Литовско-Русское княжество до и при Казимире. Русское население, его политическая и религиозная жизнь. Усиление латино-польского влияния и вопрос о религиозной унии. Средства защиты православия и протесты против латино-польского направления политики великих князей.
Громадная равнина, ограниченная системами Западной Двины, Днепра, Днестра, Немана, Западного Буга и берегами Балтийского и Черного морей, задолго до нашего времени составляла одно Литовско-Русское государство. Счастливое оружие Гедимина, Ольгерда и Витовта, их политическая мудрость и такт из небольшого литовского племени создали могущественное, грозное для соседей, великое княжество. Но это новое государство было могущественным только в руках названных гениальных людей, и притом только в то время, когда разрозненная и обессиленная татарскими нашествиями Русь еще не собралась в одно целое, была занята вопросами самосохранения, а не самособирания.
Причиною неустойчивости политического могущества Литвы было количественное и, так сказать, качественное отношение победителей к побежденным. Это числовое отношение коренного литовского населения к русскому выражалось 1: 10, в крайнем случае, 1: 6[1]. Помимо подавляющего численного превосходства русского населения, оно было гораздо культурнее населения литовского, почему и делало среди него быстрые успехи в распространении своего языка, письменности, нравов и религии[2]. Это обрусение Литвы шло незаметно, но верно, и сопровождалось полным согласием народностей – вплоть до Ягайловской унии с Польшей. Этой унией был нанесен решительный удар литовско-русскому согласию и силе государства, решительный не в смысле внезапного переворота – так как поступательное движение русских начал шло вперед еще около 150 лет, но в смысле перемены правительственной программы, в том, что в основу жизни Литовского государства были положены два принципа, – католицизм и уния с Польшей, тождественные с полным подчинением культуре Запада, противоречившие принципам, создавшим могущество Литовского княжества, и прямо отрицавшие культурную миссию Руси, которая до этого справедливо считала только вопросом времени превращение Литовско-Русского, одновременно языческого и православного, княжества в сплошное православное Русское государство; а теперь сама была осуждена на гражданскую и религиозную смерть.
Великое княжество Литовское в XII–XV вв.
Вслед за Ягайло латино-польскую культуру усваивают, конечно, в первичных формах, преимущественно коренные литовцы правящего класса[3], так что сразу же обнаруживаются первые признаки разделения, ясно сознается различие национальностей, и Литовское княжество резко распадается на три части: Литву и Жмудь, Белоруссию и Волынь со всем югом. Первая часть, языческая Жмудь и Литва, делается все более и более католическою (по крайней мере в лице высшего и среднего сословий) и вместе с католичеством усваивает полонизм; простой народ с большими трудностями обращается в католичество и сохраняет свои национальные особенности; впрочем, главные правящие жмудско-литовские роды почти вымирают: их место занимают литовско-русские окатоличенные и православные роды, получающие все больше и больше силы со времени Витовта[4]. Собственная Литва (Аукстоте) совершенно обезличивается, сливаясь или с белорусами и жмудью (простой народ), или же превращаясь в полякующих католиков (высший слой). Белоруссия, составляя главную и существенную силу Литвы, долго и упорно выдерживает напор латинства, чему содействовали соседство с Москвой, природа страны, характер населения и древнекняжеские традиции. Хуже было положение Волыни: с двух сторон (чрез Галицию и Подолье) на нее действовала Польша, внутренние смуты (Свидригайло) и набеги татар обессилили ее народонаселение; благодаря этому латинизация Волыни идет сравнительно быстрыми шагами[5]. Хотя эти характерные особенности трех названных частей Литовско-Русского государства и не получили дальнейшего развития, но они надолго задержали общий прогресс латинства в Литве и заставили радетелей Рима прибегнуть к сделкам и уступкам, т. е. изобрести унию. Такому положению дел содействовало то обстоятельство, что политическая уния 1386 года, как известно, долгое время была пустым звуком и не приносила реальных результатов, кроме междоусобий и обеднения государства[6]. Причиною этого был самый состав Литовско-Русского княжества, его религиозный и политический строй: языческая Жмудь нисколько не желала латинства, Русь же была прямо враждебна ему. Великие князья, имевшие твердую опору только в собственной Литве, где были сравнительно полновластными хозяевами, насаждали латинство среди потоков жмудской крови. Воздействовать на Русь им было еще труднее: причина заключалась в строе Литовской Руси, который в это время представлялся в следующем виде.
Во главе русского населения стоял ряд князей, почти на ленных правах управлявших своими округами, любимых народом, который чувствовал, что они – одно с ним по плоти и духу[7]. Слабые сами по себе, князья были сильны своим положением среди народа, своими боярами и слугами. Последних нисколько не могла привлечь новая идея шляхетства, так как они всегда, с глубокой древности, пользовались привилегированным положением. С этими мелкими князьями литовскому правительству приходилось серьезно считаться и часто поступаться своими планами и намерениями, особенно ввиду частых военных предприятий. Даже обеднение этих князей приносило мало пользы центральной власти, потому что и в этом случае князья сохраняли право патронатства, право надела и т. д., пользуясь в то же время всеми привилегиями создаваемого шляхетского сословия и даже больше – само правительство, бывшее в сущности антишляхетским, принуждено было причислить их к разряду dignitarii – сановников и панов. Помимо этого, князья предводительствовали войском, занимали высшие должности («уряды») в государстве (кроме воеводств Виленского и Троцкого и канцлерства) входили в состав рады, высшего учреждения, составляли, в молодых годах, придворный штат великого князя, отправляли посольства и т. д.
Кроме князей, к высшему сословию причислялись паны, богатые поместьями и известные по заслугам. Они de facto пользовались всеми привилегиями латинской шляхты, но в народе влияние их было менее значительно: паны составляли крупную величину для правительства по преимуществу, так как они составляли главный контингент литовского правящего класса. Таковы, напр., Олизаровичи, Семашки, Стеткевичи, Ходкевичи, Иллиничи, Сологубы, Солтаны, Сапеги, Хребтовичи, Боговитиновичи.
Следующую ступень составляли бояре, служилое сословие князей, первоначально заменявшее шляхту, но со временем образовавшее или привилегированное сословие «земян», впоследствии отождествленных со шляхтою, или же полупривилегированное сословие бояр панцирных и путных[8]. Земяне, составлявшие главный контингент войска, отличались замечательною приверженностью к вере и старым традициям, почему и сохраняли дольше князей и панов православие и остатки русской культуры.
Польская шляхта в 1333–1434 гг. Художник Я. Матейко
Что касается низшего слоя – ремесленников, «вольных», «похожих», тяглых, челяди, то, оставаясь безусловно верным своей народности и религии, несмотря на крайнее недовольство полонизмом с его шляхетством и крепостничеством, он долго, до половины и даже до конца XVI в., не принимал. активного участия в борьбе против латино-польского прогресса; по крайней мере, данных об этом мы не имеем, кроме упоминания о возмущении Мухи на Подолье в 1492 году[9].
Помимо сословного могущества, Русь была сильна сознанием областного единства: смоляне, полочане, витебляне, киевляне, волыняне жили на особых правах, управлялись особыми законами и обычаями, всегда помнили свои традиции, свое единство, ясно и определенно заявляли это в своих просьбах к великим князьям о подтверждении своих прав и преимуществ. Отдельные русские области объединялись или главным городом (Витебск), или епископом и боярами (Полоцк, Смоленск), или, наконец, епископом и главным должностным лицом области (Волынь, Киев).
Сословия и областное единство – прямое следствие образования Литовско-Русского государства[10], объединялись еще двумя началами – единством языка[11] и религии.
Понимая все это, деятели Ягайловской унии фактически признали весь строй Руси законным. Последующие ограничения некатоликов – 1400 и 1413 года – мало проводились в жизнь из боязни серьезных возмущений, так что вплоть до 1560-х годов мы не видим действительных притеснений православных с точки зрения их политической и гражданской свободы.
Если бы дело ограничивалось только ею, понятно, положение русских не заставляло бы желать особенно многого. Но краски несколько видоизменяются, когда зайдет речь о религиозной полноправности – краеугольном камне всех уний Литвы и Польши.
Религиозное деление Литовского княжества было еще более странным, чем деление национальное. Безусловное большинство населения было православным[12]; кроме всех русских, многие жмудские и особенно литовские роды были православными (Сапеги, Войны, Довойны, Воловичи, Остики и др., не говоря о мелком служилом сословии). Литва и Жмудь, языческие до Ягайло, таковыми же оставались долго после него, приняв католичество только номинально, и притом ценою потоков своей крови. Даже в половине XVI века жмудины еще имели священные дубы, пред которыми приносились жертвы, почитали различных богов, носили амулеты[13] и далеко не все были крещены, притом не в глуши, а почти в центре государственной жизни Литвы – в местечке Скидле, неподалеку от Гродно[14].
Понятно, что для католического исповедания оставалось очень немного. Действительно, так и было, но зато слабые численностью католики сильны были покровительством великих князей, местами в раде и поддержкой Польши[15]. Мехобий дает такое описание религиозного состава Литвы: «…в России (чит. – Литовской Руси) много сект: есть между ними религия христианская, подчиненная римскому первосвященнику; она правит и преимуществует, хотя числом и невелика. Другая большая секта русских, населяющая всю Россию, держится греческого обряда». Упомянув об евреях, каменецких и львовских армянах, о последних замечает, что они «русские по обычаям, в церковных службах следуют грекам, но имеют собственные письмена»[16].
Крещение Литвы. Художник В. Цесельский
Борьба с католичеством для православных была сравнительно нетрудна, когда великий князь не проявлял себя фанатиком. При Витовте, который опирался преимущественно на русский элемент, мы не замечаем никаких притеснений православных. Занятый обращением в католичество жмуди, он направлял туда все силы латинского духовенства, которое, в свою очередь, находясь в постоянном страхе за свою жизнь в жмуди, не имело охоты раздражать Русь пропагандой латинства. Сомнительно, чтобы корректный Витовт получал возбуждение от Ягайло, последняя жена которого, София, происходила из православного рода кн. Друцких[17] и, сама изменив православию, едва ли относилась к нему враждебно, Иеремия Вишневецкий мог выработаться только спустя два столетия.
Положение православно-русских резко изменяется при преемнике Витовта, Сигизмунде Кейстутьевиче, яром католике и послушном сыне латинского духовенства. Стремление Свидригайло достигнуть, подобно Витовту, великокняжеского престола при содействии русского населения окончилось неудачею: за время Витовта латинство значительно усилилось, да и небезупречный Свидригайло не мог пользоваться беззаветными симпатиями русских. Между тем, очевидно, польское католичество приходилось далеко не по душе самим литвинам-католикам: на стороне Свидригайло мы видим Яна Монивида, воеводу Троцкого, Рамбовда, маршалка Великого княжества, и позднее воеводу же Троцкого Лелюша[18]. Эти лица не были, понятно, заинтересованы в получении высших должностей… Дело Свидригайло замечательно характерно рисует отношение русских к Сигизмунду: после жестоких поражений при Ошмяне и Вилкомире Свидригайло еще может удерживать под собою Смоленск, Волынь, Киев и набирать новые силы для новой борьбы. Феодор Острожский, посаженный в тюрьму Свидригайло, освободясь из нее бегством, вновь делается ближайшим сотрудником неблагодарного князя, наносит поражения полякам, очищает от них Подолье и Волынь, нисколько не смущаясь такою выходкой Свидригайло, как сожжение им митрополита Герасима.
Лихорадочная деятельность приверженцев Свидригайло, их готовность постоянно жертвовать за него всем и оканчивать свою жизнь, как Феодор Острожский, в иночестве, показывает, что тогда шла речь не о том, кто займет великокняжеский престол, а чье влияние будет господствующим, дело шло о будущности русского народа, русской веры, греко-русской культуры. Противники Сигизмунда Кейстутьевича сражались не за сомнительную личность Свидригайло, а за его идею, идею православной Литвы и господства русских начал жизни. Они знали, что дело Свидригайло – их кровное дело и, наоборот, дело Сигизмунда – латино-польское, чуждое их нравам, законам, традициям; вот почему наряду с русскими князьями мы видим, как это ни странно на первый взгляд, высших вельмож из коренных литовцев, говоривших и писавших по-русски, живших по русскому обычаю, определявших свою деятельность по русскому праву.
Мы останавливаемся на деле Свидригайло потому, что роль его в Литве была весьма значительна: смерть его поставила крест на всех надеждах литовских русских, их религиозно-культурном поступательном движении и открыла широкий простор пропаганде латинства. Со смерти Свидригайло начался верный и быстрый прогресс латинства, который неудержимо вел к церковной унии, благо при Свидригайло уже была выработана эта формула межеумства, и те, которые приняли бы ее, по постановлению Владислава Варнского, уравнивались в правах с латинянами.
Действительно, едва Свидригайло потерял силу, как Сигизмунд, ознаменовывавший свои победы постройкою костелов[19], прямо и решительно начал действовать против православных западнорусов. Но последние оказались слишком сильными, для того чтобы можно было игнорировать их законные интересы, и Сигизмунд Кейстутьевич поплатился за свою ревность к латинству жизнью, как жертва заговора кн. Чарторыйских[20].
Таков, в кратких чертах, исторический ход жизни русской национальности в Литовском княжестве до Казимира. Мы видим, что латинствующая политика правительства еще не успела вполне развиться и проявилась только дважды, при Ягайло и Сигизмунде, показав, чего ждать от нее русскому населению. Со времени Казимира литовский престол занимают Ягеллоны, рожденные и воспитанные в латинстве, притом или в самой Польше, или под сильным польским воздействием. Наш период обнимает троих Ягеллонов: Казимира, Александра и Сигизмунда I.
Первый из них, Казимир, несмотря на польско-латинский склад своего характера и воззрений, не был, в сущности, рьяным деятелем против православия и русских, но в его продолжительное царствование латинство широко разлилось по Литве благодаря целому ряду энергичных латино-польских деятелей, сильному ослаблению великокняжеского влияния на дела Литвы, постоянной борьбе Казимира с польскими магнатами, отвлекавшей его от литовских дел, которыми заправляла католическая, по преимуществу, рада во главе с латинскими бискупами.
Казимир IV Польский. Художник А. Лессер
Казимир вступил на литовский престол непосредственно по убиении Сигизмунда и на первых порах должен был обезопасить себя от приверженцев Свидригайло: за их агитацию Казимир не казнил, а только лишил должностей и имущества[21]. Такая, сравнительно милостивая, расправа, не говоря о печальном опыте предшественника, вытекала из самого характера нового князя. Это был спокойный, миролюбивый и справедливый государь, который трезво смотрел на вещи, стремился к усилению своей власти, почему более симпатизировал Литве, чем Польше, да и в Литве благосклонно относился к русским, уважал и не нарушал их прав и обычаев[22]. Весьма возможно, что такой характер Казимира и его политика в первые сорок лет царствования выработались и много зависели от положения дел в Польше и на юге Литвы.
В Польше шла почти непрерывная борьба внутренняя – с магнатами, во главе которых стоял умный и энергичный Збигнев Олесницкий, и внешняя – двадцатилетняя борьба с орденом, с венграми и чехами по фамильным династическим счетам. Эти дела значительно отвлекали Казимира от Литвы вообще и от запросов ее внутренней жизни – в частности, тем более что политическое положение княжества требовало от Казимира много забот и хлопот об увеличении войска и денежных средств[23], так что вопросы внутренней жизни отходили на второй план. Главною причиною такого положения дел были татары. Этот новый фактор оказал такое влияние на православно-русский вопрос, что нам необходимо остановиться на нем подробнее.
Отделение и обособление Крымской Орды, образование самостоятельного ханства (1460–1470-е гг.) имело для всей Руси громадное значение. Кочевники, воины поголовно, дурные земледельцы и скотоводы, татары сделались бичом для соседних земель. Их набеги на Литву, Польшу и Венгрию происходили почти непрерывно. Татар привлекала и легкость добычи, и большая оплата рабов при продаже на восточные рынки, и почти полная безнаказанность набегов. Особенно сильно страдали Галиция, Подолье и Поднепровье – ближайшие к Перекопу земли, так что почти вся тяжесть татарских набегов ложилась на русское население. По счету Зубрицкого[24], в царствование Казимира татары сделали 13 набегов на Галицию – все безнаказанно, а за период 133 лет – 29. Но это число должно быть увеличено, так как в летописи вносились более крупные набеги, лишавшие государство многих тысяч народа. Набеги эти, кроме грабежа и захвата в плен, сопровождались избиением слабых и старых и сожжением всякого жилья, опустошением полей, словом – полным превращением в пустыню тех мест, которые лежали по пути татарского «загона». Бедствие увеличивалось от самого способа набега: татары разбивались на небольшие отряды и охватывали значительный район, нанося государству и жителям неисчислимый вред.
Казимир не имел достаточно сил, чтобы препятствовать этим опустошениям. Защита падала на пограничных воевод и старост, но те не имели регулярного войска и ограничивались, насколько позволяла возможность, защитою городов и замков. Русское население тысячами избивалось, десятками и сотнями тысяч было уводимо в плен; спасшиеся разорялись, выкупая, согласно священному обычаю того времени, своих родных и друзей из рабства. Гибли русские – гибло и русское дело в Литве. Обстоятельства еще более ухудшились, когда татарскими набегами стал управлять Иоанн III. По его уговорам хан Менгли-Гирей (1475–1515) осенью 1482 года сделал опустошительный набег на Поднепровье, взял Киев, причем попал в плен и воевода Иван Ходкевич. Печерский монастырь был разрушен, монахи избиты, сокровища монастыря, снесенные в замок, разграблены; разграблены были все киевские храмы, население города и окрестностей избито; восточный берег Днепра надолго обратился в пустыню… «Киев, забрызганный кровью и уничтоженный пожаром, делается с этих пор убогим и безлюдным местом»[25]. Получая в подарок от Менгли-Гирея золотые сосуды Софийского собора, Иоанн не думал, какое зло, какую неизгладимую потерю и какое бесконечное бедствие причинял он всему русскому и православному делу, наводя на Литву татар. А последствия этого набега были весьма значительны: потеря исконного православного центра, перенесение митрополии в латинский центр, Вильну, повлекшее попытки к унии, а позже и унию с Римом; полное обезлюдение Поднепровской Украины, гибель твердых в православии киевских князей и земян… Недаром народ долго сохранял память об этом набеге, называя его «вынятьем». Казимир прилагал все усилия к поправлению этого зла, сгонял десятки тысяч русских рабочих на возобновление Киева[26], обращался к мысли о Крестовом походе против турок[27], покровительствовал или, по крайней мере, смотрел сквозь пальцы на образование вольницы – казаков, но не мог загладить бедствий русского народа.
Понятно, что татарские набеги имели весьма сильное влияние на религиозное положение православных. Ослабленное ими русское население делается менее энергичным в защите и поддержании своих прав. Киевляне, прежде встречавшие католика-воеводу Мартина Гаштольда с оружием в руках, как-то исчезают с исторической сцены. Богатейшие княжеские роды Волыни беднеют, разоряются, и самое число их уменьшается чрез плен и смерть в битвах. На первый план у них выступает забота о безопасности, защита домашнего очага, своей собственной жизни.
К этому обессиливанию русских присоединилась еще перемена в Казимире по отношению к религиозным вопросам. Лично король, происходивший от русского православного рода, не был, как мы уже говорили, фанатиком. Несмотря на все преимущества церкви латинской, он давал, напр., такие привилегии: «Так же который будут литвин, або лях, крещены были у Витебску в русскую веру, а хто из того роду и тепере живет, того нам не рушити, права их хрестьянского ни в чем не ломити»[28]. На такое отношение к православию влияли, вероятно, и постоянные столкновения с латинским духовенством, подвергавшим Казимира энергичным отлучениям[29].
Крымско-татарский лучник. Художник В. Павлишак
Но доброе отношение короля к православию прекращается после столкновений с Москвою за Тверь и Новгород. Падение последних дало Иоанну возможность обратить свои завоевательные планы на Литву и мечтать о присоединении Смоленска, Полоцка и Киева. Казимир, попустив Иоанну завладеть Новгородом, не мог равнодушно смотреть на переход литовско-русских князей к Москве, и притом – с пограничными волостями; не мог спокойно смотреть на постоянные пограничные обиды и на союз Москвы с Менгли-Гиреем. В 1478 году Казимир деятельно подготовлялся к войне с Москвой[30], но взаимная осторожность обоих государей не довела дела до явного разрыва, хотя вражда сказывалась в том, что Иоанн переманивал к себе пограничных князей, а Казимир принимал у себя врагов Иоанна – кн. Ивана Андреевича Можайского, Михаила Андреевича Верейского, Михаила Борисовича Тверского – и всеми мерами привлекал Псков на свою сторону[31]. Вероятно, эти столкновения и повлекли за собою происки католиков и постепенное усиление их влияния. Существует мнение, что перемена в Казимире произошла оттого, что он разочаровался в своей надежде ввести в Литве унию[32].
Как бы то ни было, но с 1470-х годов замечается поворот Казимира в пользу латинства, а с 1480-х – король делается рьяным пропагандистом его и врагом православия. Казимир не только основывает костелы и монастыри, но и ходатайствует перед папою об усилении пропаганды среди русских, говоря, что число «еретиков и схизматиков» в княжестве и пограничных областях весьма велико, изо дня в день все возрастает и угрожает весьма крупными размерами, если не будет подыскано подходящего «средства»[33]. Средство было отыскано: в 1468 году Казимир вызывает в Ковну бернардинцев, в следующем году – «осаживает» их в Вильне и Троках, строит костелы в коренных православных городах – Пинске, Клецке, Дубровне, основывает еще 27 костелов в литовских областях и, наконец, как говорят, по просьбе своего юродивого сына-фанатика, издает запрещение строить вновь и починять старые православные церкви (ок. 1480 г.)[34]… Под давлением правительства задолго до этого времени латинство проникло в заповедные места русской народности, даже в Остроге мы видим доминиканский монастырь, фундуш которого ок. 1452 года, возобновляет кн. Василий Федорович Острожский[35]. В 1461 году мы видим в селе Липой, около Луцка, костел, ксендзы которого занимают почетное положение в среде местных православных князей[36]. Эти редкие колонии латинства едва влачили свое существование, но перемена в политических взглядах Казимира влила в них жизнь, дала энергию для преследования заветной цели – ополячивания русского народа. Католическое духовенство, de jure прочно утвердившись в Жмуди и не боясь уже за свою жизнь, начинает деятельно бороться не с язычеством только, но и с православием, причем уже в это время был намечен путь к заветной цели: обращение в латинство знатных православных родов, а для остального народа – уния с Римом. Сочувствие короля и деятельная поддержка рады с одной стороны, с другой – татарские набеги значительно поддержали пропаганду латинства и ослабили протест Руси; из ее среды выходят отступники. Иван Семенович Сапега полагает начало измене православию и переходу православных родов в латинство[37].
И.С. Сапега. Неизвесный художник
Опасность подобного примера еще более увеличится в наших глазах, если мы обратимся к высшему православному духовенству Литовской Руси. Под давлением правительства и его прислужников из своей же среды оно подняло вопрос об унии, с Римом и, конечно, встретило полнейшее содействие короля и католического духовенства. Едва ли в этом деле православная иерархия только «шла по течению» – думаем, что наоборот. Лишенная прав и прерогатив латинского духовенства, она хорошо помнила грамоту Владислава Варнского, 1443 года, обещавшую полное уравнение прав православного духовенства с католическим под условием вступления в единение с Римом[38].
Что же касается прочих «предполагаемых» православных родов, то вероятно, что Кишки, Зеновичи, Заберезинские и др. приняли латинство при Ягайло или Витовте, когда их пример не был особенно пагубным.
Уже при первом самостоятельном литовском митрополите Григории Болгарине делается серьезная попытка в деле введения унии. Но почва слишком была не подготовлена, да и сам Григорий едва ли искренно сочувствовал унии; по крайней мере никаких результатов от сношений с Римом и писем папы «любезному Григорию» мы не видим, наоборот, Григорий в конце концов даже формально оправдал себя в глазах православных, вступив в сношение с константинопольским патриархом. Но если не было осязательных результатов, то остались результаты, так сказать, духовные – была проложена дорога для последующих искателей-честолюбцев.
Вторая попытка высшего православного духовенства вступить в унию с Римом опять окончилась неудачею. Преемник Григория, митрополит Мисаил Друцкий (по м. Макарию – Пеструцкий) взялся за дело унии гораздо решительнее, и его попытка была тем серьезнее, что условия, при которых она совершалась, были совсем иные, чем при Григории. Последний был чужестранец, прислан из Рима и насильно, вопреки желанию православных, водворен в Литве. Мисаил же был коренным литовским русским, плотью от плоти народа, из большой княжеской фамилии, проходил свое епископское служение в Смоленске, избран самими литовскими епископами и притом, как можно думать, без согласия и даже вопреки согласию константинопольского патриарха[39], так что избравшие его епископы нравственно были обязаны и поддерживать своего избранника.
14 марта 1476 года из Вильны Мисаил, еп. Смоленский и «елект» на митрополию, пользуясь приближением юбилейного года, послал грамоту папе Сиксту IV. Не касаясь внутреннего содержания этого послания, мы заметим, что оно едва ли имело только ту цель, какую указывает преосв. Макарий, – жалобы на притеснения, просьбу умиротворить Литву и не смотреть на православных глазами клеветников[40]. Зачем же эта уже вторая грамота[41] (первая неизвестна, написана около 1474 г.)? К чему просьбы об уделении благ юбилейного года и «ухваление» Флорентийского собора? Конечно, эта попытка, как справедливо замечает преосв. Макарий, была делом небольшой, но сильной своим положением партии. Наше внимание останавливает именно последнее обстоятельство, вопрос о том, кто подписался на грамоте. Если принять только подписи списка конгрегации пропаганды[42], а не списков Поцеевских, то увидим, что партия эта была очень немногочисленна и действовала скорее по приказу короля, чем, по собственному почину, так как все лица, подписавшиеся на грамоте, весьма много зависели от Казимира или как родственники, или как должностныя лица; подписей же многочисленных князей белорусских и волынских нет.
Мы не имеем папского ответа на эту грамоту м. Мисаила, но не можем согласиться с преосв. Макарием, что его и не было. Смеем утверждать даже большее, именно: что ответ был и даже благоприятный для партии унии с Римом, где были уверены, что после ответной грамоты в Литве появились епископы-униаты: в благословенной папской грамоте на рукоположение Андрея Шелиги в сан виленского епископа Сикст IV, ввиду малочисленности литовских католических епископов и трудности собрать их в Вильну, разрешает допустить к акту рукоположения епископов-униатов[43]. Позднее, после третьей попытки к унии, папа Александр VI в 1501 году повелевал не перекрещивать православных в Литве при переходе их в католичество или в унию – «ad unitatem»[44].
Хотя фактическое осуществление унитарных попыток Мисаила не состоялось, но опасность их сознали в Константинополе и поспешили выслать в Литву строго православного митрополита Спиридона. Наше предположение относительно Спиридона имеет за собою то основание, что, во-первых, самый факт присылки нового митрополита при жизни Мисаила и без выбора со стороны литовских православных был необычаен, и потому Спиридон, как человек, вредный всем планам правительства, был заключен под стражу тотчас по прибытии, а после – отослан в Москву. Во-вторых, мы имеем грамоту патриарха Нифонта, грамоту патриарха Печерскому монастырю и грамоту православных князей патриарху о митр. Ионе (об этом ниже), которые указывают на какую-то смуту, нестроение в среде православной иерархии Литвы.
Вильна в XVI в. Немецкая гравюра
Как бы то ни было, затея Мисаила окончилась неудачей. Следующие митрополиты – Симеон, о котором почти не сохранилось сведений, и Иона Глезна – были строго православными, в их правление об унии ничего не слышно. С последним мы еще встретимся ниже, а теперь посмотрим, как и чем отвечала православная русская народность на религиозное притеснение, прогресс латинства и попытки к унии с Римом. На этом поприще православные выдвинули три фактора: патронатство, заботы панов и светских об иерархии и церквах и попытки заместить литовский престол лицом православного вероисповедания.
В деле введения унии и католичества правительство прежде всего встретилось с так называемым правом патронатства, одной из тех прерогатив литовско-польского шляхетства, которая так часто связывала все предначинания правительства и ставила непреодолимые преграды его религиозным предначертаниям.
Право патронатства, распадавшееся на несколько отдельных прав, заключалось в том, что известный храм или монастырь, построенный каким-либо паном, считался, в сущности, чистою собственностью его лично, а затем – его потомков. Пан обеспечивал существование храма и клира, назначал туда священника, был полным хозяином церкви и прихода. Иногда право патронатства жаловали короли, но обычно только одну какую-нибудь часть его[45]. Высшее православное духовенство смотрело на это право очень неблагосклонно, как на вмешательство панов в дела церкви и уменьшение своего авторитета. Отчасти оно было право: патронатство присвоили себе прежде всего короли, притом относительно самого важного в Литовской Руси: назначения митрополита, епископов, настоятелей в Печерский, Виленский Троицкий, Лаврашевский и другие важнейшие монастыри. Понятно, злоупотребления королей были очень часты и очень вредно отзывались на делах церкви. Уния, например, весьма многим обязана именно патронатству королей: так, весь почти юг Гродненской губернии был обращен в 1596 году в унию, благодаря тому что церкви Кобринского и Брестского уездов были в распоряжении короля. Помимо этого, как известно, короли часто раздавали монастыри и епископские кафедры в кормление за военные и гражданские заслуги, а паны давали церкви «в держанье» вместо платы за службу[46].
Но в деле поддержания н охранения православия патронатство частных лиц, в которое не могло вмешиваться правительство, оказывало сильное благотворное влияние, тем более что князья и паны в рассматриваемый период отличались глубокою, искреннею религиозностью и были чужды склонности переменить веру[47]. Особенно сильно было влияние патронатства в областях полусамостоятельных вассальных князей – Пинских, Слуцких, Бобринских, Мстиславских. Если в Вильне, благодаря запрещению строить и починять церкви, Пречистенский собор шесть лет оставался без крыши, то патроны спокойно строят даже монастыри: в 1490 году кн. Феод. Мих. Чарторыйский основал Клеванский монастырь[48], около этого же времени Александр Солтан основал Жировицкую церковь и т. д.[49]
Кроме патронатства, православию в борьбе с латинством много помогал установившийся в Литовской Руси обычай «наданья» церквей и монастырей. Действительно, охранение православия и выражалось преимущественно в фундушах церквам, которые с этого времени постепенно возрастают в количестве, и не потому только, что от этого периода сохранилось сравнительно больше памятников «о изданьях», – против такого предположения говорит самое содержание актов (наданье церкви впервые, а не подтверждение старого, прежнего, упоминание о бедности и т. д., но именно вследствие сознания, что хорошее обеспечение клира – лучшее ручательство за его твердость[50].
Третьим средством защиты православия было замечательное единение русских, выразившееся в учреждении «братств и попытках» к перемене династии. Обычно принято относить учреждение братств ко второй половине XVI в., но есть данные, свидетельствующие, что братства получили свое начало гораздо раньше: так Луцкое братство основано около 1439-го, а Виленское – ок. 1458 года[51]. Братства, понятно, являлись объединяющим началом, строгими охранителями родной веры. Как сильно было единение православных того времени, показывает грамота папы Иннокентия VIII королю Яну Альбрехту – ради души и католической веры оказывать Сапеге-отступнику защиту от преследований православных[52]. Тот же дух единства выразился в грамоте православных панов и князей 1488–1489 годов к константинопольскому патриарху с просьбой, «ради теснящих нас в вере», благословить на митрополию избранного или строго православного полоцкого епископа Иону[53]. Здесь весьма характерно, что Иону избрали не епископы, но князья и паны, выбор был вполне удачен[54].
Тесное единение православных выражалось иногда в прямых возмущениях против правительства, его целей и действий. За недостатком данных мы не можем утверждать, что прямою причиною подобных «мирных» смут было религиозное притеснение. Но косвенные соображения говорят именно в пользу такого понимания дела, а прямой смысл фактов показывает, что возмущения были результатом борьбы за византийско-русскую культуру.
Первое темное свидетельство о смутах в Литве при Казимире мы встречаем около 1455–1459 годов. Глухое недовольство королем обнаружилось, лишь только зашла речь о том, кому владеть Подольем. Казимир склонялся на сторону Польши. Тогда Ян Гаштольд, воевода виленский, составил план избрания в великие князья киевского князя Семена Олельковича. В числе главарей заговора мы видим Юрия Острожского, Олехно Судимонтовича, к ним примкнула «большая часть князей, панов и литовского дворянства». Казимир поспешил в Литву, уговорами и обещаниями «на время» сумел удержать враждебную ему партию; но в 1459 году вельможи опять принялись за этот же план и даже прямо просили короля, проживавшего постоянно в Польше, согласиться на вокняжение Семена Олельковича. Но и на этот раз дело окончилось ничем[55].
Семен Олелькович гостит в Москве. Лицевой летописный свод
Гораздо серьезнее было возмущение 1481–1482 годов. Неизвестно по каким причинам среди северских князей образовался заговор с целью передаться Москве. Рассказывают, что поводом к этому будто бы послужило небрежное отношение Казимира к одному из князей, которого прислужник не только не пустил в комнату короля, но даже, захлопывая перед ним дверь, раздробил князю палец на ноге. Хотя слуга был казнен, но поднялось движение, серьезность которого Казимир понял и оценил сразу же. Михаил Олелькович и Иван Юрьевич Гольшанский, главари заговора, 30 августа 1481 года поплатились жизнью. «Казимир повеле стяти князя Михаила Олельковича и князя Ивана Юрьевича, виня их Богу единому сведущу». Другие виновники смуты – князья Феод. Ив. Бельский и Иван Глинский – бежали в Москву[56]. Эта смута имела роковые последствия для Литвы: она открыла путь к постоянным отпадениям мелких пограничных князей и чрез то прямо указывала, что для русских житье только под державою русского же государя. По стопам Бельского и Глинского пошел целый ряд князей: около 1489 года отъехал к Москве кн. Дим. Феод. Воротынский, за ним отъехал Ив. Вас. Белевский, Ив. Мих. Воротынский и т. д.; это движение прекращается только через 75 лет, совершенно ослабив Литву: поддававшиеся Москве князья удерживали за собою уделы и озлобленно мстили своей прежней родине, производя на нее почти непрерывные набеги[57]. Они же прояснили в голове Иоанна идею единой Руси – и в июле 1489 года Казимиру пришлось впервые услышать ясную речь московского князя: «…наши городы, и волости, и земли и воды король за собою дръжит…»[58]. Позже московские государи прямо называли всю Малую и Белую Русь своею «дединою и отчиною»; в этом смысле титул «всея Руси» Иоанн усвоил себе в 1493 году[59], несмотря на все протесты Александра.
Третья смута, известие о которой сохранилось у польских летописцев, вышла из среды низшего сословия. Две предыдущие смуты возникли в привилегированном слое и обнаруживали его недовольство современным порядком вещей. Смута же Мухи в 1492 году показывала, что недовольство проникло в народную массу. Собрав десять тысяч «голытьбы», простолюдин Муха начал опустошать Галицию и Подолье, но вскоре был разбит Николаем Ходецким, шайка его рассеялась, а сам Муха был пойман галицкой шляхтою, с которой он мирно обходился в дни своего могущества, и умер не на виселице, как следовало бы ожидать, но в заключении[60]. Эта смута, особенно в передаче летописца, очевидно, была не первою; обращает внимание мирное обхождение Мухи с земянами, тогда в большинстве православными, и милостивое обхождение правительства с разбойником.
Вскоре после этого умер Казимир, своею личною справедливостью вызвавший о себе хороший отзыв русского летописца[61].
Продолжительное царствование этого короля принесло мало добра Литве и литовским русским. Если Польша, которой Казимир уделял много сил и времени, приобрела значительные земли от ордена, то Литва, наоборот, постепенно теряла свою территорию; юг делается пустынею, и граница Литвы все больше и больше отодвигается на север от Черного моря, а западная – все ближе придвигается к Днепру. Внутренний разлад дуалистического Литовско-Русского государства постепенно увеличивается, православное население приходит к сознанию, что великие князья для него недруги, что трудно ждать от них добра; популярность князя падает, слабеет народная приверженность и патриотизм. Литва ясно сознает свой дуализм, и не национальный, как прежде, но дуализм религиозный, духовный, мало-помалу превращающийся в антагонизм двух культур… Борьба начинает обостряться и разъедать государственный строй; появляются немыслимые прежде попытки устранить Ягеллонов с престола и правление передать рядовому православному князю; начинаются отъезды к Москве. Попытки к унии с Римом еще более усиливают рознь, подрывают доверие к правящему классу; против этого бессильны уравнение прав русской шляхты с католическою, замалчиванье уставов Городельской унии и тому подобные паллиативные средства правительства. В результате всего этого является полное ослабление Литвы; оставаясь тождественною по составу, из наступательного движения на коренную Русь и татар при Витовте она переходит в положение оборонительное: с ослаблением политической энергии русского населения и возбуждением религиозной борьбы падает сила всего государства, а на востоке все более и более усиливается Московская Русь, которая с железною последовательностью нивелировала мелкие княжества и теперь вспомнила о своей вековой «отчине и дедине». Желая приобрести и это наследие, Москва и ее характерный представитель, Иоанн III, не брезгают никакими средствами для возможного ослабления энергии литовского сопротивления в недалеком будущем, употребляя для этой цели подстрекательство и наводя ужасных татар на свою дедину, поэтический даже для московских бояр Киев. Усилие литовского правительства самособраться при посредстве общего объединения в латинстве еще больше ослабляет Литву, возбуждая русский народ и заставляя его смотреть на московского государя как на своего избавителя, а это подает Иоанну еще большую уверенность в победе.
Константин Иванович Острожский. Неизвестный художник
Такую картину представляет Литовско-Русское государство в год смерти Казимира и во время выступления на поприще гражданской деятельности одного из лучших носителей идеалов и интересов западнорусского народа – князя Константина Ивановича Острожского.