неподвижным и наконец, с тяжким вздохом человека, вернувшего самообладание после жестокой душевной борьбы, произнес вполголоса:

– Аллах да пребудет с тобой, о Лейла! Теперь Гренада – единственная моя повелительница!