М.Л. Глинский. Влияние его на усиление православно-русских. Смерть Александра и вокняжение Сигизмунда I. Жизнь Конст. Ив. Острожского в плену, бегство в Литву и прием у Сигизмунда. Возмущение партии Глинских и война с Москвой. Митрополит Иосиф Солтан, Виленский собор 1509 года и жалованная правовая грамота 1511 года. Битва при Вишневце. Возведение кн. Островского в звание Пана Виленского; его влияние на церковную жизнь. Смерть Елены Иоанновны.

Крайне неудачная война с Москвой и еще более неудачный мир положили начало новой эпохе в государственной жизни Литвы. С этого времени, вплоть до Сигизмунда III, русское население выдвигается вперед, занимает высшие государственные уряды; о каком-либо преследовании православных ничего не слышно, только изредка можно наблюдать кратковременные вспышки вражды двух начал – православия и латинства. Это равновесие обеих национальностей и религий особенно рельефно выразилось во второй половине царствования Александра.

Если говорить о причинах такого явления, то нужно указать на то, кем велась последняя война с Москвой и на кого падали ее тяжести. Даже беглый обзор событий покажет, что вся тяжесть, весь центр событий – в русском населении: Ведрошская битва ведется Острожским, Хребтовичем, Зеновичем, Глебовичем – все русские; Остик – жмудин, но жмудин православный; один Кишка – католик. Во всей Северщине защищаются только Путивль и Брянск, воеводы у них православные – Бартошевич и Глинский. В битвах под Мстиславлем и на р. Уше участвуют одни русские князья. Могущественной когда-то жмудской силы и ее вождя почему-то нет на войне. Понятно, что Александр, уже после молдавского похода склонявшийся к русским, теперь решительно встал на их сторону. Летописец отмечает этот поворот в политике, говоря о назначении Мих. Львов. Глинского «маршалком дворным», событие само по себе не важное в государственной жизни, так как это звание равнялось современному камергерству, но в глазах современников оно было знамением нового течения государственной политики[166].

Факты подтверждают наши слова. Благорасположение Александра к православным прежде всего выразилось в пожалованьях вел. кн. Елене и льготах горожанам. До этого времени Елене не давали ни имений, ни волостей; теперь же, отчасти, быть может, ввиду замечаний Иоанна, но, главное, вследствие усиления русского влияния, великая княгиня 28 августа 1501 года получает Княжицы, Тетерин, Смольняны, Попову Гору, Градище и Лосич[167]; 10 января 1503 года Могилев на Днепре – в «доживотное» владенье[168]. 16 августа 1502 года Александр освобождает смоленских мещан от всяких податей на 6 лет, но не ввиду разорения от войны, а по причине обид от замковых «жолнеров»[169]; 13 марта 1503 года жители Волыни, по ходатайству луцкого епископа Кирилла, вновь освобождаются на 12 лет от платы воловщины – по случаю татарского набега[170].

Несмотря на запрещение строить церкви, Александр Ив. Ходкевич основывает обширный и для того времени роскошный Супрасльский монастырь (ок. 1500 г.), с согласия Александра богато наделяет его, и, что всего замечательнее, сам великий князь пишет грамоту константинопольскому патриарху, испрашивая благословение на новосозданную обитель и на ее строителя[171]. 3 марта 1506 года Александр, по просьбе Луки, игумена киевского Пустынского монастыря, подтверждает покупки последнего[172]; 29 апреля подтверждает завещание умершего воеводы киевского кн. Дим. Путятича в пользу церквей[173], а за два месяца до смерти, 27 июня 1506 года, по жалобе туровского епископа Вассиана, дает льготы подданным духовенства: освобождение от подводной повинности, от усиленного платежа торговых и земских налогов[174].

Супрасльский монастырь. Современный вид

Вообще бесспорно, что в Александре произошла перемена во взгляде на русских; остается необъяснимым только отъезд в Москву «украинского богатыря» Евстафия Дашковича[175].

Но если перемена Александра объясняется войною 1500–1503 годов, то дальнейшее благоволение его к православно-русской партии весьма много зависело от нового «собинного» друга великого князя – умного и даровитого кн. Мих. Львовича Глинского[176].

М.Л. Глинский происходил из небогатого княжеского рода[177]; молодость свою он провел за границей в научных занятиях, после чего изучил военное дело теоретически и практически, прославился на этом поприще как даровитый человек, побывал при дворах саксонском, императорском, был в Италии, Испании, участвовал в итальянской и фрисландской компаниях и приобрел дружбу имп. Максимилиана и венгерского короля Владислава. Возвратясь на родину пожилым и опытным человеком, Михаил Львович сразу понял положение дел, почему деятельно способствовал избранию Александра на литовский престол – с целью предупредить слияние Литвы с Польшей. Сделавшись позже маршалком дворным, Глинский, умный, образованный и бывалый человек, вполне овладел слабохарактерным Александром и употребил все свое влияние на возможно большее усиление русских. Получив от Александра лично себе Туров, Мереч, Бельск и несколько небольших имений[178], Глинский отдал большинство королевских имений и много урядов своим родственникам и вообще православным. Вскоре почти половина литовских урядов оказалась в руках Глинских или их приятелей. Католическая партия поняла опасность и решила отделаться от Глинского. Троцкий воевода, Ян Юрьевич Заберезинский, стал во главе ее и начал открыто враждовать с Глинским; когда это не помогло, Заберезинский решил убить Михаила Львовича и для этого хотел подкупить дворянина Коликрайтера. Но замысел открылся, и Глинский все сообщил королю; последний в присутствии рады кое-как примирил врагов, но, как оказалось, ненадолго[179]. Борьба продолжалась и всегда в пользу Глинского. Когда в 1505 году Глинский убедил Александра лишить Ильинича лидского староства и передать его Дрозду, католическая партия, несмотря на то что Ильинич был православным, подняла протест против великого князя, требуя сделать наследственными все административные должности. Глинскому ничего не стоило указать Александру на смысл этого требования, которое прямо и в корне подрывало великокняжескую власть, и только заступничество Яна Ласского, коронного канцлера, спасло Войтеха Табора и Яна Юрьев. Заберезинского от беды[180]. Далее, когда, по смерти кн. Дим. Путятича в 1506 году, воеводство киевское было дано брату Мих. Львовича, Ивану, Заберезинский прямо обвинил Глинского в подготовке обособления русских земель. Глинский потребовал суда, и Заберезинский, не смогший подтвердить своего обвинения, был лишен Троцкого воеводства[181].

Целый ряд привилеев православным знаменует эпоху силы Глинского. 16 апреля 1502 года Александр дает кн. Матвею Никитичу Головчинскому (в грамотах «князь Микитинич»), «за верную и справедливую службу» именья Струну и Стоятишки. Грамота эта весьма характерна: из восьми подписей под нею только две – католиков, а между тем дело происходило в Кракове, – ясный признак, кого любил и кем окружал себя Александр[182]. 26 декабря 1503 года был решен давнишний спор полоцкого епископа с клирошанами из-за «софийских сел», и, кажется, к обоюдному удовольствию: владение предоставлено епископу, но с платою известной суммы соборянам[183]. Несколько раньше, 16 июля 1503 года, были подтверждены все права Витебска, с удержанием даже права перехода в этом городе из католичества в православие[184]. Кроме данных Смоленску привилеев – 8 августа 1500 года об освобождении от платы мыта по Литве на 15 лет и упомянутого от 16 августа 1502 года, освобождающего мещан на 6 лет от всяких податей, – 1 марта 1505 года в Бресте, т. е. в самый разгар борьбы Глинского с Табором и Заберезянским, Александр дал новую жалованную грамоту Смоленску. В ней подтверждаются все свободы города, и на первом плане – непритеснение в православной вере и невмешательство в монастыри[185]. Привилеи же другим городам, напр. Вильне, строго преследуют государственные интересы и за льготы требуют соответственной отплаты[186], значит, привилеи русским городам зависели от личной воли Александра, так как и для бедствий от войны они слишком щедры.

К сожалению, Литве не было покоя. Несмотря на заключение мира с Москвою, последняя не удерживала татар, и они дважды, в 1505 и 1506 годах, сделали набег на Литву. В первый набег татары не встретили сопротивления и настолько чувствовали свою безнаказанность, что даже занялись осадою замков. Так ими был взят Логойск, и дети владельца, кн. Сем. Александр. Чарторыйского, были уведены в плен[187]. Опасность угрожала даже Вильне. Несмотря на это, на полную военную слабость, тяжелые перемирные с Москвой условия принудили Александра к новой войне, тем более что грозный Иоанн умер. Начатые в этом смысле переговоры с орденом[188] не могли быть окончены при Александре, дни которого были сочтены.

Постоянные волнения и неудачи, целая сеть постоянных интриг, собственная раздвоенность – свели Александра в цвете лет в могилу. Польские летописцы передают, что болезнь его – паралич – чудесно поразила короля после горячей, враждебной русским, речи Табора в 1505 году. Как бы то ни было, но уже больным, Александр подвергался опасности попасть в плен татарам, которые в 1506 году предприняли такой набег, какого еще не видела Литва. Отдельные загоны хищников появились в пяти милях от Лиды, где больной король собирал войска для отражения набега. Чувствуя себя дурно, Александр 24 июля составил завещание, в котором исповедовал свою твердость в латинстве, назначил душеприказчиком брата своего, Сигизмунда Глоговского, и просил о сохранении в почете и уважении своей любимой жены Елены. Опасность от татар заставила Елену и Табора перевезти больного сначала в Троки, а затем в Вильну, где несчастный король и скончался 19 августа 1506 года, после редкой для него радостной вести о полном разгроме Глинским татар под Елецком[189].

Тракай. Старинная гравюра

Со смертью добродушного, вялого и слабохарактерного Александра окончился и тот период истории Литовского княжества, который характеризуется нерешительностью политики, желанием отдать первенство католикам и боязнью перед русскою силою. Эта нерешительность, приведшая в конце концов к торжеству русской партии, сменилась твердостью и определенностью при следующем великом князе. Но эта смена ознаменовалась такими потерями и бедствиями для Литвы, которые никогда не могли быть возмещены и заглажены: это была последняя попытка русской партии отстоять свое верховенство, свое истинное положение в среде Литовского государства. Неудача русских, благодаря дурному руководителю, сделала то, что русские теряют доверие к Литве и все свои надежды и пожелания возлагают на Москву.

После смерти Александра на польско-литовский престол сравнительно скоро, 26 октября, был избран Сигизмунд, князь Глоговский и Силезский, очень кстати поспешивший на свидание с умирающим братом. По-видимому, среди литовских вельмож не было никаких споров о великом князе, и они, желая во что бы то ни стало предупредить польское избрание, остановились на последнем Казимировиче; Глинский первый признал и приветствовал Сигизмунда в его новом звании. Попытки же Василия Ивановича получить литовский престол, если они и были сколько-нибудь серьезны, не встретили никакого сочувствия[190]. Но быстрота и согласность избрания Сигизмунда заставляют предполагать, что оно было подготовлено раньше латино-польской партией, причем Сигизмунд дал ей некоторые обязательства в ущерб великокняжеской власти – обязательства, содержание которых нам неизвестно, но которые сильно ощущались в первую половину царствования этого короля[191].

Личность Сигизмунда была прямою противоположностью личности его предшественника. Воспитанный в польской среде, долго не имевший определенного пристанища, Сигизмунд много путешествовал, много видел, много переиспытал. Это выработало в нем твердость характера, определенность воззрений, уменье обходиться с людьми и крайнюю скупость в денежных делах государства.

Наследство, оставленное ему Александром, было очень неважно: государство сужено в границах, народ разорен войною, государственные доходы ничтожны, королевская казна пуста, великокняжеские имения розданы; дуализм Литвы и Польши – с одной стороны, русских и католиков в Литве – с другой, связывали силы государства. Все это «на своих плечах» вынес Сигизмунд и слабую Литву сделал грозною для соседей. Москва перестает завоевывать области Литвы, а татары, прежде грозные и неумолимые враги Литвы, при нем, хотя и за «юргельт» (наемные деньги), поступают к ней на службу против Москвы[192]. Справедливое и внимательное отношение ко всем делает то, что не только нет больше и речи об отъездах, но даже из Москвы бегут в Литву[193].

Первые действия Сигизмунда отличались энергией и решительностью. После подтверждения всех вольностей литовских[194]. Сигизмунд потребовал от Москвы возвращения всего захваченного в продолжение перемирных лет[195] и, чтобы голос его был уважен, употребляет все старания для усиления военной правоспособности Литвы. Так как для последнего требовались деньги, то Сигизмунд старается поднять финансовую производительность государства. С большим трудом король собирает великокняжеское серебро, чеканит из него монету, отдает на откуп все мыта, корчмы, конторы соляные, восковые и т. д.[196], выкупает заложенные Александром имения и производит уплату жалованья наемным войскам[197]. В феврале и марте 1507 года предпринимается целый ряд мер к увеличению числа служилых людей: производится перепись имений, узаконивается смертная казнь за неявку на службу или отъезд с войны, производится усиленный сбор серебщизны в размере 15 грошей с воловьей и 12 с конской сохи и т. п.[198] Наконец Сигизмунд заключает союз с татарами, который, хотя и не прекратил их набегов, но сделал их менее губительными[199] и, что всего важнее для западнорусского населения, указал татарам дорогу на Москву и через то приобрел Литве довольно полезного союзника. Извещая об этом ливонского магистра, Сигизмунд и с ним завязал переговоры, которые также окончились союзом[200].

Портрет Сигизмунда I. Художник Х. Дюрер

Отношения нового государя к православным, исключая правящий класс, были вообще хороши. Прежде всего это обнаружилось на Елене: 5 января 1507 году Сигизмунд дал ей Бельск в пожизненное владение; несколько спустя подтвердил наданья Александра и, кроме того, дал ей Брянск и Сураж[201]. Благосклонное отношение к церкви выразилось в наданьях смоленским Спасскому и Иоанно-Богословскому монастырям и епископу Иосифу Солтану[202], в наданье киевскому Никольскому Пустынскому монастырю[203]; в разрешении перенести Бельскую церковь из замка[204], в подтверждении наданий православным церквам[205], в заботах о народонаселении Луцка[206], в утверждении завещания м. Ионы, причем король сам принимает на себя выполнение завещания[207]. Понятно, что православные ценили это; князь пинский, Феодор Иванович Ярославич, в порыве преданности записал Сигизмунду, в случае беспотомственной своей кончины, не только земельные владения – Пинск, Клецк, Давид-городок, Рогачев и другие свои имения, но и все свое движимое имущество[208]. После измены Глинского, во все продолжение своего царствования, Сигизмунд благоволил к русским без ограничения, и только конец его жизни был несколько тяжелым для русских, да и то по вине Боны – этого злого гения Польши и Литвы[209].

* * *

Мы оставили Константина Ивановича после того как, проиграв битву на р. Ведроше, он с другими панами был взят в плен.

Несмотря на поражение, в Москве сразу выделили Острожского из среды других знатных пленников: всех заковали в цепи, гетмана же заключили в кандалы, руки заковали сзади и затворы залили оловом. В таком виде он был привезен в Москву, где оставался в течение года. Литовские послы, ценя важные для Литвы результаты геройской Ведрошской битвы, задержавшей дальнейшее наступление неприятеля, просили Иоанна дозволить им повидаться с Острожским. Получив разрешение, они 1 марта 1501 года посетили пленника в Москве, «на Ершовской»[210]. Официальные московские записи, по понятным причинам, не говорят, какое впечатление вынесли литовские послы из этого свиданья. Но, очевидно, положение Константина Ивановича было очень тяжело, так как Я.Ю. Заберезинский, вскоре после возвращения послов в Литву, настойчиво просил в своем письме Якова Захарьина взять Острожского с товарищами на поруки, на что боярин отвечал отказом, ссылаясь на задержку в Литве московских людей[211].

Вскоре после этого пленные были разосланы по дальним городам, причем Константин Иванович попал в Вологду. Материально он был хорошо обеспечен: ему отпускались по 4 алтына в день (тогда как прочим пленникам – по полуденьге), и приказано держать его «не нужно»[212]. Но едва ли было так: и Герберштейн, и Курбский согласно свидетельствуют о весьма жестоком обращении с Острожским[213]. Жестокость эта объясняется желанием московского правительства заставить литовского гетмана поступить на его службу, о чем всегда твердили Острожскому его приставы. Долго Константин Иванович не сдавался и терпел страдания, пока наконец не решился уйти из плена даже ценою нарушения клятвы.

Иван III получает известие о победе при Ведроше. Старинная гравюра

При посредстве вологодских духовных лиц, с которыми Константин Иванович близко сошелся, бывший литовский гетман дал свое согласие на московское предложение[214]. Это произошло в первой половине 1506 года. В Москве приняли такое решение Константина Ивановича с большою радостью: ему был дан сан боярина, «назначены поместья и владения сообразно его сану», и от него взяли обычную заручную запись на верность Москве, которая и была дана 18 октября 1506 года[215]. В этой грамоте Острожский упоминает о полученном им, по ходатайству митр. Симеона, епископа сарского Трифона и многих архимандритов, прощении его вины великим князем, обязуется служить ему, не отъезжать от него ни к кому, даже к его братьям, во всем хотеть ему добра, чистосердечно и бесхитростно соблюдать его интересы; в противным случае – «не буди на мне милости Божией и святительского благословения», а за великим князем остается право казнить Константина Ивановича. На этом последний целует крест и дает настоящую запись за поручительством вышеназванных духовных[216].

Давая заручную запись, Острожский твердо решил бежать в Литву, тем более что события того времени могли заставить его сражаться против родины, чем некоторые и объясняют самое бегство. Обстоятельства сложились благоприятно. Успешная борьба Острожского с татарами при защите московской украины усыпила бдительность правительства, которое поручило новому боярину главное начальство над некоторыми пограничными отрядами. Этим Острожский и воспользовался. Под благовидным предлогом осмотра вверенных войск он выехал из Москвы, приблизился к литовскому рубежу и с доверенным слугой через густые леса пробрался на родину. Передают, что Константин Иванович чудесно спасся от погони: было воскресенье, и Острожский, переодетый крестьянином, защел в церковь помолиться, слуга же его пошел вперед. Погоня, порасспросив стоявший на паперти народ, бросилась за слугою; князь, выйдя из церкви и узнав, в чем дело, окольными путями достиг своей цели. Бегство Острожского, различно определяемое летописцами, произошло около сентября 1507 года[217].

Возвращение Острожского в Литву совпало с замешательствами, вызванными делом Глинского, который уже начинал обнаруживать свои планы, почему король не мог сейчас заняться устройством дел бежавшего из плена князя. Но можно с достоверностью утверждать, что Константину Ивановичу вскоре были возвращены его прежние староства – Брацлав, Винница и Звенигород – и дана важная в Литве должность старосты луцкого и маршалка Волынской земли[218]; благодаря этому Острожский сделался главным военным и гражданским начальником всей Волыни. В данном случае король желал не только почтить Константина Ивановича, но и отдать Волынь в верные руки, так как это назначение последовало, несмотря на то что 5 января 1507 года король дал Феодору Янушевичу привилей на пожизненное владение староством луцким и маршалковством Волынской земли[219]. Но гетманское достоинство не могло быть возвращено Острожскому так же скоро: нельзя было отнять его у Кишки в то время, когда он находился во главе действующих войск. 13 августа гетманом состоит Кишка, и только 26 ноября в этом звании является Константин Иванович[220]. Весьма возможно, что сравнительно позднее возвращение Острожскому его прежнего достоинства зависело как от него лично (неустроенность хозяйственных дел[221], малое знакомство с новым государем и новыми правительственными лицами), так [и] от возможного сопротивления рады, ибо Кишка едва ли желал уступить так скоро звание гетмана, выдвинутое обстоятельствами на самую высшую ступень полномочий[222].

Когда Сигизмунд поближе узнал Константина Ивановича и когда обстоятельства позволили заняться внутренними делами, мы видим, что Острожскому были возвращены все его звания и он был осыпан милостями Сигизмунда, скупого на подарки вообще, а в начале своего царствования в особенности.

Константин Острожский. Неизвестный художник

26 ноября 1507 года в Гродно последовала дача первой жалованной грамоты Острожскому – на именье Чуднов, где прежде был город с замком, торгами и т. д. Все это, теперь пришедшее в развалины и опустевшее, разрешено восстановить и наделить льготами. Но в этой грамоте важны не материальные награды, а тон и мысли, показывающие, как высоко ценил король Константина Ивановича[223]. В Гродно же 4 декабря 1507 года пожалован богатый Жидичинский монастырь в «доживотное держанье» и, вероятно, тогда же дано право воспользоваться частью брестского мыта, ибо 15 января 1508 году ему «по квиту господарскому» было выплачено из соляной конторы 53 копы и 10 гр.[224] Из Гродно король с радою направился в Польшу. Острожский сопровождал короля, и в Мельнике, где последний прожил конец декабря 1507 и начало января 1508 года, Константин Иванович получил новые наданья. 26 декабря он получает не только подтверждение на полное владенье Звяголем, данным ему вел. кн. Александром, но «к тому за особливое ласки», Сигизмунд разрешает постройку в Звяголе замка, право устроить город, учредить в нем торги, ярмарку и собирать мыто на себя.

28 декабря король разрешает Острожскому построить в Дубне замок, основать город и наделить последний магдебургским правом. Грамота говорит, что король желает этим доставить особое удовольствие Константину Ивановичу, который долго служил отечеству, infelici fato был взят в плен, томился там «в жесточайших оковах и напастях» восемь лет, скорее соглашался умереть, чем служить против своих, и только недавно возвратился на родину. Одновременно же последовало королевское подтверждение Острожскому на именья, данные раньше: Здолбицу, Глинск, Богдашов и Здетел, а через день – новое наданье, особенно ценное при ограниченных пока денежных средствах Константина Ивановича: король дает ему право на получение 400 коп гр. из луцкого мыта, по 200 в год[225].

* * *

Между тем среди Литовской Руси происходило великое брожение народной массы, известное под названием измены Глинского. Это движение проф. Антонович считает «последней реакцией русских князей против польско-литовского направления[226]. Действительно, это была реакция, но только не русских князей[227] и не против польско-литовского направления, а реакция массы русского народа против латино-польского направления, реакция, искусственно вздутая оскорбленным честолюбием Глинских, поддержанная их материальным авторитетом, умелой группировкой недовольных существующим порядком, каких всегда бывает немало, и заведомо ложным преувеличением полонофильства нового короля.

Ввиду важного значения для Литвы этого события, нам необходимо остановиться на нем несколько внимательнее, изложить, хотя в общих чертах, фактическую его сторону.

М.Л. Глинский, как нам известно, во вторую половину царствования Александра пользовался весьма сильным на него влиянием, которое, нужно сказать, он употреблял на усиление русских в административном и материальном отношениях. Протесты и козни против Глинского лиц католической партии вредили самим протестовавшим; сила фаворита постепенно возрастала[228]. Но вот умирает Александр, и вместе с ним погибают сила и значение Глинского; его враги успели предубедить против него будущего князя – Глинский знал это очень хорошо. Тем не менее славный победитель под Елецком первый выезжает навстречу и приветствует Сигизмунда, вручает ему, в качестве маршалка дворного, государственный меч во время коронации в Вильне, сопровождает великого князя в Краков и присутствует на коронации 24 января в качестве представителя литовских вельмож.

С переменою государя вновь, и притом с удвоенною энергией, начинаются интриги против Глинского и, кажется, достигают своей цели, т. е. убеждают Сигизмунда в том, что Глинский опасен, что он намеревается образовать обособленное русское княжество. Еще в январе 1507 года Сигизмунд лишает Глинского города Бельска под благовидным предлогом отдачи его Елене. Маршалковство дворное тоже было отнято как принадлежащее находящемуся в плену Григорию Остиковичу. Напрасно Глинский, понимая истинную причину таких поступков, требовал суда с враждебными ему панами; в ответ на это Сигизмунд прямо показал, что верит слухам: в том же январе 1507 года родной брат Михаила Львовича, Иван, был переведен с киевского воеводства на новгородское, причем в грамоте очень ясно сквозит, что этот перевод – понижение, и притом незаслуженное[229]… Михаил Львович понял, что ждать ему нечего. Он резко выговорил королю его несправедливость и заключил свою речь угрозой, что его принудили решиться на такое дело, о котором впоследствии они оба пожалеют.

Глинский удалился в Туров, данный ему Александром, оттуда съездил к королю чешско-венгерскому Владиславу, думая в нем найти посредника для примирения с Сигизмундом, – небезуспешно[230]. Тогда Глинский решился стать в открытую оппозицию к королю, объединить свое фамильное дело с общерусским и силою заставить короля признать его правоту. К нему начали собираться его родичи и многочисленные сторонники. Испуганный этим движением, король послал в Туров Яна Костевича, клятвенно ручаясь за их безопасность в случае возвращения к прежним должностям. Но Костевич не внушал Глинским доверия: они потребовали, чтобы Сигизмунд велел присягнуть за себя Альбрехту Мартиновичу Гаштольду, но король, очевидно, на это не согласился[231]. Между тем нелады Москвы с Литвою, вызванные требованием Сигизмунда возвратить захваченные города, заставили Глинского обратить свои надежды на союз с вел. кн. Василием, который уже подсылал дьяка Губу Моклакова с предложением вступить в подданство коренного русского государя. После некоторого колебания Глинский согласился и начал действовать. Вот с этого-то момента, по нашему мнению, дело Глинского теряет народную почву и он, вместо предстоятеля и носителя интересов западнорусского православного народа, делается грандиозным авантюристом, принесшим слишком много ценного в жертву своему честолюбию. Как человек опытный и умный, он хорошо понимал невозможность в данный момент присоединить к Москве всю русскую территорию Литвы. Об этом даже в Москве не мечтали.

Переговоры Глинского с Москвою закончились вступлением русских войск в Литву: война началась. Хотя в Вильне и ожидали разрыва, но, по обычаю, не успели к нему подготовиться: только 13 августа 1507 года на минском сейме были даны гетману Кишке нужные полномочия[232].

Необходимость заручиться содействием Польши повела за собою поездку короля в Краков, тем более что Сигизмунд не ожидал прямой измены Глинского. Но лишь только король выехал из Литвы, как Михаил Львович открыто выступил его врагом. Сначала Глинский бросился к Гродно, захватил своего смертельного врага – Я.Ю. Заберезинского – и приказал отрубить ему голову. Этим поступком Глинский порвал все связи с Литвой и сильно охладил своих доброжелателей и сторонников. Затем, по ссылке с Москвой, он бросился на Слуцк, Минск и Новгородок, но везде потерпел неудачу из-за медлительности и крайней осторожности московских воевод, вовремя не поддержавших Глинского. Только на юге Глинские успели занять Мозырь и Киев; последний, впрочем, сам открыл ворота пред Василием Глинским и присланным из Москвы «славным казаком» Евстафием Дашкевичем[233].

Евстафий Дашкевич. Художник Я. Матейко

Между тем Сигизмунд, видя, что дело становится слишком серьезным, поспешил возвратиться в Литву и заняться сбором войска. Последнее дело пошло успешно, так как движение Глинского, вначале грозное и могучее, теперь свелось к небольшой смуте. Жестокости в слуцкой и копыльской округах, где Глинские хотели победить террором, не только отшатнули от них главную силу Литвы – земян, но принудили последних еще крепче примкнуть к партии порядка, т. е. к королю. Только друцкий и мстиславльский князья стали на сторону смуты, и то поневоле: владения их составляли базис московских операций против Борисова и Минска.

Сигизмунд воспользовался таким настроением русских и, чтобы еще больше закрепить их верность, щедрою рукою раздал конфискованные имения Глинских князьям Пинскому, Корецким, Чарторыйским, Четвертинским и т. д.[234], а кн. Глинским, не участвовавшим в смуте, были не только подтверждены права на прежние имения, но и даны новые[235]. Чтобы угодить киевлянам, король назначил к ним воеводою православного князя Юрия Александровича Гольшанского[236]; кроме того, Сигизмунд постарался закрепить верность волынских должностных лиц[237].

Обезопасив себя с этой стороны, король одновременно ведет переговоры с Василием III с целью устранить военное столкновение и посылает письмо к Менгли-Гирею, где убеждает последнего, что Глинский – враг татар, что он лукавый и злой человек, в чем хан и сам может убедиться из прилагаемой переписки изменившего князя[238].

Ввиду того что для войны с Москвою Сигизмунд привел на помощь Литве и польские войска, на минско-новгородском сейме были выработаны правила о приеме в Литве польской монеты, установлена такса за жизненные припасы, определена власть гетмана в походе – почти равная королевской, и все это было обнародовано в окружной грамоте, К.И. Острожский был вызван из Острога, где он приводил в порядок имущественные дела, милостиво принят в Новгородке королем, получил в дар дом М.Л. Глинского в Вильне и стал во главе войска[239].

Острожский в сопровождении короля и рады из Новогородка двинулся через Минск, еще в январе приведенный в оборонительное положение, к Борисову и Орше, которую неудачно осаждали московские полки. Последние, оставив осаду, старались задержать переправу литовско-польского войска через Днепр, но все стычки окончились для них полною неудачей. Воеводы Василия Ивановича сразу потеряли энергию и начали систематическое отступление. Литовские войска по пятам следовали за уходившим неприятелем и наконец остановились в Смоленске[240], откуда было решено послать Острожского и Кишку с отдельными отрядами на московские области. Но выполнение этого плана, ввиду какого-то замешательства, произведенного в литовском войске двумя неизвестными панами, было на время отсрочено, и благоприятный момент потерян. Несколько спустя Острожский двинулся на г. Белый, взял его, кажется, занял Торопец и Дорогобуж, сожженный самими московскими воеводами, и сильно опустошил всю эту область. Кишка направился к Вязьме, но не мог взять города, хотя и нанес поражение московским войскам. Такой оборот войны склонил обе стороны к переговорам о мире, которого горячо желал Сигизмунд[241].

В награду за оршанскую переправу и поход против Белого король в Смоленске 6 сентября 1508 года пожаловал Острожскому замок Поворско на Волыни и весь его округ[242]. Грамота на это пожалование важна в том отношении, что, помимо свидетельства о заслугах Острожского и о милости к нему короля, она снимает с него упрек в выпрашивании себе волостей. Староста луцкий кн. Коширский впоследствии писал: «Сам же князь Константин, будучи державцею волости Козьминецкой, выпросил для себя село Поворско…»[243]

8 октября 1508 года был заключен «вечный» мир Москвы с Литвою. Несмотря на сравнительную удачу литовцев, смута Глинского заставила Сигизмунда уступить Москве все, что ею было удержано, по перемирию 25 марта 1503 года и согласиться на свободный отъезд из Литвы Глинских вместе с их сторонниками[244]. По тому же договору в Литву могли возвратиться соучастники смуты. За них ходатайствовал перед королем Константин Иванович: лично к нему возвратились до 200 чел., между которыми особенно выделялся Евстафий Дашкович, уже пять лет служивший Москве. Ходатайство Острожского за Дашковича – одно из самых важных его дел в пользу русской народности: недаром даже польские историки называют Дашковича «украинским богатырем» – он заслужил это имя долголетним и многотрудным подвигом защиты Руси от татар. Большая часть возвратившихся и приютилась около Острожского, часть же возвратилась к своим прежним панам-патронам[245]. Одновременно с ходатайством за право возвращения Константин Иванович старался устроить и разнородные дела возвратившихся[246].

Так как сравнительно удачная война была весьма многим обязана лично Острожскому, то король, на возвратном пути из Смоленска в Вильну, в Смольниках, очевидно, после того как заключение мира стало совершившимся и известным фактом, сделал крупнейшее наданье Острожскому – города Турова с округом, Сторожевца и Данальцович – прежних владений кн. Глинских[247]: эти владения пожалованы Константину Ивановичу и его потомкам в полную собственность. Тогда же король освободил волынских подданных Острожского от платы воловщины[248]. В следующем году ему было дано село Полчае, как только оно «спало на короля» по смерти Немиры Резановича, с. Птичье, Дорогобуж (Волынский) – сначала в держание, а потом в полную собственность, и подтверждено освобождение от воловщины[249].

Острожскому не удалось отдохнуть после заключения мира с Москвою. Дело в том, что татары не обращали внимания на договор короля с ханом и, предполагая, что война с Москвою затянется надолго, вторгнулись в Литву, прошли Подолье, Волынь и распространили свои загоны вплоть до Слуцка. Сигизмунд, начавший уже распускать войско, отправил против татар Острожского с восьмитысячным отрядом, состоявшим почти исключительно из русских. Гетман быстро прошел в область татарских опустошений, разделил свое войско на несколько отрядов и начал систематически истреблять отдельные татарские загоны. Летописи отмечают три значительные победы, которые одержал Острожский, его ближайший сотрудник – «казак» Павлюк[250] и Лука Моровец. Слуцк был освобожден от осады, и Литовская земля в течение месяца была совершенно очищена от хищников[251]. Последнее поражение татар под Острогом доставило Константину Ивановичу много пленных, которые, будучи поселены у Острога, составили впоследствии прекрасную военно-служебную силу сыну победителя – «великолепному» воеводе киевскому Константину Конст. Острожскому[252].

Волнение, произведенное Глинскими, война с Москвою и набег татар изнурили Литву, и особенно русское ее население. Настало время отдыха, исправления вреда и потерь; население обратилось к домашним заботам, к делам по имуществу, Острожский также занялся устройством своих хозяйственных дел и расчета со своими долгами. Будучи в Вильне, 17 ноября 1508 года, он письменно просил короля уплатить те долги его, которые он сделал, снаряжая войска для прошлой войны. Просьба, впрочем, имела в виду случай смерти и то обстоятельство, что имения гетмана были совершенно расстроены[253]. Не знаем, уплатил ли король долги или нет, по крайней мере, при личном свиданье последний принял Острожского самым лучшим образом и решил все его дела по именьям.

Руины Острожского замка. Художник Г.К. Лукомский

Пользуясь случаем, князь ходатайствовал за печерского игумена Вассиана, посаженного по приказу короля воеводой киевским Юрием Монтоивичем в тюрьму. Вина Вассиана неизвестна. Ходатайство Константина Ивановича было успешно, Вассиан был освобожден из заключения и поехал к королю с подарками. Но так как король был в Кракове, то Вассиану пришлось ехать через Вильну, здесь он был вновь заключен в оковы. Чем на этот раз кончилось заключение – неизвестно[254].

Устроив свои хозяйственные дела, Острожский по возвращении от короля решил наконец вступить в брак. Выбор его, славного гетмана и богатого князя-землевладельца, пал на кн. Татьяну Семеновну Гольшанскую, дочь грозного для татар старосты луцкого. Столь поздняя женитьба труднообъяснима, а между тем ее нельзя отнести к более раннему времени, так как на это нет никаких данных, а веновая запись, обыкновенно писавшаяся до или непосредственно после брака, дана Острожским княгине Татьяне 8 апреля 1509 года[255]. Из этой записи видно, что, благодаря последним татарским набегам, положение дел Константина Ивановича было не особенно блестяще и Туров записывается только в 1000 коп гр.! Кажется, что и Татьяна Семеновна принесла не особенно много приданого; по крайней мере, кроме нескольких мелких имений, прав на Степень (королевское именье) и на часть литовских имений кн. Гольшанских, мы ничего другого не знаем[256] Только девять лет спустя, по смерти кн. Марии Ровенской, бабушки Татьяны, Острожскому достались громадные именья, сделавшие его чуть ли не самым богатым человеком в Литве.

После женитьбы Острожский продолжал устройство своих разоренных имений. Прежде всего он сильно укрепил Острог, причем перестроил Богоявленскую церковь[257]: вслед за тем он купил у кн. Анны Юрьевны Заславской ее половину острожского мыта[258] и занялся административными делами по своим опустошенным староствам.

* * *

Со времени возвращения из плена, военной деятельности 1508 года против Москвы и татар, достойно оцененной Сигизмундом, К.И. Острожский все выше и выше поднимается по ступеням государственной литовской иерархии, а вместе с тем и влияние его сильнее и сильнее оказывается в постепенном улучшении положения западнорусских православных, устроении церкви, умножении храмов и увеличении юридических прерогатив православного духовенства. Ближайшими помощниками Константина Ивановича в этом деле были постепенно выдвигающиеся русские деятели, начиная с Елены Ивановны, митр. Иосифа Солтана, Александра Ивановича Ходкевича и Богуша Боговитиновича, кончая мелкими служилыми дворянами и земянами.

Мы уже видели, что во вторую половину своего царствования Александр значительно содействовал интересам русского населения Литвы, покровительствовал православной церкви, ее духовенству и т. д. Эта перемена в Александре совпадает со смертью митр. Иосифа Болгариновича. После него на митрополии мы видим Иону II, бывшего архимандрита минского Вознесенского монастыря, духовника Елены и, кажется, москвича родом. Иона оказался настолько твердым в православии, что его считают «схизматиком» и «введшим схизму» в Литве даже пристрастные униатские писатели. О деятельности этого митрополита сведений почти не сохранилось. Нас интересует только его отношение к патронатству в связи с вышеуказанными заявлениями о его православии. В этом вопросе Иона шел вразрез со взглядами своих предшественника и преемника; кроме патронатства над минским Вознесенским монастырем, предоставленного Елене Иоанновне, и над Супрасльским – Ходкевичу, Иона грамотою 20 июля 1506 года предоставил патронатство над гродненским Коложским монастырем Богушу Боговитиновичу за восстановление им церкви и дачу монастырю именья Чащиц[259]. Благодаря совокупным действиям панов и митрополита, в его правление, почти всецело падающее на время плена Острожского, исчезли все следы уний, затеянной Болгариновичем.

Ко времени митр. Ионы относится завещание кн. Дим. Путятича, воеводы киевского, представляющее несколько данных для суждения о состоянии православной церкви в Литве. Завещание это было подтверждено Александром 29 апреля 1506 года и приведено в исполнение душеприказчиком Путятича М.Л. Глинским[260]. Из него видно, что восемь литовских епархий располагались в таком порядке: митрополичья, Смоленская, Полоцкая, Владимирская, Луцкая, Туровская, Перемышльская и Холмская; кроме соборов при кафедрах, упоминаются еще соборы новгородский Борисоглебский, витебский Михайловский и брестский Николаевский. В Вильне были 1 монастырь, 1 собор и 12 приходских церквей. Наибольшее наданье получают Киево-Печерский монастырь и виленский Пречистенский собор (по половине именья Еремич), далее следуют кафедральные соборы, монастыри, гродненская Пречистенская, слуцкая Иоанно-Богословская, люблинская Спасская церкви и семь церквей в именьях Путятича (от 10 до 1 копы гр.[261]). Иона II скончался во второй половине 1507 года[262]

Гродненская Пречистенская церковь. Старинная гравюра

После его смерти митрополичий престол занял Иосиф II Солтан, один из самых замечательных иерархов западнорусской церкви вообще и самый видный в ее доуниатский период. Фамилия Солтанов и по родственным связям, и по богатству, и по знатности занимала почетное место в среде литовской знати[263]. Уже это должно было поставить нового митрополита в особое положение относительно короля и правительства, но Иосиф еще при Александре обратил на себя внимание своею патриотическою деятельностью в сане епископа Смоленского[264] и поддержал свою славу в 1513-е годы, так что на него сильно рассчитывала рада как в деле укрепления Минска, так и в деле утверждения верности жителей[265]. По отношению к церкви Иосиф заявил себя наданьями монастырям Выдубецкому и новопостроенному Супрасльскому[266].

Первым делом Иосифа Солтана после возведения его в сан митрополита[267] было созвание собора в Вильне для упорядочения церковной жизни. Действительно, помимо неудовлетворительности самого распорядка церковной жизни[268], и миряне не отличались нравственностью: еще в 1474 году Контарини свидетельствовал, что русские простолюдины страшно пьянствуют; при проезде его через Луцк весь город оказался пьяным благодаря какой-то свадьбе[269]. Понятно, что и ко времени собора пьянство не исчезло. Были другие нравственные недостатки. 10 февраля 1509 года Сигизмунд принужден был послать «дворянина» Ивана Черкаса забирать и представлять на «духовный суд» тех, на кого укажет митр. Иосиф, который жаловался королю «штожь дей многий люди Русь, в тых местах незаконне мешкають, жоны поймуючи не венчаются, и детей крестити не хотят и не кодят…»[270] А в 1512 году король писал обывателям Слонимского повета: «Писал до нас Митрополит Киевский и всея Русии Иосиф, о том, штож дей вы его в делех духовных не… слушны, и з жонами дей своими незаконно живете…»[271] Очевидно, что подобные уклонения были и до собора 1509 года. К сожалению, собор занялся другими вопросами, хотя, судя по окружной грамоте, имел целью именно устранение нравственных недостатков…

Виленский собор был собран 25 декабря 1509 года и продолжался, хотя и не в полном составе членов, до 5 февраля 1510 года…

Деяний его, хорошо и обстоятельно обследованных у митр. Макария[272], мы коснемся постольку, поскольку они характеризуют жизнь западнорусской церкви, являются для нее прекрасной иллюстрацией… Изданы были они в виде окружной грамоты митрополита 18 января 1510 года за подписями митрополита, семи епископов, десяти архимандритов и игуменов и семи протопопов. В начале грамоты метко очерчено положение западнорусского православного народа: «Пленением поганых разведена суть сынове и дщери наши в многыи страны поморскыя. Не взяты ли бышя, грады наша? Не падоши ли силнии князи наши острием меча. Не запустеша ли святыя Божиа церкви? Не томимы ли есмо от безбожных поганых агарян?..» Дальше следуют соборные постановления, касающиеся церковной дисциплины: нельзя под живыми епископами и священниками искать их места, нельзя ставить дьяков чужой епархии во священники, равно и недостойных, хотя бы того желал король. Священнику разрешается служить в чужой епархии только с отпускной грамотой своего епископа, лишившийся жены пусть не священнодействует – как и в Константинопольской церкви[273].

Но главною целью собора было урегулировать распоряжение церквами «панского поданья». Для этого выработаны правила, ограничивающие пана-патрона в пользу митрополита: без благословения последнего священник не мог служить в церкви пана, в противном случае он был «чюжд своего сана», пан мог удалить попа только по суду митрополита; к церкви, которую пан продержит три месяца без попа, такового назначает митрополит; к нему же переходят судебные дела церкви из-за имущества и т. д.

Последние правила запрещают инокам самовольно отлучаться из монастыря, мирянам держать у себя книгу правил, обязуют епископов повиноваться митрополиту, без отговорок являться на собор и, наконец, обязуют всех духовных, послушанием которых собор, очевидно, думал достичь своей главной цели, под угрозою лишения сана твердо и нерушимо содержать эти правила[274].

Как видно из постановлений, собор имел целью упорядочить церковную дисциплину через возвышение власти митрополита и епископов в ущерб белому духовенству, с одной стороны, и через возможно большее ограничение мирского участия в делах церкви, с другой. Этот ошибочный в данном случае путь, выдвинутый Иосифом Болгариновичем в испрошенной у Александра грамоте 1499 года, не мог быть приятен панам-патронам, благодаря которым, по всей вероятности, и состоялся самый собор, а потому и постановления его не могли существенно изменить положения дел; для самой же церкви постановления этого собора не принесли пользы, скорее наоборот – успех введения унии 1596 года весьма много зависел именно от сравнительно большего усиления высшей иерархии насчет низшей и от ослабления патронатства мелких земян (на вельмож, раньше других изменивших православию, епископы не могли оказывать давления). Польза собора ограничилась упорядочением поставления в сане священника да мерами против бродяжничества монахов. Вот почему, как нам кажется, такое необычайное явление в западнорусской церковной жизни, как собор 1509–1510 годов, прошел для нее почти незаметно.

Иосиф II Солтан. Неизвестный художник

После обнародования деяний члены собора частью уехали, частью остались для совещания о некоторых частных вопросах. 5 февраля отцами собора была дана грамота Супрасльскому монастырю о его неподсудности митрополиту, об освобождении от архиерейских пошлин и об оставлении митрополиту только права назначать и судить игумена[275].

После собора и. Иосиф, продолжая заниматься церковным устроением, занялся с Ходкевичем постройкою церкви в Супрасльском монастыре, выработкою для него подробного устава общежития[276] и, соединившись с Острожским, стремился придать правительственную санкцию постановлениям Виленского собора. Так как дальнейшие церковные дела тесно связаны с личностью Константина Ивановича и его административным усилением, то считаем нужным сделать небольшое отступление и сказать несколько слов об Острожском.

В начале 1510 года умер его дядя по жене, кн. Александр Юрьевич Гольшанский[277] и место «пана Виленского» освободилось. Впредь до общего сейма официально нельзя было заместить этого почетного, второго по высоте, уряда, и король на свою ответственность частным образом отдал его Острожскому[278]. Занятие уряда пана Виленското сразу ввело гетмана в среду высшей правительственной литовской знати как сильного и могучего ее члена; он делался не волынским, а литовским вельможею. Но милости короля этим не ограничились. «Бачечи высокие послуги в знаменитых валках гетмана найвысшего» и т. д. К.И. Острожского, который, служа при Казимире, Александре и при нем, Сигизмунде, «горла своего напротив неприятелей наших для нас утратити не литовал и накладов великих наложити не жаловал, штожь звык чинити и до нинешнего дне… и хотячи ему оным его працадь некоторую часть заплаты учинити», король жалует ему Степань – со всеми боярами и людьми путными, Золотыев, Подоляны, Горбаков, Городец, Тутовичи и Лухчи, которые держал от короля Казимира кн. Юрий Семенович (Семен Юрьевич?) Гольшанский[279]. В то же время Константин Иванович получает королевское подтверждение на дворища Мокрое и Костенец в Кременецком повете, на все фамильные и вновь приобретенные именья, получает в дар три села в Мозырском повете: Болжевичи, Коптевичи и Шестовичи, Право перевести Петровскую ярмарку из Чуднова в Полонное, тогда же король откладывает разбор жалобы кн. Андрея Сангушки на захват Острожским родового именья его жены[280] и т. д. Но эти «наданья», совершенные в присутствии Константина Ивановича, не так свидетельствуют о любви к нему короля, как следующий факт. При отъезде на войну 1308 года, как мы видим, Острожский был в стесненных денежных обстоятельствах, почему много задолжал. Он просил короля в случае его смерти заплатить эти долги, причем представил реестр долгов, но ни словом не упомянул о том, что он израсходовал гораздо больше, одолжив крупную сумму у еп. Владимирского Варсанофия под залог родового серебра. Король в июле 1511 года выкупил у преемников Варсанофия это серебро и, ничего не говоря Острожскому, приказал писарю Ив. Богд. Сапеге сообщить об этом князю, когда тот уже уехал из Бреста домой, в Острог[281]. Понятна радость Конст. Ивановича и восторженный ответ его Сапеге, очевидно, виновнику этого поступка короля[282].

Пользуясь таким расположением короля, Константин Иванович с митрополитом и панами греческого закона просили у него подтверждения прав и привилегий духовенства и церкви православной. Можно думать, что м. Иосиф желал получить подтверждение постановлений Виленского собора, но король ограничился лишь подтверждением тех прав, какие даны православной церкви и митрополиту его предшественниками; по крайней мере, привилей 2 июля 1511 года почти ничем не разнится от грамоты 1499 года: в главной и существенной части обе грамоты изложены буквально и разнятся в остальном только потому, что Александр имел в виду «Свиток Ярослава», а Сигизмунд толковал о Номоканоне[283].

Несмотря на такую постановку, грамота 1511 года имела то важное значение, что вновь и притом серьезной властью общего сейма подтверждались права митрополичьего суда и все права православной церкви. Это значение грамоты 1511 года доказывается тем, что в 1609 году м. Поцей, по делу со своим наместником Тимофеем Жашковским, ссылался в подтверждение своих прав именно на эту грамоту[284].

На том же брестском сейме были решены некоторые дела православных, не так важные, но показывающие внимательность короля к православным. 5 июля были даны два решения по делу полоцкого владыки Евфимия: первое – о титуле архиепископа, в котором отказывал Евфимию митрополит, а второе – о первенстве полоцкого владыки с владимирским. По справке у князей Друцких и полоцких бояр – как водилось в старину, оба дела были решены в пользу полоцкого архиепископа, тем более что в вопросе о первенстве владимирский епископ Вассиан, «тыми разы правоватися о том перед нами не хотел», как говорит грамота[285].

Эти споры о правах, внушенные собором 1509 года и грамотою 1511 года, перешли в среду низшего духовенства и в среду мирян. Устроение церкви митр. Иосифом сказалось везде: всякий поэтому желал точнее определять свои права и обеспечить свои привилегии. Вслед за епископами пошли виленские соборяне. Кажется, при содействии К.И. Острожского они подали просьбу митрополиту, чтобы соборное духовенство было ограждено от вмешательства чернецов, чтобы были возвращены приписные к собору церкви – Пятницкая и Козьмо-Дамианская, чтобы имения собора и этих церквей митрополит отнял у монахов, от других сыскал по суду и возвратил собору, чтобы воск шел не на одних монахов, чтобы юрисдикция соборян была восстановлена в прежнем объеме, чтобы чернецы были удержаны в должных границах и т. п.[286] Ответ митрополита неизвестен; вероятно, он был в пользу соборян, как видно из следующего дела. В декабре того же года, вслед за соборянами, и мещане виленские позаботились об ограждении своих древних прав. Просьба мещан содержала три пункта: а) о разрешении «пописи» церкви в случае болезни или; смерти священника, как это велось издавна, но было отменено митр. Макарием; Иосиф вместе с соборным клиросом отвечает согласием; б) прежде мещане сами избирали священника и дьяка; если митрополит удалял священника от церкви, мещане избирали нового; Иосиф отвечал согласно постановлениям собора 1509 года; в) мещане просили утвердить их давнее право – давать церковные ключи новому попу и «увязывать» его к новому месту служения; митр. Иосифу, произведя историческое дознание (а в сущности, ввиду собственного интереса), постановил, что, хотя церкви мещанские, давать ключи и «увязывать» будет митрополичий наместник в присутствии присланных от бургомистра мещан[287]. Последний пункт, напоминающий право инвеституры и потому решенный митрополитом в свою пользу, очень не понравился мещанам, почему они не обращали внимания на решение митрополита[288].

Эти два дела ясно доказывают, что дружный союз митрополита с князьями и панами волей-неволей вводил в жизнь постановления собора 1509 года и очень чувствительно регулировал неопределенные доселе отношения между цаством и митрополитом.

Содействуя общему устроению церкви, Острожский на том же сейме 1511 года выпросил у короля привилей Жидичинскому монастырю, который был дан в его «доживотное держанье». Этим привилеем разрешено учредить в монастыре общинное житие, устроить все по требованию «закона греческого»; выбирать игумена «мают князи и панове, и земяце волынское земли посполу со старци того монастыря». Порядок, устроенный Острожским, должен сохраняться навсегда, несмотря на то др., что по смерти гетмана монастырь переходит опять к королю[289].

Наряду с нормировкой юридической жизни православной церкви м. Иосиф и К.И. Острожский_: заботились о постройке храмов. В 1506 году, когда происходила постройка стен вокруг Вильна, внезапно обрушился главный купол Пречистенского собора. По закону нельзя было возобновлять церквей, и собор пять лет оставался без починки, прикрытый только досками. Наконец Константин Иванович, пользуясь расположением к себе короля, 19 июня 1511 года выхлопотал у него грамоту на полную перестройку собора. Хотя было разрещено произвести постройку только на старом фундаменте, но Острожский своим иждивением воздвиг великолепный по тому времени храм в византийско-готическом стиле, с большим средним и четырьмя боковыми куполами, венчавшими угловые башни собора. Новый храм был одним из лучших в Вильне, как величественное знамение веротерпимости короля, заслуг Острожского, истинного положения православия в Литве и как прецедент к отмене закона 1480 года[290]. Но Константину Ивановичу не удалось лично присутствовать при перестройке собора; его призывали военные дела – именно ожидаемый татарский набег. Еще на сейме 1511 года Острожскому была дана обычная грамота о диктаторской власти гетмана в походе[291]. 28 августа мы видим его в Остроге, а в декабре – в Луцке, занятого приготовлениями к встрече татар[292].

Последние нагрянули на Волынь и Галицию в начале 1512 года. Король находился в Кракове и приготовлялся к бракосочетанию с Варварою, дочерью Стефана, воеводы семиградского. Получив известие о вторжении, Сигизмунд тотчас отправил своих дворян и приказал собирать войска, так как размер сил хищников далеко превосходил их обычное количество: теперь в набеге участвовали до сорока тысяч человек. Польские войска под начальством Ник. Каменецкого, воеводы краковского и ляндскоронского, вступили в Галицию и у Белки разбили один загон. С другой стороны выступил против татар Острожский с литовскими силами. Встреченный им трехтысячный загон был истреблен совершенно; все же Константин Иванович не мог предпринять решительного наступления: в его распоряжении были всего две тысячи по преимуществу волынских земян. Наконец оба войска соединились под Вишневцом ввиду татарского лагеря, охраняемого 24 тысячами всадников. Острожский принял главное начальство и употребил целый день на совещания, что предпринять при 6 тысячах соединенного войска. По обычаю, поляки горячились, спорили, и Острожскому с трудом можно было устроить порядок только тогда, когда татары выступили из своего лагеря и боевой задор поляков несколько понизился.

Гетман с литовцами сделал первое нападение, но слабость отряда принудила его взять поляков и ударить во фланг татарам, тогда как литовцы продолжали нападение на фронт. Атака во фланг «спешила» татар и заставила их отступить в болотистую р. Горынь, где нищие из них потонули. Пользуясь замешательством, Острожский направил вторую половину польского войска на лагерь; поляки ворвались туда, освободили пленных (их было до 16 тыс.), дали им оружие и направили в тыл татар, которые уже оправились и окружили небольшой литовский отряд. Утрата обоза, из-за которого и сражались татары, и нападение пленных решили битву: хищники обратились в бегство. Но благодаря болотам Горыни спаслась только небольшая часть. Результатами победы были освобождение 16 тысяч пленных, 1000 коней, множество палаток и все награбленное добро[293].

Победа при Вишневце 28 апреля была тем радостнее, что наглость татар понесла достойное наказание: только год тому назад был заключен с ними договор, по которому они поставляли на помощь королю отряд в 30 тыс., за что последний выплачивал ежегодной «юргельт» – 15 тыс. червонцев[294]. Кроме того, страшный урон в битве на целых семь лет сдержал татар от подобных набегов.

Нам неизвестно, чем король наградил Острожского, но кажется, что его особенно почтили в Кракове – мильтиадовской наградой: по свидетельству Сарницкого, в перестиле францисканского монастыря нарисовали картину поражения Острожским татар при Вишневце[295]. Но если мы не можем указать непосредственной награды[296], то посредственная была еще значительнее, важнее всяких льгот и земель: мы уже говорили, что король еще в 1511 году дал Константину Ивановичу виленскую каштелянию, но дал от себя лично, без рады, так что Острожский не пользовался правами «пана Виленского»[297].

Только через два года, когда победа при Вишневце давала сильное тому основание, король издал универсал (Вильна, 21 сент. 1513 г.) о назначении гетмана за великие заслуги в борьбе против Москвы и татар, паном Виленским «pleno et perpetuo jure», причем под Универсалом подписалась вся рада[298]. О значении подобного назначения мы уже говорили выше.

Быстрое постепенное возвышение Острожского сопровождалось постепенным усилением православного элемента и православной церкви в Литве. Связь эта так тесна, что поневоле приходится хронологически следить за ходом событий. Целый ряд фактов заставляет нас утверждать, что взаимоотношение между служебным возвышением Константина Ивановича и общим улучшением русского дела было очень тесное и сказалось как в наданьях православным со стороны короля, так и в обеспечении церквей самими православными. Участие Острожского в получении грамоты 1511 года, в решении споров полоцкого владыки, постройку им виленского Пречистенского собора мы уже видели. Теперь сделаем краткий обзор тех фактов, которые так или иначе касаются отношения Константина Ивановича к русско-православному делу.

Еще до московского плена, с самого начала своей служебной деятельности, Острожский очень часто «правил» перед вел. князем различные наданья русским людям, заняв же уряд старосты луцкого и маршалка Волынской земли, Острожский сильно поддерживал православных. По ревизии Владимирского и Луцкого замков в 1545 г. оказалось следующее: села Ситно и Садов Константин Иванович выпросил у короля для кн. Ивана Заславского, с. Песочно – «для одного земянина старозаконника», с. Кречевичи – для кн. Андрея Коширского; Нерожин – кн. Козеке; Огавчичи и др. села Тихону Козинскому, Торговицу кн. Корецким, Перемиль с округом – кн. Вишневецким…[299] Еще больше для русского населения сделал Острожский своим ходатайством пред королем и радою о наделе именьями тех русских князей и панов, которые потеряли свои города й области по договору с Москвою в 1508 году. Так как свободные королевские земли находились в различных местах Литвы, то расселение по ним русских людей, проникших таким образом в самые глухие захолустья, значительно усилило русское дело, потому что новоселенцы, преимущественно из Смоленской и Северской областей, были и по плоти и по духу вполне русскими[300].

Не без влияния Острожского было подтверждено наданье его родственника, Фед. Янушевича, ст. Владимирского, Колодези и Жабче на Луцкую кафедру, на имя друга гетмана, епископа Кирилла[301]. Константин Иванович прямо выпросил у короля земянину киевскому Фурсовичу село Разничи[302], а Чапличу – им. Игуменки[303], принимал деятельное участие в наданиях кн. С.А. Чарторыйскому, Ф.Ф. Четвертинскому, Корецким, в подтверждении кн. Вишневецким Перемиля, Степановичу винницких его имений и т. д.[304] Только отдача Елене виленского Троицкого монастыря (собственно права надания), по просьбе самой королевы, стоит вне связи с именем Острожского[305].:

Благодаря таким своим действиям Острожский постепенно приобретал популярность и влияние; последнее усиливал сам король, поручая Константину Ивановичу разбор дел по спорным именьям русских князей и земян[306] и даже, как увидим ниже, восстановление юридических обычаев русского народа.

Наряду с имущественным усилением русских идет соответственный ряд более ими менее крупных наданий церквам и дарование им разного рода привилегий. И на этом поприще видное место занимает Острожский со своими друзьями. В 1509 году король дает грамоту новопостроенному Супрасльскому монастырю на право возведения в нем каменных зданий трудами игумена Пафнутия, иждивением А.И. Ходкевича[307]; в 1510 году подтверждает записи разных лиц в пользу смоленского Троицкого монастыря[308]. 5 октября 1512 года король, согласно ходатайству игумена Андрея Критского, подтвердил все записи кобринских князей Спасскому монастырю[309], 24 декабря того же года кн. Я.М. Сангушко подтвердил запись покойного тестя своего Семена Олизаровича и этим отдал в полное владение Дерманскому монастырю спорное именье Белашов[310]. В 1508–1512 годах в роли фундатора гродненского Борисоглебского монастыря выступает зять Острожского, симпатичный православный деятель этой эпохи, Богуш Боговитинович[311]; не говорим о других многочисленных наданьях, часто даже по воле короля[312].

Что же касается самого Острожского, так много способствовавшего этому подъему русского благочестия, то, кроме темного намека на возобновление им острожской Богоявленской церкви[313], до нас дошли две грамоты, в которых он вместе с женой Татьяной и сыном Ильей дает туровской Преображенской церкви сад с пасекой, четыре поля, несколько озер, луга и т. п.[314]

Это оживление русского дела – улучшение быта земян и духовенства, обеспечение церквей и последовательное расширение прав было следствием совместной энергичной деятельности; четырех выдающихся представителей русского народа: королевы и вел. кн. Елены Ивановны, кн. Острожского, митр. Иосифа Солтана и Александра Ходкевича. К глубокому прискорбию, в начале 1513 года православная церковь и русская народность Литвы преждевременно лишились лучшего своего члена: 24 января скончалась Елена Ивановна[315].

Смерть ее во время войны с Москвою довольно загадочна, что и дало возможность в Москве утверждать, что она умерла от яда. Мы не разделяем этого мнения, ибо никому не было расчета отравить Елену – напротив, в Литве ею дорожили, как связующим звеном с Москвою; ее уважали за доброту и мягкость, ее берегли, она имела свой двор и пользовалась значительною властью в своих богатых именьях[316]… Но, несмотря на добрые отношения к ней нового короля, целый ряд наданий, Елена была вдовствующей королевой и должна была отойти на задний план, а иногда даже переносить оскорбления. Так, когда[317] однажды Елена захотела уехать в Браслав, воеводы виленский Николай Радивил и троцкий Григорий Остикович воспротивились этому и почти силою направили Елену в Бриштаны. Причиною такого поступка литовская рада выставляла правдоподобное объяснение – «небезопасность границ»[318]; в Москве же этот факт страшно раздула партия войны (Глинского) и воспользовалась им как предлогом для враждебных действий. Из Бирштан Елена переехала: в Браслав, где и скончалась. На ее погребение рада выписала митрополита и, очевидно, вполне искренне, заботилась о торжественности похорон, совершенных в виленском Пречистенском соборе[319].

Если мы сделаем краткий обзор той роли, какую играла Елена в Литве, то должны будем признать, что она: едва ли обманула возлагавшиеся на нее надежды православных литовцев. Она внесла православно-русский элемент на католический литовский престол в самое нужное для того время и, оставаясь православной, несмотря на все косвенные старания обратить ее в католичество[320], мало-помалу содействовала той политике мужа, которую он усвоил по отношению к русским во вторую пюловину своего царствования. Незаметно войдя в среду церковных дел как строительница минского Вознесенского и фундаторша виленского Троицкого монастырей, Елена сумела так поставить дело, что после смутного правления Иосифа Болгариновича с его попытками к унии, на митрополичьем престоле является коренной православный москвич архим. Иона, быстро и надолго изгладивший все следы унии. Не выделяясь на первый план, Елена все же принимала участие в политической жизни своего государства и содействовала его пользе[321]. После надела ее именьями Елена, кроме церковной благотворительности, содействовала усилению западнорусов, наделяя их именьями[322].

Браслав. Художник Д.М. Струков

Для характеристики личности Елены приведем отзыв литовского историка: «Эта достойная и умная королева, мягкого характера и добрая сердцем, умерла верною своей религии и родине, всю жизнь будучи преследуема и несчастна. Настойчиво высказывают оскорбительное для Литвы подозрение, что она была отравлена. Но и без этого есть слишком достаточно обстоятельств, которые могли бы сократить ее жизнь и ускорить кончину. Отдаление от родины, жизнь среди людей рядовых, неблагожелательных, чуждой религии и обычаев, уединение, почти монастырское заключение в Литве, обиды от панов, невозможность возврата в Москву, с которой простилась навсегда, – все это могло и должно было ускорить ее кончину»[323].