Род князей Острожских. Жизнь Константина Ивановича до назначения гетманом. Великий князь Александр. Политическое и религиозное положение при нем западнорусских православных. Война с Москвой и женитьба Александра на Елене Иоанновне. Назначение Острожского гетманом. Внутренняя жизнь церкви, попытки к унии и Жалованная грамота 1433 года. Война с Москвой 1500–1503 годов. Ведрошская битва и плен кн. Острожского.

Род князей Острожских принадлежал к той бесчисленной массе княжеских родов, которые, как остаток древнего удельного порядка, продолжали существовать и при литовском владычестве. В большинстве эти роды были небогаты и легко примирялись со своею новою участью – быть подручною домашнею челядью Великого князя Литовского или, в лучшем случае, состоять более или менее важными его чиновниками. Князья Острожские вполне подходили под это определение, и только длинный ряд умных и энергичных представителей этого рода доставил ему с течением времени высшую степень богатства, могущества и влияния на государственную политику и русскую народность Литвы.

От какой отрасли древних князей произошли Острожские – неизвестно. Существуют различные мнения, но разбирать их, ввиду отсутствия всякого исторического интереса к самому вопросу, мы не будем, ограничиваясь сказанным выше[62].

Первым исторически известным князем Острожским был Даниил, живший в середине XIV в. Он выступает на историческую сцену как противник Казимира Великого в деле завоевания им Галиции и Волыни. Даниил и перемышльский староста Дашко, «боячися, абы Ляхи не чинили им якого насилия в вере, понеже многих уже прелстиша на свою веру», в 1341 году подняли восстание против поляков, перебили оставленные в Галиции гарнизоны Казимира и, призвав на помощь татар, внесли оружие в Польшу, но на Висле были поражены Казимиром. Вероятно, Даниил участвовал и в борьбе Любарта Гедиминовича с Казимиром за Волынь в 1349–1350 годах, но в 1366 году мы его уже не видим, ибо по договору Любарта с Ольгердом первый остается ленным владетелем, между прочим, и Острога[63].

Гораздо яснее исторические памятники обрисовывают мощную личность сына Даниила, кн. Феодора, положившего прочное основание дальнейшему возвышению своего рода. Еще до ягайловской унии Феодор успел настолько выдвинуться, что был назначен старостою луцким – на весьма важный тогда «уряд», причем Острожский обязался никому не отдавать города, кроме одного только Ягайло. Очевидно, что Феодор Данилович был королевским любимцем, ничем не брезгавшим для достижения его благоволения, даже основавшим в своем Остроге доминиканский монастырь. Феодор не забывал своих интересов: 4 ноября 1386 года в Луцке Ягайло дал ему грамоту на владенье Острогом, Корнем, Заславлем, Хлапотином, Иванином, Хрестовичем, Красным и Крупою, – притом, очевидно, отняв это у других. По крайней мере, в «Архиве Сангушков» есть такая характерная грамота: «Се аз князь великий Федот, з братом своим Лазаром и Семеном и з маткою своею Ольгою…» дает запись Феодору Даниловичу, что не будет вступаться ни в его отчину, ни в служебных людей, ни в наданья церкви или кому-либо. Объяснений и комментариев эта грамота не требует, особенно в связи с тем, что Острожский выпрашивает у Ягайло и Ядвиги две подтвердительные грамоты, 18 декабря 1390 и 4 ноября 1393 года. Кроме этого, когда Волынь сделалась достоянием Витовта, Феодор и от него получил подтвердительную грамоту на наданья Ягайло, а за услуги против последнего получил тогда же, 3 июля 1396 года, Бродов, Радоселки, Межиречье, Дьяков, Озеряны и др. Благодаря такой политике Феодор Данилович делается богатым землевладельцем и принимает у себя в Остроге великих князей – Витовта в 1427-м и Свидригайло в 1438 году[64].

Двадцать лет Феодор не выступает в роли гражданского деятеля, и только в 1420-х годах он вновь появляется на исторической сцене в крайне симпатичной роли защитника родины и ее заветов против поляков и латинства. В 1420 году Феодор Острожский вместе с князем Носом освобождают из Кременецкого замка Свидригайло, принуждают Витовта дать ему удел, а после смерти Витовта напрягают все силы к тому, чтобы доставить Свидригайло великокняжеский престол. В это время Феодор Данилович, ярый противник Сигизмунда, с удивительною для его лет энергией, наносит одно за другим поражения полякам, отнимает у них Подолье, в 1432 году выдерживает упорную битву на берегах реки Мораквы[65] и переносит свое оружие на север Волыни. В борьбе Свидригайло с Сигизмундом Феодор оказал первому неоценимые услуги: он взял в плен старосту каменецкого, Феодора Бучацкого, отнял у Кирдея Волынь и Луцк и, несмотря на то что, по подозрению в сношениях с поляками, он был заключен Свидригайло в тюрьму, освободясь из нее бегством, Феодор вновь делается сторонником так оскорбившего его князя. Свою бурную и полную приключений жизнь Феодор Данилович оканчивает в Киево-Печерском монастыре и после смерти канонизуется церковью[66].

Руины Кременецкого замка. Современный вид

Двое первых Острожских заявили себя военными дарованиями и защитою православно-русских интересов против покушений латинствующего полонизма. Представители же двух следующих поколений заявили себя по преимуществу как хозяева-скопидомы, оставившие Константину Ивановичу значительное, но расстроенное татарскими набегами, состояние. Впрочем, даже и для такого суждения о них мы пользуемся только побочными данными – подсчетом имений, а не историческими источниками, бедность которых для этого вопроса поразительна.

О Василии Феодоровиче Красном мы знаем только, что он участвовал в политических делах как сторонник отделения Литвы от Польши и в 1446 году настаивал на отказе Казимира от принятия польской короны, а когда корона была принята, он успешно настаивал на отчуждении от Польши Волыни и Подолья. Хотя такая деятельность шла вразрез с желаниями Казимира, Василий Феодорович пользуется милостями короля и получает от него наданья[67]. Остальные сведения о Василии Острожском касаются его частных дел: в 1428 году он получил от Витовта в приданое за женою, кн. Анною, Новоставцы, Ильин и др. имения; им же была возобновлена Богоявленская церковь в Остроге, построенная Даниилом, и основан Дерманский монастырь; одновременно Василий подтверждает отцовские наданья Острожскому доминиканскому монастырю. Главную же сторону деятельности Василия Феодоровича занимают хозяйство и обезопашение своих владений от татарских набегов; в этих видах им были построены стены вокруг Острога, Дубно и Заславля.

Вот те немногочисленные достоверные сведения, какие нам удалось собрать о Василии Феодоровиче; умер он до 1461 года[68].

Еще меньше сохранилось сведений об Иване Васильевиче. Отрывочные данные свидетельствуют, что Иван сражался с татарами и в 1454 году вместе с Иоанном Лащем наголову разбил их при Теребовле, причем татары были перебиты и освобождено девять тысяч пленных. С этою победой предание соединяет построение супругою Ивана, кн. Анастасиею Глинскою (?), монастыря в Колодежно, впоследствии разрушенного татарами; самому же Ивану приписывается основание Троицкого монастыря в Межиречье. Сохранившиеся грамоты свидетельствуют, что Иван Васильевич стремился к увеличению своих имений покупкой, причем видно, что сравнительно он был очень богат и обставлял себя по-великокняжески – имел своего воеводу, маршалка и т. п.[69] Каких-либо других сведений о нем не сохранилось, равно как и характеристики его, очень интересной ввиду вопроса о влиянии на его сына, «приснопамятного», świętobliwej раmięci», Константина.

О времени рождения последнего, впоследствии славного и видного церковно-государственного деятеля, не сохранилось ровно никаких данных. Надгробная надпись в Киево-Печерской лавре указывает, что Константин Иванович умер 70 лет, но год смерти указан неправильно – 1533-й. Если же ошибка в годе произошла от смешения времени кончины со временем постановки памятника, то весьма вероятно, что самое время жизни определено верно, притом же это определение подтверждается и обстоятельствами жизни – получением «наданий» от Казимира и возведением в звание гетмана. Ввиду этих соображений мы полагаем, что Константин Иванович родился в 1460–1463 годах[70].

Еще в детстве Константин Иванович лишился родителей[71], так что первое воспитание он получил под руководством отцовских бояр и отчасти старшего своего брата – Михаила. Сохранившиеся свидетельства о жизни Константина Ивановича в этот период говорят преимущественно об экономических сделках: судя по их характеру, воспитатели молодых князей выполняли только планы умершего отца их. Первая грамота такого рода относится к 1474 году: вдова какого-то Федьки Денисовича «заставляет» братьям Острожским именье Велу в пятидесяти копах «готовых грошей личбыческое»[72]. На тех же условиях молодые князья в 1481 году приобретают имение Пьян за 30 коп грошей – приобретают, потому что такова обычная продажная форма того времени при сделках с обедневшими родами[73]. В это время мы видим Константина Ивановича в Остроге, окруженным многими мелкими панами – прислужниками. Но в 1486 году мы находим его уже в Вильне, очевидно, при дворе Казимира. Характер свидетельств о его жизни и деятельности несколько видоизменяется. В Вильне мы видим Константина Ивановича в обществе «бакаляра» троцкого воеводы Мартина Гаштольда; возможно, что Острожский, несмотря на с лишком двадцатилетний возраст, обучался вместе с единственным сыном Мартина, Альбрехтом, впоследствии воеводою виленским и канцлером. В это же время братья Острожские устраивают не имущественные только дела, но и свои отношения с подручными земянами и боярами. В 1486 году они дают в держанье семейству пана Охремовича половину Межиречья под условием военной и земской службы[74]; в следующем году входят в такой же договор с семейством Чапличей, очень дороживших своею связью с Острогом. При этом мы видим, что Острожские вращаются уже в высшем кругу волынских панов – Гойского, кн. Четвертинского, кн. Путятича, Хребтовича и др.[75] В договоре Острожских с Чапличами характерно то обстоятельство, что обе стороны сохраняют обязательства отцов, несмотря на очевидную их невыгоду для обеих сторон[76].

Из Вильны братья Острожские переехали, чрез Луцк, в Острог, где мы их находим в июне 1488 года, когда они покупают «закладным правом» у пана Ивашкевича село Тороканов за 80 к. гр. (ок. 600 руб. сер.)[77] Покупка эта интересна по гуманности условий в тот отдаленный период времени, обычно считаемый периодом грубости и необразованности. Так, всем тяглым продаваемого Тороканова предоставляется право ухода из имения и, наоборот, всякому без различия – право осесть в имении под условием внесения владельцам одной копы грошей.

В то же время братья Острожские как представители видного рода начинают приучаться к государственным делам. Для этого они поступили в обычную тогда школу – в свиту великого князя – и сопровождали его в переездах, как «дворяне», т. е. придворные. 2 июня 1489 года мы видим их в Кракове, где они получают, в возмещение путевых издержек, по 15 коп и 3 – слуге. В данном случае братья Острожские занимают по рангу среднее положение, вслед за детьми вассальных смоленских князей[78].

На два года после этого памятники умолкают о Константине Ивановиче, и только в 1491 году он случайно является пред нами, но уже без брата Михаила, в роли гражданского деятеля: подпись его мы находим на «правом листе», данном кн. Александру Сангушке (по делу с Цецевинскими за им. Новосельце) старостою луцким, кн. Сем. Юрьев. Гольшанским, и волынскими панами; Константин Иванович занимает уже сравнительно высокое место – подпись его следует за подписями еп. Ионы (духовные подписывались первыми) и кн. Михаила Сангушки[79].

Константин Иванович Острожский. Неизвестный художник

Весьма вероятно, что уже в эту раннюю эпоху Константин Иванович выдвинулся вперед из среды многочисленных волынских князей и панов. Этому содействовало самое положение Острога и владений его на рубеже Волыни, что, при почти непрерывных набегах татар, необходимо заставляло Острожских заботиться об отражении набегов; с другой стороны, быстрому возвышению молодого князя способствовали богатство и широкие родовые связи. Действительно, почти все знаменитые и могущественные фамилии были в родстве с домом князей Острожских. Радивиловичи (впоследствии Радзивиллы), Гаштольды, Сапеги. кн. Гольшанские, Глинские, Сангушки, Гойские, Олизаровичи (Шмовичи), Боговитиновичи, кн. Дубровицкие и др.[80], т. е. все, что стояли во главе тогдашнего правительства, за исключением Заберезинских, Довойн и Кишек. И что весьма оригинально – литовские родичи были сильны в раде, волынские – богатством, особенно кн. Мария Ровенская, прямым наследником которой был Константин Иванович.

Но одни родственные связи не могли доставить ему того положения, которое он занял впоследствии: честолюбие в те времена, пожалуй, было сильнее, чем даже в конце XVIII в. в Польше. На возвышение Константина Ивановича большое влияние имели его личные заслуги, его боевой талант и опытность[81]. Последнюю он приобретал в непрерывной борьбе с татарами, чем обратил на себя внимание тогдашнего гетмана литовского Петра Яновича Белого, решившегося рекомендовать рядового князя, каким был Константин Острожский, сразу в гетманы[82].

Без сомнения, Константин Иванович принимал участие в отражении татарского набега 1491 года. В этот набег нахлынувшие татары сожгли в Киеве Печерскую церковь, опустошили всю Волынь, взяли и сожгли город Владимир, причем в пожаре погибла лучшая городская церковь – каменный Пречистенский собор, возобновление которого в 1494 году епископом Вассианом летопись считает целым событием. Страшное опустошение распространилось и на Галицию. Наконец, соединенные под начальством Семена Юрьевича Гольшанского силы поляков и волынян погнались за уходившими грабителями и нанесли им под Заславлем решительное поражение. Хотя победа была post factum, но она почти на четыре года обеспечила Волынь от больших набегов; мелкие, по обычаю, производились очень часто, даже во время мирных переговоров короля с ханом[83].

В этих-то походах и выдвинулся Константин Иванович, деятельность его на этом поприще была замечена и оценена Казимиром, о чем, как увидим дальше, Александр и Сигизмунд I не раз заявляли в своих грамотах. Но в чем именно заключалась эта оценка, мы судить не можем, ибо глухое выражение о получении «наданий» проливает на этот вопрос весьма мало света.

Та же скудость сведений не дает нам возможности определить участие молодого князя в делах церковных. Смуты при Казимире, связь с ними запрещения строить церкви, как мы уже видели, хотя и причиняли неприятность православным, но гонения за веру или, как выражались русские князья в послании к патриарху, «ради теснящих нас в вере», не было вообще, а тем более на Волыни, где сплошное православное население еще не выделяло из своей среды отступников, как впоследствии. Даже Подолье со своими фанатиками – Бучацкими оставалось спокойным без всякого признака религиозной борьбы[84]. К самому концу своего царствования и Казимир переменил свое отношение к православным… Хорошей иллюстрацией положения православных в это время служит поразительный факт появления печатных славянских книг в Кракове в 1491 году трудами немца Феоля, иждивением, очевидно, православных панов и князей[85]. Вообще проявления религиозной терпимости, несмотря на формальные стесненияы, мы наблюдаем в достаточном количестве в период 1490 годов[86]

Если к концу царствования Казимира положение православных ухудшилось формально, то при его преемнике Александре оно ухудшилось и фактически.

7 июня 1492 года по дороге в Польшу, в Гродно, умер Казимир[87]. Немедленно состоялся в Вильне сейм по преимуществу из русских князей – Глинских, Слуцких, Гольшанских, Мстиславльских, Гедройцев; очень быстро, без всякого сношения с Польшей, великим литовским князем был избран четвертый сын Казимира Александр, привезен из Трок в Вильну и коронован епископом Войтехом Табором. Такая поспешность избрания и сравнительное преимущество русского влияния на самое избрание Александра весьма характерно указывали на то, что литовцы всеми силами желали освободиться от благ унии с Польшей, а русские думали найти в новом князе покровителя Литовской Руси, но обе партии жестоко ошиблись.

Личность нового князя, в известном смысле, была симпатична. Он во многом напоминал русского царя-добряка Алексея Михайловича; подобно ему, Александр был крайне слабохарактерен, легко подчинялся влиянию более сильной воли, был весьма щедр, с необычайной готовностью любил награждать выдающихся чем-либо людей, подобно Тишайшему, любил музыку и все изящное, был мягок, правдив и добродушен, вспыльчив и отходчив, но далеко уступал русскому царю в умственных дарованиях, в уменье выбрать советника, вовремя остановиться, удержать себя в пределах политического благоразумия. Такой характер, в связи с политическими обстоятельствами времени, повел к тому, что, тогда как царствование Алексея Михайловича можно назвать золотым веком Москвы, княжение Александра составляет одну из самых печальных и тяжелых[88] эпох в литовской истории.

Александр Ягеллончик. Художник М. Краевский

Печально началось правление нового князя. Давно ожидаемое столкновение с Москвой положило начало длинной и несчастной для Литвы войне. Казимир всеми силами отклонял этот удар, потому что ясно предвидел роковые его последствия, Иоанн, со своей стороны, не желал столкновения ввиду соединения Литвы с Польшей и боялся неудачи. Теперь же Литва была значительно ослаблена отделением Польши, где королем сделался старший брат Александра, Ян Альбрехт. Недовольство смольнян, всегда поддерживаемое Иоанном, значительно облегчало планы Москвы, и война началась.

Еще Казимир, предвидя этот разрыв, в 1490 году посылал приказ об укреплении Полоцка[89]; укреплены были и другие пограничные города. Александру, сразу же по короновании, пришлось обратиться к защите границ. Осенью, по вести из Смоленска о нападении московских войск на Мценск, Любутск, Серпейск, Мезецк и другие пограничные города, Александр послал туда «засаду», писал епископу, воеводе и всем смольнянам, чтобы они стойко держались против Москвы, умолял быть верными, обещал награды…[90] Гарнизоны были посланы и в другие города, но напрасно: воеводы Иоанна, во главе с кн. Дан. Вас. Щенятею, победоносно прошли по восточным окраинам Литвы; Вязьма, Дорогобуж, Мценск, Любутск, Мезецк, Хлепень, Серпейск были взяты; гарнизоны захвачены в плен, начальники их разосланы в заточение. Иоанн с особенною жестокостью обошелся с пленными пограничными князьями и одного из них, Михайла Вяземского, уморил в ссылке. Поражение Литвы, как того и ожидали Александр и его приближенные, было полное[91].

Тяжесть поражения увеличивалась еще тем, что с одной стороны татары производили набеги на юг, с другой – на западной границе шли нелады с Польшей; даже орден, заключив десятилетнее перемирие с Новгородом, т. е. Иоанном, обнаруживал неприязненное расположение к Литве. Пограничные русские князья, спасая свои «животы», потянулись в Москву: переехали два белевских князя, мезецкий, вяземский; Иоанн даже решился послать приглашение бежавшему в Литву кн. Василию Михайловичу Верейскому возвратиться на родину. Даже поляки начали угрожать детям Казимира: в 1493 году в Москву прибыл варшавский наместник Подося с предложением от Конрада Мазовецкого – выдать за него дочь Иоанна и заключить союз против детей Казимира[92]. Понятно, что в Литве всеми силами желали возможно скорого заключения мира, а чтобы мир был куплен возможно меньшею ценою, возникло намерение заключить брачный союз между Александром и дочерью Великого князя Московского,

Мы не станем рассматривать сношений по этому вопросу. Заметим только, что начало им было положено еще до войны, в июле 1492 года; велись они, со всею тонкостью и со всеми ухищрениями тогдашней комично-важной дипломатической науки, во все продолжение войны воеводою полоцким Я.Ю. Заберезинским и воеводою виленским Н.Н. Радивилом[93]; и только тогда, когда почва была достаточно обследована и подготовлена, а ход войны слишком дурно сложился для Литвы, сношения пошли оживленнее, и им был придан официальный характер – в Москву было отправлено великое посольство во главе с воеводою троцким Петром Яновичем Белым и старостою жмудским Станиславом Яновичем. Целью посольства было заключение брачного договора и мира между государствами. Но московские дьяки весьма удачно для себя переставили вопросы и сначала повели речь о мире. После долгих переговоров последний был заключен 5 февраля 1494 года. Условия его были очень тяжелые для Литвы; несмотря на уступку ей завоеванных Мценска, Брянска, Серпейска и некоторых других городов и волостей, площадь территории, отходившая к Москве, была очень велика: половина нынешней Смоленской губернии, часть Калужской и Могилевской, северная половина Орловской и Черниговской были навсегда потеряны для Литвы. Несмотря на кажущееся незнание географии, московские дьяки провели границу так, что новые владения Москвы острым клином входили вглубь Белоруссии, что впоследствии значительно облегчало Москве военные действия[94].

После заключения мира начались переговоры о женитьбе и о свободе веры для Елены. Александр соглашался на все предложения Иоанна, но последний наконец потребовал от литовского государя письменное обязательство, что он не только предоставит Елене свободу веры, но построит для нее церковь в замке, на переходах, и даже будет препятствовать Елене перейти в латинство, буде она захочет сделать это. Послы на словах выразили согласие и 12 февраля 1494 года выехали из Москвы, а вслед за ними, 9 марта, выехали послы Иоанна для снятия крестного целования с Александра.

Как ни тяжелы были условия мира и как ни очевидна была политическая безрезультатность переговоров о женитьбе, все же в Литве очень радовались прекращению войны и наградили участников. В числе награжденных за военные заслуги были и братья Острожские, Михаил и Константин. За что именно получили они награду, за службу ли против Москвы, или против татар – неизвестно. Мы имеем «увязную», а не жалованную, грамоту Александра от 16 апр. 1494 года, по которой ввод князей во владение Полонным возлагается на дворянина Сороку[95]. Быть может, это наданье весьма важного пункта южной полосы государства было результатом нового усиления православной русской партии в государственной жизни Литвы, которое являлось естественным результатом подготовлявшегося брачного союза.

Для окончательных переговоров о женитьбе и для передачи потребованной Иоанном грамоты в Москву был отправлен 2 апреля 1494 года православный пан Ян Литавор Хребтович, маршалок и наместник слонимский[96]. Хотя и его миссия не была вполне удачна и не удовлетворила ни одной стороны[97]; но обе решились поскорей окончить слишком затянувшееся дело. 13 января 1495 года Елена выехала из Москвы в сопровождении прибывших за нею кн. Александра Юрьевича Гольшанского, Яна Юрьев. Заберезинского и многочисленной московской свиты, которая впоследствии своим, подчас неразумным и неуместным, усердием в отстаиванье религиозных и национальных интересов Иоанна, создала целый ряд недоразумений между тестем и зятем.

Сам Иоанн, в своей «памяти» Елене, также сильно стеснил ее, определил каждый шаг своей дочери сообразно московским понятиям и тем поставил Елену в фальшивое положение по отношению к мужу, его друзьям и религии[98].

Торжественна была дорога Елены: везде ее встречали и чествовали высшие литовские чины, епископы служили для нее литургии и молебны, народ с восторгом приветствовал ее проезд. В числе панов, высланных навстречу Елене, мы видим и Конст. Ив. Острожского. В Маркове встретил и приветствовал Елену от лица Александра отряд из шестидесяти человек, во главе со Стан. Стромиловым (так называли москвичи Ст. Петр. Кишку), К.И. Острожским и кн. Вас. Глинским. Они привезли княжне от Александра роскошный обитый бархатом возок, запряженный восьмеркой белых лошадей в пышной золоченой сбруе. Но Елена в возок не пошла, «а велела бодром то им отговорити»[99]. После неловких переговоров и столкновений по вопросу о церемониале бракосочетание наконец совершилось в кафедральном костеле Станислава, причем одновременно с Войтехом Табором, брачные молитвы читал поп Фома, московский духовник Елены, так как присутствовавший в костеле архимандрит Макарий отказался сделать это[100].

Мы останавливались так долго на вопросе о женитьбе Александра на Елене, как потому, что теперь впервые мы встречаем Константина Ивановича уже при особе великого князя, так и потому, что этот брак имел весьма важные последствия для Литвы во всех отношениях. Поэтому мы посвятим ему еще несколько замечаний.

Великий князь Литовский Александр встречает невесту свою Елену, дочь Иоанна III, в Вильне в 1495 г. Художник Н.Д. Дмитриев-Оренбургский

В политическом отношении и Александр и Иоанн возлагали большие надежды на этот союз. Александр и литовцы простодушно полагали, что Иоанн теперь сделается другом и защитником Литвы и что все недоразумения прекратятся. И эта уверенность их была так велика, что Александр в своих отношениях к Иоанну был замечательно чистосердечен и правдив. Иоанн с своей стороны думал, что зять будет послушным его орудием, радикально изменит традиционные воззрения литовского правительства на православие, что Москве легче будет прибирать к своим рукам мелких украинских князей[101]. Понятно, что оба князя ошиблись в своих надеждах. «Кажется, – говорит Карамзин[102], – что Иоанн и Александр в сем случае не хотели обмануть друг друга, но сами обманулись». В чем выразилось это – увидим несколько ниже, а теперь обратим внимание на то, в какой момент прибыла Елена в Литву и почему православные так радостно ее приветствовали.

Мы уже видели, что к концу царствования Казимира юридическое положение православных сильно ухудшилось; если же фактически оно колебалось, то благодаря такту и опытности Казимира. С началом княжения Александра православные очутились в тяжелом положении, и виною этому был новый епископ виленский – Войтех Табор (1492–1507), правление которого почти совпадает с княжением Александра. Табор, бесспорно, один из лучших латинских епископов, когда-либо бывших в Литве и Западной Руси. Это был человек дела, фанатичный защитник католицизма и, по своеобразному пониманию его, горячий сторонник унии с Польшей. «Муж недюжинного ума, деятельный, набожный, справедливый, горячо ратовавший за благо края и церкви[103], он своею энергией сумел сплотить вокруг себя католиков и при помощи своего друга Я.Ю. Заберезинского влиять на Александра, пока ему не пришлось столкнуться на этом пути с более могучею духом личностью – кн. Михаилом Львовичем Глинским.

Послушный Табору Александр «уфундовал» бернардинцев и доминикан в Вильне и Троках и обеспечил дальнейшее безбедное существование киевских доминикан, предоставив им торговое мыто с судов и два села православных крестьян. Табор горячо ратует за унию с Польшей и выпрашивает у папы право «духовного меча», чтобы защищать себя во время поездок по епархии, так как на костельных землях живут де армяне и православные… Иоанн прекрасно понимал Табора и его значение, почему и потребовал от него лично расписки в том, что он не будет принуждать Елену к латинству[104].

Сильное влияние на Александра двух фанатических приверженцев латинства и полонизма, Табора и Заберезинского, вскоре сказалось на положении русских дел. Мы видим, что, кроме кн. Гольшанского и Хребтовича, бывших членами рады еще при Казимире, в литовской раде Александра нет православных; даже православные князья, которым Александр был обязан своим избранием, как-то стушевываются, делаются незаметными. С другой стороны, за время 1492–1495 годов почти совершенно нет более или менее значительных наданий православным, кроме упомянутой отдачи Полонного «в держанье» кн. Острожским и льгот жителям Владимира[105]. Судя по тону частных актов и по донесениям Шестакова в Москву, литовские православные чувствовали, что гроза надвигается, и жили под гнетущим ожиданием чего-то дурного.

Вместе с прибытием Елены возникли надежды православных на улучшение их положения. Эти надежды начали оправдываться уже в силу необходимости – окружить православную русскую княжну православными же людьми; но дальнейшее улучшение произошло благодаря особому стечению политических обстоятельств, о чем скажем ниже.

Родство с Александром нисколько не мешало Иоанну продолжать свою систему ослабления Литвы татарами. Действительно, набеги их продолжаются непрерывно, но Иоанн, вопреки договору с Литвою, не только не помогает ей, но даже в Крыму двуличничает с ханом[106]. В 1495 году татары сделали вторжение в Галицию и Волынь, прошли вплоть до Корца, но были поражены русскими силами под предводительством кн. Семена Юрьевича Гольшанского. Набег следующего года был гораздо серьезнее: татары дошли до Луцка, сожгли Жидичинский монастырь и осадили в Ровенском замке русских князей и панов: Сем. Ю. Гольшанского, Вас. Хребтовича, К.И. Острожского и других. Вылазки не удались, и русские должны были заплатить татарам откуп; последние, предав город огню, удалились. Несмотря на неудачу русских, этот татарский набег послужил началом возвышения Конст. Ив. Острожского. 10 июня 1496 года Александр дает ему второе наданье, но уже лично, – именья Вздолбицу и Глинско-Луцкого повета – со всем округом, «в держанье» на тех же основаниях, на каких раньше ими пользовался Олизар Шилович, причем эти именья даются Константину Ивановичу пожизненно[107].

Набеги следующего, 1497 года опять были вынесены русскими только на одних своих плечах. Небольшой мартовский набег был отражен К.И. Острожским, который разбил татарский загон у Подонного. В апреле и мае набег был серьезнее: татары проникли вглубь Литвы, за Припять. Волынские князья и дворяне, во главе с братьями Острожскими, разбили загоны в двух местах, на р. Сороке и на р. Уше. Но северные загоны не встретили сопротивления, и жертвою их пал митрополит Макарий, убит 1 мая на пути из Вильны в Киев[108]. Страшный набег следующего года, когда, по словам летописца, «убитые лежали по дорогам, как снопы, вплоть до Перемышля и Канчуги», а жители хотели совершенно выселиться из страны, только отчасти захватил Волынь и Литовскую Русь[109]

Если эти бедствия выдвигали на вид службу русских, то гораздо рельефнее Александр заметил это, равно как и их преданность и готовность повиновения себе, и притом в противовес неповиновению римско-католиков, во время молдавского похода 1497 года, имевшего гораздо большее значение для русского дела в Литве, чем это кажется на первый взгляд. Во время этого похода Александр лично испытал все значение русских и того дуализма в своем государстве, о котором мы выше говорили.

Беспокойства со стороны Стефана Волошского, сожжение им Брацлава и набеги на Польшу привели к тому, что после напрасных просьб о помощи Москвы[110] в ноябре 1496 года состоялся сейм в Парчове, где собрались три брата – Ян Альбрехт, Александр и Сигизмунд. В глубокой тайне король польский уговорился с Александром предпринять совместный поход на Молдавию и наказать Стефана. Тайна эта соблюдалась весьма строго, ввиду возможного и нежелательного вмешательства Иоанна III, родственника и приятеля Стефана. Александр старался обмануть бдительность Москвы извещением о необходимости двинуться с войсками на юг ввиду перехода турок чрез Дунай. В августе 1497 года, когда Александр выступил в поход, в Москве уже узнали о его цели и «в борзе» послали к Александру гонца с требованием не ходить на Стефана. Московский гонец нашел Александра уже далеко за Луцком, после того как в литовском войске произошел раскол, вызванный требованием рады указать цель похода. Наивный рассказ летописца о последнем событии таков: «…и коли пришел князь велики Алексанро под Браславлем к реце Бугу, и панове Литовский почали его пытати: Милостивы господару наш! куды твоя милость вдеш с нами. И князь Александро рекл, коли-бы умысл мой, кошуля моя, которая на мне ест, ведала, я бых и тую зжох: и панове рекли, колиж ты господар наш нам рады а вмыслу своего не поведаешь, мы вой не хочем за реку Буг и ты». Такое решение рады и прибытие гонца от грозного тестя поставили Александра в весьма затруднительное положение: приходилось или изменить слову и оставить брата на гибель, или же вызвать вражду рады и московского князя. Из этого затруднения выручили Александра русские князья. Семен Иванович Можайский, Вас. Ив. Шемячич, Ст. Петр. Кишка, тогда еще только наместник лидский, и многие волынские князья и дворяне поспешили на помощь Яну Альбрехту, Александр же занялся укреплением Брацлава. Но замешательство из-за оппозиции рады сделало помощь несколько позднею – Стефан разбил Яна Альбрехта при Снятине, и только помощь русских князей и поражение ими Волохов на Днестре спасли короля от совершенной гибели и обеспечили полякам безопасное отступление. Несмотря на то что со стороны Александра пришли одни русские князья, они представляли такую силу, что недавний победитель не решился лично напасть на них и довершить гибель польской экспедиции[111].

Король Ян-Альбрехт. Неизвестный художник

Понятно, как должен был отнестись к русским Александр.

Возвращаясь из-под Брацлава, повествуют летописи Быховца и Стрыйковского, Александр заехал в Троки к умирающему Петру Яновичу Белому, славному гетману, много послужившему Александру и отцу его Казимиру. Великий князь спрашивал, кого назначить гетманом? Петр Янович прямо указал на Конст. Ив. Острожского: «Есть здесь один князь, происходящий из князей Друцких, живет он на Волыни, называется Константин Иванович: ему поручи гетманство и помоги именьями, ибо он человек способный»[112].

Понятно, что этот рассказ – одна из обычных выдумок летописца, желавшего чем-нибудь объяснить внезапное возвышение сравнительно молодого князя и необычайные милости к нему Александра[113].

Вероятнее предположить, что подобный выбор великого князя обусловливался указанными выше политическими обстоятельствами, тем более что вообще со времени молдавского похода начинается постепенное усиление русской партии. Борьба с татарами, весьма ценная личная услуга Александру со стороны русских князей, явное доказательство их военного могущества – вот причины избрания в гетманы наиболее даровитого из них; при таких условиях совет Петра Яновича, конечно, мог иметь решающее значение, так как Петр Янович, занимавший раньше уряд маршалка Волынской земли и старосты луцкого[114], мог хорошо знать Константина Ивановича, быть может, своего соучастника в борьбе с татарами. Но совет старого гетмана, если верить сказанию летописца, является post factum, так как Острожский получил гетманство раньше возвращения Александра в Вильну.

Еще после набега татар в 1496 году, как мы видели, К.И. Острожскому были даны Александром в «держанье», т. е. для пользования доходами, два села – Вздолбица и Глинско. Очевидно, что это было не только вознаграждением за деятельное участие в борьбе с татарами, но, так сказать, заявлением, что великий князь заметил Константина Ивановича. После же молдавского похода, конечно, до возвращения в Вильну, Александр щедро награждает новопожалованного гетмана. В лагере около Топорища 30 сентября 1497 года Александр дает Острожскому жалованную грамоту, в которой говорит, что, «видя верные заслуги благородного Константина, князя Острожского, верховного гетмана (supremi campiductoris) Великого княжества нашего Литовского, которыми он перед нами хорошо себя заявил и сделался особенно достойным хвалы (apud nos benemeritus est et specialiter se reddidit comendatum, в древних грамотах – «добре ся оказал»), и желая его и на будущее время сделать более охочим к тому же», жалует в полную его собственность следующие села: Вздолбицу, Глинско с окрестными деревнями, Дермань, Лебеды, Кунин, Богдашов, Долбунов Луцкого повета, замки – Красилов над Случью и Черленов со всеми окружающими селами и угодьями, с правом распоряжаться всем этим по личному усмотрению[115]. Эта грамота важна в двух отношениях. С одной стороны, она показывает, что Константин Иванович получил гетманство в средине или конце сентября 1497 года[116] и, следовательно, по личным своим заслугам и по личному желанию великого князя, с другой – она сразу сделала Острожского, и так достаточно богатого, самым крупным владетелем на Волыни.

Но благорасположение Александра к Константину Ивановичу не ограничилось одною этою грамотою. 6 июня 1498 года великий князь дает две новые грамоты. В одной дает права города Дубно, разрешает выстроить там замок, приглашать жителей, наделяя их льготами, учредить ярмарку, торги и т. п. Все это под благовидным предлогом обезопашения государства (вследствие чрезвычайной удаленности друг от друга замков), в сущности, имело целью сделать приятное Острожскому, «sincere nobis dilecti atque suoruin meritoruni nobis semper placentium», как говорится в грамоте. Второю грамотою Константину Ивановичу дается обширное и богатое угодьями именье Здетел Троцкого повета, со всеми угодьями, гонами, службами, «навеки, непорушно»[117]. Очевидно, тогда же дано было Острожскому им. Окупив и Молчадь, по крайней мере 10 марта 1514 года он является владетелем последнего именья – ему разрешено построить на р. Молчади мельницу[118]. В этом же году Константин Иванович покупает у земянина Бернатовича им. Шепле, Заболотье (Луцк. уезда) и Черниково (Влад. у.) и получает на это подтвердительную грамоту Александра[119].

Благорасположение великого князя к Острожскому особенно выразилось в пожалованье ему, «в доживотное держание», староств Браславского (собств. Брацлавского), Винницкого и Звенигородского, не так богатых и малодоходных, но важных по своему положению на южной границе Литовского государства[120]. В июне этого же года было решено в пользу Константина Ивановича дело о Богдашове (Ровенск. уезда). Богдашево, собственность боярина Покотилова, было продано вдовою последнего, без ведома великого князя, Петру Олехновичу; последний продал его кн. Марии Ровенской также без ведома вел. князя; по закону же купивший таким образом имение утрачивает его. Но, вероятно, ввиду родственных связей Острожского с кн. Ровенской, последней предписывается уступить Константину Ивановичу Богдашово, получив от него затраченную на покупку сумму[121]. Чрез несколько дней после этой грамоты Острожский получает новое наданье – им. Звяголь Киевского повета, которое прежде держали князья Звягольские. Дается это имение за то, что Константин Иванович «службы гораздо служил есть», дается оно навсегда, но под условием соблюдения всех границ и наданий, сделанных и существовавших при князьях Звягольских[122].

Эти милости Александра в отношении Острожского предполагают, что и в первые два года своего гетманства он нес службу против татар, но памятники не сохранили об этом сведений. Весьма возможно, что эти пожалованья были результатом влияния как самого Острожского, так и новых друзей – советников Александра – князей Мих. Льв. Глинского и Сем. Ив. Можайского, из которых каждый был осыпан милостями великого князя и пользовался значительным на него влиянием[123].

Итак, усиление русской партии в политическом отношении выдвинуло на историческую сцену двух замечательнейших деятелей рассматриваемой эпохи – Острожского и Глинского. Естественно обратить внимание, чем оно ознаменовалось в истории внутренней жизни самих русских, и в частности жизни церковной.

При вступлении Александра на великокняжеский престол митрополитом был Иона Глезна, весьма малоизвестный в истории церкви. После его смерти, в конце 1494 года, митрополитом был избран виленский троицкий архимандрит Макарий, «по реклом Чорт», но не тот Макарий, который подписал грамоту Мисаила в Рим[124]. Избранный на митрополию не без влияния Елены, Макарий был рукоположен в митрополиты собором местных епископов, и после своего рукоположения он послал Иосифа Болгариновича к константинопольскому патриарху за благословенною грамотой. Прибывший с грамотою келейник патриарха упрекал епископов за самовольное поставление и взял с них обещание впредь так не делать.

Макарий пробыл на митрополии всего два года и свое правление ознаменовал попытками устроить клир и виленские церкви, но не успел этого сделать: 1 мая 1497 года, на пути в Киев, в с. Стриголове около Мозыря, он встретился с одним из татарских отрядов и был убит; Макарий причислен церковью к лику святых, и память его совершается в день мученической кончины, т. е. 1 мая[125].

Гораздо яснее и резче перед нами обрисовывается деятельность преемника св. Макария – Иосифа Болгариновича.

Возведенный из архимандритов Слуцкого монастыря в епископы смоленские, Иосиф, хороший дипломат, находился под сильным влиянием Войтеха Табора и латинской партии, которая обещала ему митрополию, если только он присоединится к унии. Сам великий князь оказывал Иосифу столь милостивое внимание, какого от него не видел ни один из православных епископов. В Смоленске Иосифу никто не мог перечить, несмотря на почти непрерывныя ссоры епископа с княжескими чиновниками и местными землевладельцами: 24 апреля 1494 года смоленский наместник, Юрий Глебович, получил выговор за вмешательство в дела и юрисдикцию епископа; 17 марта 1497 года тому же подверглись великокняжеские чиновники, наблюдавшие за заселением владычных земель беглыми зарубежными людьми; в апреле 1499 года Иосиф получил две оправдательные грамоты по поводу столкновений с кн. Одинцовичами и Горскими и т. п. Наряду с этим Иосиф получал пожалованья: в 1494 году – право заселять свои земли зарубежными людьми; в 1497 году – 120 человек в смоленском пригороде Рачевке, льготы для им. Чуриловки, подтверждения на купленные им именья Ярковичи, Ханютино и др.[126]

Беседа короля Александра и Иосифа I. Лицевой летописный свод

В 1497 году, по смерти митр. Макария, Иосиф Болгаринович был назначен митрополитом светскою властью и тогда-то затеял продолжить любезные Табору попытки к унии с Римом. Не знаем, насколько чистосердечен был Иосиф в этом деле, но и эти попытки опять окончились неудачею. Из темной и запутанной истории правления Иосифа и его стремления к унии несомненным является только тот факт, что среди правящего православного класса выделилась небольшая партия, стремившаяся к унии, что Войтех Табор, видя ослабление своего влияния на короля и усиление русских, воспользовался этим движением и всеми силами стремился к совращению православных в унию, а в Риме, чрез посредство ренегата Сапеги, старался формально устроить дело подчинения папе западно-русской церкви. Но резкая оппозиция твердых православных смутила даже папу, и тот не отвечал на послания Болгариновича, хотя и дал соответственные указания Табору. Тяжелая и продолжительная болезнь Иосифа Болгариновича не дозволила развиться делу унии, а с его смертью оно окончательно падает почти на столетие[127].

Попытки к унии, в которых были замешаны и рядовые епископы, частая смена митрополитов, первоначальная недоброжелательность Александра, деятельность Табора – все это не могло не оказать вредного влияния на ход церковной жизни. Прежде всего иерархи этого периода не могли привлечь народа к жертвам на церковь, своею же уступчивостью пред светскою властью и своею нерешительностью еще больше усилили крайне нежелательное для них и вредное для православия вмешательство, короля в дела церкви, возбудили против себя низшее духовенство и едва ли принимали какие-нибудь меры против пропаганды латинства.

Количество наданий на церкви в период 1492–1500 годов поразительно мало. Кроме общего упоминания о фундуше кн. Чарторыйских на Пересопницкий монастырь в 1496 году[128], двух наданий Мстиславльскому Пустынскому монастырю в 1499 и 1500 годах[129] и записи медовой дани Печерскому монастырю Анастасией Чижевич[130], мы имеем только одно, так сказать, обстоятельное наданье. 4 сентября 1497 года туровский наместник Конст. Иван. Острожского; Клишовский по приказанию князя дает Сторожевецкой церкви значительную, судя по штрафам[131], рыбную ловлю[132]. Весьма возможно, что отсутствие наданий зависело от страшных опустошений, нанесенных татарами, особенно на Волыни, где жители Владимира говорили о себе, что они «в конец скажены суть от поганьства и тыми разы голод в них великий»[133].

Пример не вполне достойных пастырей сказался в том печальном явлении, что, вместо стремления наделять церкви и монастыри, православные начинают смотреть на них как на доходную статью. Характерным примером, кажется, первым по времени, является просьба кн. Ивана Дашковича у Александра – дать его матери Овручский монастырь Иоакима и Анны. Просьба была удовлетворена, и названный монастырь был отнят у земянки Ленковой с циничным замечанием, что ей «досыть» достаточно) будет и одного Пречистенского монастыря. В то же время, в июле 1496 года, киевский Михайловский Златоверхий монастырь отдается великим князем некоему поповичу, под условием, впрочем, пострижения[134] и с выговором воеводе Димитрию Путятичу – зачем он отдал этот монастырь без ведома вел. князя старцу Ивану Смолянину, который его и «надказил». С другой стороны, великий князь начинает вмешиваться в хозяйственные отправления православных епископов. 4 апреля 1499 года Александр, вопреки желанию нареченного епископа Черниговского Ионы, утверждает за епископским боярином Григорием Ивановичем село, данное ему покойным епископом Нектарием, – ближайшие слуги идут против владык, находя помощь у вел. князя[135].

Если действия иерархии вовлекали Александра во внутренние дела церкви, что вызывало нежелательные явления, то окружающая великого князя и постепенно усиливающаяся православная партия заставляла его действовать в пользу устроения церкви и усиления власти митрополита и епископов, кажется, в противовес незаконным притязаниям смоленских и северских князьков.

20 марта 1499 года обнаружилась особенная милость Александра к православным. По просьбе Иосифа Болгариновича, епископа Смоленского и нареченного митрополита, великий князь подтверждает права митрополита, епископов, пределы их судебной власти и т. п. согласно представленному «Свитку Ярослава». Грамота эта, почти тождественная с грамотою 1511 года и соборными постановлениями 1509 года, не была чем-либо новым, она представляла, за малыми исключениями, юридическое подтверждение давних фактических прав митрополита. Так, она устанавливает за ним право верховного суда в делах духовных; епископы должны повиноваться митрополиту, епископам – пресвитеры и миряне. Миряне не должны вмешиваться в юрисдикцию духовных; церкви святительского поданья, даже в имении пана, остаются за епископами; ограничивается произвол пана – без ведома епископа он не может удалять и принимать к своей церкви священника. В случае нанесения священнику обиды или побоев виновного судит суд духовный, который также ведает дела брачные и преступления против брачной жизни[136].

Эта грамота, в связи с грамотою 5 февраля 1498 года, освобождающею виленских соборян от нововведений митр. Макария, заставляет предполагать, что Александр благосклонно относился к желанию православных упорядочить церковь, какое стремление проявил не один только митрополит, но и все литовско-русские паны, стремившиеся, в лице лучших своих представителей, устроить мир и порядок в церковной жизни, даже ценою ограничения личного их участия в делах духовных. Положим, грамота 1499 года, являющаяся личным делом Александра и своим стремлением к централизации так сильно выдвигающая митрополита, по обстоятельствам времени могла быть сочтена за уступку будущему униату, но это только на первый взгляд, если забыть указанную раньше грамоту Владислава III, которая обещала полное равенство с католиками всем, признавшим Флорентийскую унию. А что это так, свидетельствуют три грамоты: одна, уже упомянутая, клирошанам виленского Пречистенского собора, прямо противоречащая духу грамоты 1499 года, понимаемой в духе униатских писателей. В ней сильно ограничивается власть и вмешательство митрополита в дела клира, точно и ясно определяются поборы в пользу митрополита, определяется даже порядок выбора его наместника, что уж никак не могло быть приятно митрополиту и прямо шло вразрез с его правовыми и финансовыми интересами. Из двух других грамот, данных 5 июня и 14 июля 1499 года, одна отчуждала полоцкого епископа Луку от участия во владении «софийскими селами», которые были даны полоцким соборным клирошанам Свидригайло, – следовательно, прямо ограничивала наиболее ценные права финансового свойства; другою приказывалось полоцким войту и бурмистрам возвратить епископу неправильно захваченные земли и дворы[137]. Под грамотою 5 июня есть подпись К.И. Острожского, который, вероятно, был и при даче грамоты м. Иосифу. Так что мы не погрешим, если скажем, что грамота 1499 года была прямым следствием общего усиления русской партии при дворе, начинавшегося благоволения великого князя к православным, и третьего фактора – близости второй московской войны.

Из сказанного мы видим, что к началу второй московской войны личные отношения Александра к православному населению Литвы, в сущности, не заставляли желать ничего лучшего – конечно, имея в виду, с одной стороны, католическую партию и ее оружие против православных (унии с Польшей и постановления Казимира), с другой – необходимость для Александра привлечь к себе русских, внушить им привязанность к Литве ввиду предстоящей войны.

Но если некоторые факты приводят нас к этому выводу, то все же мы не можем утверждать, что положение православных в Литве было вполне хорошо и на деле. Во всяком конституционном государстве, особенно таком, как Литва, личное отношение государя к той или другой партии нисколько не свидетельствует о действительном положении этой партии в государстве. Времена Витовта, когда только одно правительство было католическим, давно прошли, самодержавие литовского князя – также; государь мог сочувствовать православным, но рада и латинская знать могли заставить князя, даже только на почве законов, действовать в их духе, тем более что и князь был католик. Личное доброе расположение Александра к православным, конечно, не могло удержать такого человека, как Войтех Табор, от пропаганды латинства и вытекающих из нее столкновений между обоими вероисповеданиями. Склонность Иосифа Болгариновича к унии, весьма возможно, повлекла к попыткам пропагандировать идеи унии, что было равно приятно и раде и великому князю. Возможно, что эти попытки начались с Елены, часто видевшей Табора и католиков из рады, и начали распространяться среди православных князей и панов, хотя там и встретили резкий отпор. Все это в Москве могло показаться прямым посягательством на веру. Московские шпионы писали про Литву: «Здесе, господине, у нас сталося замятенье великое межи латыны и межи нашего християнства. В нашего владыку Смоленского диавол ся вселил, с Сопегою, отметником их, на православную веру, князь великий неволил государыню нашу, великую княгиню Олену, в латинскую проклятую веру… да и все наше православное христианство: хотят окстити: ино наша Русь велми ся с Литвою не любят…»[138] В Москве пришли в понятное волнение; подобные слухи были очень на руку московской политике, представляя повод к нарушению договоров и благовидный повод к войне. Но Иоанн, любивший действовать наверняка, сначала склонил пограничных князей к измене.

12 апреля 1500 года приехал в Москву кн. Ив. Сем. Бельский, понятно, сначала заручившись обещанием сохранить за ним его удел. Ему нужно было оправдать свой, все так уж очень некрасивый поступок – измену. И вот Бельский пространно, в духе и стиле Иоанна III, объясняет свой отъезд: «Сказывает, что на них пришла нужа великая о греческом законе: посылал де князь великий Александр своеи великои княгине о том отметника православные веры греческого закона, Иосифа владыку смоленского, да бискупа виленского, и черньцов бернадинов, чтобы приступила к римскому закону, да и князем руским и к виленским местичам, и ко всея Русии, которые держат Греческий закон, и нудя их приступити к римскому закону: а смоленскому владыце Иосифу обеща про то киевскую митрополию»[139]. И это не выдумка летописца – сам кн. Бельский писал об этом Александру[140]. Вслед за Бельским отъехали к Москве бывшие враги Иоанна и «собинные» друзья Александра – Вас. Ив. Шемячич и Сем. Ив. Можайский; отъехал также кн. Хотетовский. Причина их отъезда, по Карамзину и Соловьеву, принуждение к латинству[141].

Как ни высоко мы ставим авторитет того и другого историка, но не можем согласиться с ними. Мы знаем, что областные литовские князья пользовались в своих волостях значительною властью, особенно в делах церковных[142]. Поэтому едва ли они могли опасаться принуждения к латинству, тем более смоленские князья, которые пользовались особыми правами и редко бывали при дворе, проживая большею частью у себя дома. Опасались они не этого, а потери своей волости, своего удела, ибо ясно сознавали могущество Москвы, слабость Литвы и суровость Иоанна. Более честные князья так и объясняли свой отъезд и не облачались в хитон страдальцев за православие[143]. Почему же остались верными Литве братья и родичи ушедших, православие которых вне всякого сомнения и выражалось не на словах, но в крупных пожертвованиях на церкви? Audiatur et altera pars. Вот как отвечал Александр Иоанну о кн. Бельском[144] по поводу приведенных выше заявлений о принуждении к латинству, о которых Иоанн счел долгом спросить своего зятя: «…ино он тебе, брату нашему, не умел правды поведати, как то лихий человек а зрадца (изменник) наш; мы же третий год его очима нашимы не видали», панов православных в Литве много и они никогда не были принуждаемы к латинству[145]. Отвечая послу Телешову (в апреле 1500 г.), рада Александра говорила: «Аштося дотычет (касается) о нужи римского закону, ино господар наш к ним (кн. Можайскому и Шемячичу) князя бискупа и нареченного митрополита и владыку не посылывал. Много на его милости дворе княжат и нанят греческого закона, а нужы его милость в законе не делает»[146].

Александр Ягеллончик и его жена Елена Ивановна. Старинная гравюра

Что касается Елены, то Александр прямо указывал, что договора о постройке ей православной церкви в Виленском дворце не было, что папа, по долгом совещании с кардиналами, решил, что Елене не нужно перекрещиваться, а только «мела бы вчинить столцу апостольскому послушенство, подле Флоринского збору…», что Елену и к этому не принуждают, равно как не принуждают никого из русских и т. д. «Король его милость, – говорил в 1503 году в Москве Сапега, – ничего не дбает (не обращает внимания), как Московский своих подданных ховает у вере: так ся теж видит королеви его милости, иж бы и он такеж не дбал, как король его милость своих подданых ховает…»[147]

Мы верим правдивости заявлений литовской стороны, тем более что другие факты, которые мы пропустили, чтобы не нарушать прямого течения мысли, свидетельствуют; что уже с 1498 года, поставив Александра в невозможные условия, Иоанн вечно придирался к нему из-за постройки церкви Елене. Пограничные обиды не были удовлетворяемы, взаимные неудовольствия нарастали, и будущую войну хорошо предвидели в обоих государствах.

Мир 1494 года был очень тяжел для Литвы. К большим земельным потерям присоединились непрерывные пограничные обиды, неизбежные вследствие проведения границы иногда так, что половина удела, напр. князей Мезецких, отходила к Москве, половина оставалась за Литвой. Почти все сношения 1495–1500 годов имели предметом пограничные обиды; съезды для разбора этих дел не приводили к умиротворению, так как московские бояре не всегда являлись в назначенный срок для разбора порубежных ссор и грабежей. Оба государства взаимно не доверяли друг другу, старались причинить неприятность и держали шпионов[148]. В Литве москвичи вели себя как господа. Посол Плещеев возвращался из Крыма в сопровождении большой толпы татар, производивших по пути разбои, грабежи и бесчинства, что Александр и поставлял на вид Иоанну, спрашивая, насколько благородно такое поведение его посла[149]. Кроме того, московский великий князь раздражал Литву своим новым титулом. Еще в 1484 году Иоанн ходатайствовал у папы о царском титуле[150], а теперь не только начал называться «всея Руси», но и требовать от Александра употреблять этот титул в сношениях с Москвой, что, по тогдашним понятиям, было очень обидно для литовско-русского государя. Последний не только не употреблял требуемого титула, но еще раздражал Иоанна запрещением вывозить из Литвы серебро, послаблением своим купцам и т. д.[151] Александр не мог забыть своих потерь и напоминал: «Ино надеваемся, сам тое гораздо ведаешь, што еси много наших городов и волостей за себе забрал…»[152] С каждым посольством Иоанн делался настойчивее и требовательнее. Александр знал, к чему все клонится, и пробовал как-нибудь уладить с тестем; просьба за Александра Стефана Волошского не принесла пользы, и последний отказался дать Литве более фактическую помощь[153]. Наконец, отъезды князей и речи их в Москве «переполнили чашу долготерпения Иоаннова», и война была объявлена в апреле 1500 года[154]. Александр заранее предвидел неудачу и не прерывал переговоров с Иоанном; литовские послы оставались в Москве даже после объявления войны и вели переговоры о мире[155].

Действительно, слабость Литвы в военном отношении была слишком заметна и очевидна. Мы видели, как ослабляли ее татарские набеги; теперь, ввиду предстоящей войны, Иоанн не удерживал крымцев, и они под предводительством Менгли-Гиреева сына летом 1499 года прошли чрез всю Волынь, сожгли Владимир, опустошили все вплоть до Люблина и Вислы; сложив добычу в Перекопе, татары в сентябре вновь возвратились в Литву и Польшу, распространили свои опустошения за Вислу и до Бреста, Александр не мог остановить их набега. Переговоры с заволжскими татарами о союзе затягивались. Просьба о помощи у ордена также потерпела неудачу. И при таком положении литовских дел папа Александр VI приглашал великого кн. Александра к переговорам о всеобщем походе на турок. Наконец Александр прибегнул к найму войск за границей – чехов, моравян, силезцев, но они так долго шли, что успели только к середине войны, хотя и оказались далеко не бесполезными для Литвы[156]. Своего же войска, как увидим ниже, было слишком мало, и только впоследствии, в умелых руках энергичного Сигизмунда, Литва выступила с солидными силами.

К.И. Острожский, главный предводитель литовского войска, по обычаю того времени свое приготовление к войне ознаменовал наданьями в церкви. Из них нам известны только два: виленскому Пречистенскому собору и Дерманскому монастырю. Последнему Константин Иванович пожертвовал рукопись поучений патриарха Калликста – дар, замечательный только в археологически-бытовом отношении[157]. Другая запись – в пользу Пречистенского собора – сделана 5 июня 1499 года. В ней Острожский записывает «из выслуги своее», им. Здетелы, «на вечность» клиру собора ежегодно по две копы грошей и по 15 бочек ржи. Эта дача обязательна для всех будущих владетелей Здетел и вносится протопопу собора. Грамота эта, вписанная в Евангелие, скреплена подписями тогдашних главных представителей православия: кн. Феодора Ив. Ярославича, Александра Ходкевича, Богуша Боговитиновича и др. Наданье по этой записи, очень значительное, долго и зорко было оберегаемо виленскими соборянами[158].

Даже сам Александр, чтобы показать свою благосклонность к православным и прекратить смуту (отъезды) среди князей, которая казалась соседям Литвы опасным бунтом[159], делает наданья православным церквам, напр., гродненскому Борисоглебскому монастырю – сад в Коложенях[160], киевскому Пустынскому монастырю – плац под мельницу[161] и др.

При всех стараниях Александру не удалось собрать более или менее значительного войска, достаточного для успешного сопротивления московским силам, которые двумя отрядами, еще до получения в Литве «складной грамоты», «воровским обычаем» вторглись в литовские области. Главный полк, под предводительством Магмет-Аминя (фиктивным) и Якова Захарьина (действительным), направился на Северскую область. С ними шли крымские татары и изменившие князья[162]. Последовательно были заняты Мценск, Серпейск, Брянск, Севск, Путивль – последний с наместником города, ненавистным Москве кн. Богд. Феод. Глинским; дальше были захвачены Чернигов, Стародуб и Новгород-Северский. Сопротивление этот отряд встретил только со стороны брянских и путивльских служилых людей. Второй отряд московского войска, под предводительством Юрия Захарьина, направился к Смоленску, заняв по пути Дорогобуж.

Между тем литовские войска, снаряженные после получения складной грамоты, быстро подвигались навстречу неприятелю, оставив короля и раду в Борисове. К.И. Острожский по приходе в Смоленск узнал о взятии Дорогобужа и о движении московских войск на Смоленск. Подкрепив свое малочисленное войско местным гарнизоном во главе с энергичным Станиславом Петровичем Кишкою, уже возвратившимся из Москвы, Константин Иванович двинулся к Дорогобужу. Около Ельни был пойман один литовский перебежчик, который сообщил, что первоначально у Юрия Захарьина было мало войска, но теперь великий князь прислал к нему на помощь кн. Дан. Вас. Щенятю и кн. Ив. Мих. Премышльского, почему пленник и советовал вступать в бой. Сведения эти подтвердились, когда литовцы подвинулись вперед. Тем не менее Острожский решился на битву: необходимо было во что бы то ни стало задержать наступление, или, в передаче летописи Быховца, «князь же Константин и панове, и вси люде суще с ними, раду, а вмысле свой на том положили, малоль многоль Москвич будет, только вземши Бога на помочь битися с ними, а не бившися назад не вернутися, ино иты, и вси прилунившееся видыты, ино што будет воля Божая».

14 июля неприятели сошлись на р. Ведроши, которая и разделяла оба войска; отношение сил было таково: литовцев – несколько больше четырех тысяч, московского войска – до сорока. Первое нападение москвичей было отбито; но когда литовцы вышли из лесу, перешли реку и развернули свои силы, то их малочисленность побудила воевод сделать новое нападение. «И ступишася, – рассказывает Архангелогородский летописец, – обои полцы на бою, и бишась до шти часов обои полцы, имающеся за руки сечахуся, и по удолиям яко река, в трупу конь не скопит, и июможе Бог… а Литва побеже, и мало их утече за реку… занеж великого князя сила пешая зашли, да мост посекли на Троспе (Ведроши) и много в реце истопе». Действительно, поражение было полное. Спасся только Кишка с несколькими сотнями, остальные или пали, или были взяты в плен, чему подвергся весь цвет литовского войска: сам гетман Острожский, раненный в битве, Григ. Стан. Остик, Лит. Хребтович, Ник. Юрьев. Глебович, Ник. Зенович, татарский князь Тюве и много других[163].

Воеводы великого князя Ивана Васильевича сходятся с литовскими воеводами на Миткове поле, на реке Ведроша. Лицевой летописный свод

К судьбе пленников мы обратимся в следующей главе, а теперь проследим дальнейший ход второй московско-литовской войны.

Получив весть о ведрошском поражении, Александр глубоко опечалился, но не потерялся. Тем временем к нему собрались подкрепления, и он двинулся к Смоленску, откуда разослал государям Западной Европы просьбу о помощи против Москвы и татар; затем, укрепив Полоцк и Витебск, возвратился в Вильну. Ведрошская победа слишком дорого стоила московским силам, так что, кроме занятия Белого и Торопца, они занялись только опустошениями, да Иоанн уговорил хана сделать страшный набег на юг Литвы.

В следующих 1501 и 1502 годах дела несколько изменились: союз Литвы с орденом и заволжскими татарами сильно сдержал успехи Москвы. Несмотря на взятие кн. Можайским Мстиславля и поражение при этом русско-литовских князей, несмотря на набеги крымцев и разгром ими опять-таки русско-литовских князей на р. Уше, Москва не могла овладеть Смоленском и потеряла значительную часть своих завоеваний в Северской земле, отнятых Иоанном Заволжской Орды, Шиг-Ахматом. Наконец избрание Александра польским королем, боязнь Иоанна неудачи в борьбе с силами двух государств и обоюдное утомление принудили оба государства к более оживленным переговорам о мире, в которых приняла косвенное участие Елена Иоанновна[164]. Переговоры закончились шестилетним перемирием – с 25 марта 1503 года по 25 марта 1509 года. Условия его были ужасны: Литва теряла Чернигов, Новгород-Северский, Стародуб, Рыльск, Брянск, Мценск, Серпейск, Дорогобуж, Белый округ Ельни, без города, впрочем и т. д., т. е. перемирие было заключено «uti possidetis». «Итак, – говорит Гваньини в своей хронике, – за один военный поход и в один год москвитян захватил все то, что много лет и с большими трудностями добывал Великий князь Литовский Витовт»[165].