Назначение Острожского воеводой троцким. Разбор сказания об этом А. Кояловича. Положение православной церкви во вторую половину жизни Острожского. Отношение к православию короля. Роль Константина Ивановича в делах церкви. Забота его об юридическом положении православия и обеспечение церквей. Религиозно-нравственное состояние западнорусского общества. Последние сведения о Константине Ивановиче. Битва на Гольшанице. Вопрос о времени смерти Константина Ивановича. Характеристики и послесловие.

Пока происходили вышеизложенныя события, в составе высшего литовского правительства произошли весьма важные перемены. Умер воевода троцкий Григорий Станиславович Остикович, и его место занял Альбрехт Мартинович Гаштольд; в конце 1521 года умер и Н.Н. Радивилович, воевода виленский и канцлер В.К.Л., с лишком столетним старцем после шестидесятилетнего служения воеводою смоленским, троцким и виленским, 25 февраля 1518 года лично возведенный в достоинство князя Римской империи. Освобождался высший уряд в Литве и являлся вопрос, кто его займет. Высшее место в ряду светских сановников, после смерти Радивила, занимал Константин Иванович Острожский, пан виленский, гетман наивысший В.К.Л.[407] По-видимому, Константин Иванович был первым кандидатом как по чину, так и по заслугам; но он был православный, которым по унии 1401 и 1413 годов нельзя было давать высших должностей, и главное – гетманом, т. е. часто принужден бывать в походах, отлучках, тогда как уряд воеводы виленского требовал постоянного пребывания или при особе короля, или во главе рады, почему соединялся с званием канцлера.

Альбрехт Мартинович Гаштольд. Надгробный портрет

Этот вопрос и должен был решиться на гродненском «вальном» сейме 1522 года. Действительно; мы видим, что Константин Иванович Острожский, 8 марта подписавшийся паном виленским, 11 и 15 марта подписывается уже воеводою троцким[408]. Такая перемена, очевидно, была вызвана тем, что Сигизмунду было трудно дать Константину Ивановичу воеводство виленское как по возможному сопротивлению рады, завидовавшей быстрому возвышению православного и русского князя, так и несовместимостью в те времена гетманства с этим урядом[409]. С другой стороны, каштеляния виленская была уже пустым звуком, не имела смысла существования; каштелян виленский, именовавшийся тогда «паном виленским», пользовался почетом, но не имел ни силы, ни власти. Понятно, что возведение в сан воеводы троцкого, управлявшего громадной областью, имевшего действительную власть, большие доходы, было настоящим повышением, тем более что Константин Иванович, ввиду его особых заслуг, сохранил первенство в литовской раде до конца своей жизни. Таким образом, возведение Константина Ивановича в звание воеводы троцкого, а не виленского, объясняется довольно просто. Некоторое затруднение представляет подпись Константина Ивановича на подтвердительной грамоте Полозовичу на им. Теребенское: пан виленский, воевода троцкий, гетман наивысший и т. д. Но и эта подпись ничего не говорит против нашего объяснения, так как мы ее считаем просто опиской: во-первых, никогда подобные уряды не соединялись в один; во-вторых, паном Виленским после Константина Ивановича сделался Станислав Янович Гаштольд, староста жмудский, в-третьих, грамота эта не имеет точной хронологической даты[410]. Равным образом и упомянутая подпись воеводой троцким 11 марта была несколько поспешною: по крайней мере официально 15 марта 1522 года Константин Иванович был еще «паном Виленским»[411].

Формальное назначение Константина Ивановича на уряд воеводы троцкого и первого светского вельможи последовало 25 марта. При этом выставлены все заслуги Константина Ивановича трем королям, и назначение на данный уряд с полными правами и юрисдикцией выставляется только как некоторая награда; характерно добавление: «Et insuper, quia post egregiam de Basilio, duce Moscoviae, victoriam, quae illius ductu et auspioio, nobis feliciter obligaret, ipsum de consilio et consensu nostrorum consiliarioruni in primo et insigniori loco inter saeculares consiliarios nostros constituimus…»[412] За этим следуют подписи всей рады.

Мы потому останавливались на вопросе о возведении Константина Ивановича в звание воеводы троцкого, что в польской и нашей исторической литературе господствует следующее мнение: когда король захотел дать Острожскому этот уряд, паны сильно протестовали, ссылаясь на постановления Городельской унии, запрещавшей некатоликам занимать места в раде. Король долго убеждал панов-раду согласиться на принятие Константина Ивановича в число своих членов, сам Острожский будто бы отказывался от этой чести, чтобы не ставить короля в неловкое положение; наконец рада согласилась принять Константина Ивановича в свою среду, но только в виде исключения, заручившись грамотою Сигизмунда, что он и его преемники не будут больше вводить в раду православных панов, что заставила подтвердить и в 1529 году. Такой взгляд, повторяем, почти общий, исключения редки[413].

Указанный взгляд на возведение Острожского в звание троцкого воеводы имеет важное значение: он дает неправильную окраску всей эпохе, и некоторые из цитированных авторов на основании этого факта говорят о преследовании православных (М.О. Коялович) в то время, а другие – о стеснениях и ограничениях их прав за религиозные убеждения. В видах возможного выяснения исторической истины попытаемся сделать подробную оценку вышеизложенного мнения.

Насколько мы могли проследить историю этого, крайне неправильно характеризующего эпоху, мнения, оно имеет первоисточником сказание иезуита Альберта Вуика Кояловича и впервые появилось в пол. XVII столетия сначала в форме легкого пояснения к грамоте из-под пера иезуита Скарги, а потом, уже в форме достоверного и обстоятельного рассказа, у иезуита же Кояловича.

Прежде рассмотрим, на чем основывалось мнение Скарги. До нас дошли две разнородные грамоты о назначении Константина Ивановича Острожского на уряд воеводы троцкого: первая – приведенная нами в приложении, а другая – в Архиве Сангушков[414]. Нельзя сомневаться в подлинности той и другой грамоты: первая – универсал, вторая – частная, с новым элементом – предоставления первенства чести, только дополняет и разъясняет первую.

Но, признавая подлинность грамоты, изданной Скаргою, мы не можем допустить тех выводов, которые делает издатель. Все содержание грамоты может быть изложено в следующих пунктах: а) привилеи Ягайло и Витовта воспрещают предоставление высших должностей православным; б) заслуги Острожского, просьбы рады литовской и польской, освобождение короля литовскими вельможами на этот раз от обязательств следовать привилею и занятие Острожским уряда пана виленского; в) заставляют Сигизмунда предоставить воеводство троцкое Острожскому; г) но это не должно служить прецедентом на будущее время и д) король обязуется на будущее время не давать подобных урядов православным «без совета со старшими панами».

Петр Скарга. Неизвестный художник

Сопоставляя содержание этой грамоты с вышеуказанным фактом подписи Константина Ивановича воеводою троцким 11 марта, т. е. за 14 дней до официального назначения, и с королевским назначением его паном виленским почти за год до официальной грамоты, мы можем сделать то естественное предположение, что подобныя действия короля вызвали оппозицию, но не пробив назначения Константина Ивановича, а именно против самоуправства короля, нетерпимого в столь конституционных госудаствах, каковы Польша и Литва. Подтверждением нашему мнению, кроме самой грамоты, служит тот факт, что, тогда как эта ограничительная грамота 1522 года дошла до нас в двух списках (Скарги и отрывках у Тарасевича на латинском языке), тождественной ограничительной грамоты 1529 года, о которой говорят польские писатели, мы совершенно не имеем и с основательностью не можем заподозрить даже ее существование когда бы то ни было. Ибо, если бы грамота была, то Скарга непременно бы воспользовался ею, как очень ценным вкладом в свое издание.

Относительно Скарги ограничиваемся сказанным и переходим к детальному разбору сказания Кояловича ввиду его обстоятельности и роли в исторической литературе.

Недоверие к означенному сказанию вызывается уже тем, что Коялович не пользовался какими-либо особенными документами при написании истории нашего периода. Он считает Острожского униатом, обратившимся в православие только при митрополите Ионе, и доказывает униатство Константина Иванович фактом построения им Никольской и Пятницкой (??) церквей – в память оршанской победы…

«Почему, – рассказывает историк-иезуит, – когда король Сигизмунд I предложил ему за счастливое управление военным делом троцкое воеводство, то сильно возбудил против себя чины В. к. Литовского; они жаловались, что, вопреки установлениям своих предков, которые он сам подтвердил присягою перед своим вокняжением. он дает схизматикам магистратское и сенаторское достоинство. И жалобы чинов прекратились не прежде, чем они не исторгли от короля, при торжественном собрании литовских чинов в Гродне 1522 года 25 марта, обещание, что никогда больше ни он сам, ни кто-либо из его преемников этого не сделает. То же обещание было затем повторено на виленском сейме 1529 года»[415].

Титульный лист «Historiae Lithuanae…» А. Виюк-Кояловича

Помимо сказанного раньше, что вполне приложимо и к приведенному рассказу, в последнем прежде всего поражают: 1) лживая принципиальная окраска: «почему», т. е. вследствие обращения Острожского из унии в православие, когда даже папский легат, Пизон, свидетельствует, что Константин Иванович всегда был строго православным[416]; 2) затем, кто же протестовал против личности гетмана? Не А.М. Гаштольд, сам повышенный не по заслугам и только благодаря смерти Н.Н. Радивила-младшего попавший на место воеводы виленского, всегда стоявший ниже Острожского и, кажется, его личный друг[417]; не Радивиловичи, с которыми Константин Иванович заключал договоры о женитьбе своего сына Ильи[418]; не бискуп Ян, неспособный на какой-либо протест; не Боговитинович и Ильинич, сами православные. Едва ли протестовали Я.Я. Заберезинский и Стан. Ян. Гаштольд: первый был сделан маршалком земским, а второй, повышенный на место Константина Ивановича, сохранил свое звание старосты жмудского, а это староство было доходнее троцкого воеводства[419]. Кроме того, необходимо заметить, что решительного протеста и не могло быть ввиду крайне обостренной вражды между А.М. Гаштольдом и фамилией Радивилов. Вражда доходила до того, что Гаштольд не хотел ехать на сейм, и король едва мог убедить врагов соблюдать хотя внешний мир[420]; 3) быть может, Сигизмунд и присягал Городельской унии, несмотря на всю поспешность его вокняжения, быть может, православный М.Л. Глинский, в качестве маршалка, взял с него клятву не допускать православных в раду и магистрат – допустим это, несмотря на всю неправдоподобность таких соображений историка-иезуита, но не можем не назвать невозможною нелепостью подобные речи членов рады, после того как Константин Иванович по званию: а) гетмана, б) старосты луцкого, в) маршалка Волынской земли уже 20 лет был членом рады и г) по званию пана виленского девять лет занимал в ней второе светское место[421]. А магистраты сплошь и рядом всецело занимали русские люди… У Зубрицкого и преосв. Макария (прим. 414) перечислены многочисленные православные члены рады с 1440 года. Правда, православных троцких воевод не было, что объясняется обособлением воеводства как центра собственно литовской территории, но, по словам Кояловича, рада ставила общий вопрос, а не частный. Кроме того, историк-иезуит забыл, а быть может, и не знал, что рада во многом отличалась от сената, которого в Литве не было до 1562 года. В сенат не входили, напр., старосты, подчашие, королевские секретари и т. п., очень часто составлявшие раду короля в наш период[422]; 4) Коялович рассказывает, что король обещал за себя и за своих преемников впредь не давать таких урядов православным, и это обещание было повторено в 1529 году на виленском сейме. Здесь историком-иезуитом опущена небольшая, но очень ценная подробность: в грамоте, изданной Скаргою, говорится: «Мы и потомки наши, Великие князья Литовские, не должны будем и не должны будут такие высшие звания и уряды никому из русских давать или уступать без совета со старшими попами нашими…» А эта подробность совершенно изменяет дело, и нам понятно, почему в период 1522–1529 годов трое православных получили высшие должности: Богуш Боговитинович был сделан подскарбием земским (министр финансов) и старостою слонимским, Александр Ив. Ходкевич – старостою брестским и притом на сейме 1529 года, Ив. Богд. Сапега – воеводою витебским, после сейма 1529 года переведенный в наиболее окатоличенное Подляшское воеводство. Такое же течение дел было задержано только протестантством и Люблинскою унией.

Нa основании всего этого мы признаем сказание Кояловича лишенным всякой исторической достоверности, хотя и не отрицаем факта возможного столкновения рады с королем. Это столкновение, если оно было, мы объясняем, основываясь на грамоте 1522 года 25 марта, лишь желанием рады удержать свой решающий голос в вопросе о замещении высших должностей и происшедшей отсюда оппозиции против монархических попыток Сигизмунда. За такое понимание говорит: 1) вышеуказанное возведение Острожского в звание пана виленского за год до назначения его на это место сеймом; 2) подпись Острожского воеводой троцким 11 марта и 3) предоставленное ему первенство чести, тогда как по должности он должен был занимать третье место в ряду светских вельмож.

Но мы идем несколько дальше и осмеливаемся утверждать, что никакого столкновения короля с радою никогда не было. Действительно, содержание грамоты невольно заставляет подозревать какое-то недоразумение, недовольство, король почему-то очень подробно говорит о привилеях, о том, что впредь будет советоваться с радою, что и теперь он возводит Острожского в звание троцкого воеводы только по просьбе чинов обоих государств, особенно Литвы, что те освободили его на этот раз от присяги… Но королю иначе и не приходилось делать: троцкое воеводство прежде занимали все коренные литвины-католики; с ним соединены были большие доходы и еще большее административное влияние – при этом все-таки король нарушал унитарныя «уставы» Литвы. По этим причинам Сигизмунд и заручился согласием рады, почему эта грамота почти тождественна по содержанию с аналогичной грамотой на построение Троицкой и Никольской церквей в Вильне (1514 г.).

Таким образом, мы принимаем только мнение Зубрицкого, в нашей редакции, и должны отвергнуть мнение преосв. Макария, Нарбута, Несецкого, М.О. Кояловича и других[423].

С возведением в сан воеводы троцкого Константин Иванович уже не мог оставаться старостой луцким и маршалком волынским, так как эти уряды до Люблинской унии равнялись званию воеводы волынского. Первый уряд перешел к кн. Феодору Михайловичу Чарторыйскому, а второй – к зятю Константина Ивановича, князю Андрею Алекс. Сангушко[424].

Такая перемена в положении Константина Ивановича, невозможность возвести его в сан воеводы виленского сопровождались новыми милостями к нему Сигизмунда. Еще в конце 1521 года, когда выяснилось положение дел относительно должностей, король освободил подданных Константина Ивановича от уплаты соляного мыта за галицкую соль[425], а через три дня после официального назначения воеводой троцким, 28 марта Сигизмунд I, желая «направить Илью Константиновича по стопам отца, дает ему привилей на занятие брацлавского, винницкого и звенигородского староств непосредственно после смерти Константина Ивановича[426]. 17 августа 1522 года король дает Острожскому право печатать свои листы красным воском, как это делают и прочие княжеские роды, с тем только различием, что Острожскому разрешается употреблять красный воск даже на листах к королю, какое право в то время имели, кажется, только владетельные князья[427]. Грамота эта не особенно важна в ряду других грамот Константину Ивановичу, но она свидетельствует, что Острожские не происходили от галицких князей, так как сохранили бы это право печати красного воска, а также показывает, что король особенно любил и ценил Константина Ивановича и как бы демонстративно свидетельствовал о его заслугах: речь идет о победах, о военной службе за трех королей, о расходовании Константином Ивановичем собственного имущества на военное дело, об его всегдашней храбрости, ранах, плене и т. д., и, главное, она косвенно свидетельствует, что Острожского как бы обошли, чем-то обидели и, следовательно, еще сильнее отвергает разобранное сказание Кояловича.

Кроме этой милости, король пожаловал Константина Ивановича и более существенно. Мы знаем, что в конце 1522 года Острожский купил у Довойновичей Сатыев и просил короля подтвердить эту покупку. Король не только сделал просимое, но и разрешил построить в Сатыеве замок, учредить торги, основать город и т. д; одновременно с этим Константину Ивановичу дается право учредить торги в Остроге, Дубне, Ровне, Дорогобуже и собирать с купцов мыто при их проезде через его владения[428]. Уже на пути в Польшу, в Ломазах, король дает Острожскому, по его просьбе, шесть служб людей, пограничных с Полонным, очевидно, для округления владений, и подтверждает ему свое наданье Смольняны (Оршанского повета) с распространением права держанья – до смерти Константина Ивановича и на всю жизнь его сына Ильи. В Смольнянах разрешается построить замок, город и т. д., сделать для_: процветания их все, «как сам найлепей разумеет»[429].

Отмечая эти последние наданья Сигизмунда, равно как и раньше указанные грамоты на закладку замков, городов и т. д., мы выполняем не сухую и скрупулезную работу простого подсчета проявлений королевского благоволения к Константину Ивановичу, но отмечаем эти факты с особенным вниманием потому, что они свидетельствуют о колонизаторской деятельности нашего героя. Если мы проведем линию от Дубна до современного Бердичева, то увидим, что она состояла из ряда замков Константина Ивановича Острожского: Ровна, Дубна, Дорогобужа, Острога, Межиречья, Крупой, Сатыева, Полонного, Романова, Звяголя, Чуднова и, таким образом, уже с первой четверти XVI века, составляла сильную защиту против татарских опустошений. С другой стороны, город с замком, да еще наделенный льготами и торгами, естественно привлекал народонаселение как сравнительною безопасностью от татар, так и прибыльностью торговли и малой стесненностью всякого рода ремесла и земледелия. Вот почему мы видим, что из имений Константина Ивановича выделились пять уездных городов Волынской губернии (Острог, Дубно, Ровно, Староконстантинов и Новгород-Волынский (Звяголь), можно, пожалуй, прибавить шестой Заславль), тогда как ни Чарторыйские, ни Любомирские, владевшие впоследствии половиной Волыни, не дали ни одного такого города.

Быть может, что все наданья короля Острожскому в 1532 году имели другой повод – семейное торжество старого гетмана. В начале июля 1522 года умерла первая жена Константина Ивановича Острожского, Татьяна Семеновца Гольшанская, оставив Константину Ивановичу малолетнего сына Илью[430]. По этой ли причине, или по обычаю того времени[431], Константин Иванович тотчас после смерти первой жены решил вступить во второй брак. Выбор его пал на члена славнейшего и богатейшего западнорусского княжеского рода Олельковичей-Слуцких – кн. Александру Семеновну, с матерью и братом которой был заключен брачный договор в Вильне 26 июля 1522 года[432]. Договор этот приводим в изложении как образец брачных сделок русских того времени. В нем Константин Иванович заявляет, что он заключает договор с кн. Слуцкими по приказу короля, своей доброй воле и уговору некоторых приятелей через посредство нареч. митрополита Иосифа III и доброго приятеля Богуша Боговитиновича. Вступая в дом кн. Слуцких, Константин Иванович обещает быть кровным, искренним приятелем их, свою будущую супругу содержать сообразно христианскому закону и обычаям греческой веры. Хотя он желал бы сейчас устроить венчанье и «веселье», но этому препятствует отправление его королем в Минск «на службу господарскую»; по окончании ее, по извещении родителей невесты, Константин Иванович обязуется немедленно вступить в брак; равным образом кн. Слуцкие не должны препятствовать, если Константин Иванович вздумает жениться раньше. Дальше идет речь о приданом. Кн. Слуцкие обязуются дать Константину Ивановичу 1000 золотых венгерских наличными деньгами и невесте приданого не менее как на 3000 коп грошей. В свою очередь, Константин Иванович обязуется записать соответственное вено на третьей части нетолько родовых имений, но и выслуженных лично при Казимире, Александре и Сигизмунде. К будущим детям Константин Иванович обязуется относиться так же, как и к Илье, и всем дать равные права по наследованию имений.

Свое соглашение обе стороны обязуются держать «вечно и непорушно» под страхом уплаты 4000 коп королю и 4000 – обиженной стороне. Затем следуют подписи: Иосифа, наречен. митр. Киевского, трех зятьев Константина Ивановича: кн. Дубровицкого, Боговитиновича и Вишневецкого, «брата» – кн. Мих. Ив. Заславского и Ив. Михайловича, писаря королевы.

Неизвестно в точности, когда состоялась свадьба и как долго продолжалась «господарская служба» Константина Ивановича в Минске. Несомненно, что в 1526 году Константин Иванович был уже женат, так как в 1528 году у него уже было двое детей от Александры Семеновны, Василий-Константин и София[433].

После заключения брачного договора Константин Иванович в Остроге записал сыну Илье все те именья, которые достались ему по первой жене: Ровно, Колодно, Гольшаны и т. д. Вполне справедливое отношение Константина Ивановича к этим имениям и дало впоследствии повод к целому ряду столкновений Константина Константиновича с Беатою Костелецкою и ее партией[434].

Сигизмунд I. Художник Л. Кранах Младший

От личных дел Константина Ивановича обратился к общественным. С 1522 года он посвящает свою деятельность больше всего в пользу церкви и очень редко выступает в качестве военачальника и гражданского деятеля. Потому и мы обратимся к западнорусской церковной жизни, которую оставили в 1514 году.

В период, простиравшийся от оршанской победы Константина Ивановича до и несколько после его смерти, положение православной церкви в Литве можно назвать самым благоприятным и спокойным за все время существования Литовско-Польского государства. Внешнее положение православия, отношение к нему короля, светских вельмож, равно и внутренняя жизнь церкви, насколько о ней можно судить по актам того времени, если и заставляли многого желать с точки зрения идеала, то в практически жизненном отношении этот период смело можно назвать золотым веком западнорусского православия.

Веротерпимый Сигизмунд скоро забыл в Литве свое польское воспитание и полюбил полурусскую Литву, как любили и предпочитали ее Польше все Ягеллоны. Борьба против главных врагов Литвы – татар и Москвы – была ведена преимущественно православными князьями. Во главе их стоял Константин Иванович Острожский, привлекавший к себе симпатии не только короля, но даже латинско-польской части общества, выразившиеся в тоне летописей, когда последние ведут о нем речь. Верный и преданный сын своей церкви, Константин Иванович всегда стоял на страже православия и благочестия; близость его к королю и постоянное участие, какое князь оказывал всему церковному, сильно влияли на общий ход и положение русского православного дела.

: Много содействовала блестящему положению западнорусской церкви в тот период и ее высшая иерархия. Мы уже видели, как высоко стоял Иосиф Солтан по своей верности православию, заботам о нравственом улучшении своей паствы, по своему патриотизму, деловитости и уменью руководить церковью[435]. Преемник его, Иосиф III (1522–1534), если и не выдавался личною инициативою и особенными дарованиями, то был безусловно тверд в православии, умел защищать интересы своей церкви и не поступаться своим достоинством, своими правами. Даже униатские писатели, согласно говорящие об униатстве Иосифа Солтана, противоречат друг другу, когда приходится говорить об Иосифе IIІ. Преемник его, Макарий II (1535–1555), об избрании которого так неодобрительно отзывается м. Макарий[436], заканчивает ряд митрополитов «золотого века» Литовской православной церкви. Деятельность его, падающая не на рассматриваемый нами период, была продолжением деятельности двух его предшественников, так что, по словам униатских писателей, «при нем схизма разлилась повсюду»[437]. Благодаря панам и митрополитам, мы больше уже не видим попыток к унии. О ней забывают и православные, и католики. Даже в Риме о ней больше не упоминают. Равным образом мы не слышим заявлений о преследовании православных и об отъездах в Москву, напротив, из Москвы бегут в Литву и находят в ней самый радушный прием. Говорим о Плещееве, Ляцком и др.[438] Правда, столкновения были, но без них и жизнь невозможна, притом эти столкновения решались в пользу правой стороны, а не стороны сильной. Даже в Москве, которая смотрела на лучшего сына православной церкви Константина Ивановича Острожского как на «божьего врага и государева изменника», со времени смерти Елены нет уже толков о преследовании православных.

Действительно, отношения к православным Сигизмунда резко отличаются от его предшественников и преемников. Целый ряд наданий, привилеев, подтверждений характеризуют отношение короля к русскому народу и Русской церкви. Помимо целого ряда подтверждений православным родам на имущественные владения в 1522–1523 годах[439], Сигизмунд не забывал и церквей. Так, король не только подтвердил чужие записи наиболее любимому русскими киевскому Пустынскому монастырю, но и сам давал ему наданья и охранял его от обид[440].

Особенно благоволил Сигизмунд к киевскому Михайловскому Златоверхому монастырю. Отданный Александром 27 июля 1496 года Григ. Григ. Поповичу[441], этот монастырь, опустошенный еще в 1482 году, окончательно запустел и развалился. 14 марта 1523 года Сигизмунд по докладу Константина Ивановича дает разрешение игумену Макарию возобновить этот монастырь, учредить в нем общину с освобождением ее от управы митрополичьей и воеводской[442]. В 1526 году, через три года по возобновлении монастыря, тот же игумен Макарий записал в Евангелии все имущества монастыря. В этой записи говорится, что лично от короля даны монастырю: церковь, пашня около города[443], озеро с сенокосом в Чарторые, селище Селивоновское с данью в две кадки меда[444]. Когда некто Крыштоф Кмитич начал вступаться в монастырские земли, король особой грамотою 4 июля 1526 года из Гданска поручил защиту интересов монастыря киевскому воеводе Андрею Немировичу[445]. 31 июля 1522 года Сигизмунд жалует Иоанно-Богословской витебской церкви земли на Плоской горе, наделяя льготами имеющих поселиться на ней крестьян[446]. В 1524 году король приказывает А.М. Гаштольду, воеводе виленскому, обыскать землю «пустовскую» в виленском повете и дать ее Юрьевскому виленскому «на Луце» монастырю, по просьбе монахов[447]; в том же году приказывает воеводе Петру Ст. Кишке отдать полоцкому епископу Нафанаилу задвинские дворы[448]; в 1528 году подтверждает наданья киевскому Пустынскому монастырю[449], в 1529 году 4 марта и 14 июля король грамотами на имя мстиславльского наместника Яна Юрьевича Ильинича подтверждает все изданья князей мстиславльских Пустынскому и Онуфриевскому мстиславльским монастырям[450]; в 1532 году 18 сентября, по просьбе православных бурмистров и райцев г. Вильны, разрешает построить церковь на Юрьевой Россе и т. д.[451]

Ограничиваемся этими фактами как доказательством того, что при Сигизмунде в Литве происходило неслыханное дело: не только давалось королевское разрешение на постройку церквей и даже монастырей, но, что особенно удивительно, король сам явился фундатором святынь «схизматиков» и заботливым охранителем их интересов.

Но этого мало. Сигизмунд много содействовал укреплению юридической устойчивости православной церкви и охранению ее правовых интересов.

Так, 19 января 1516 года король назначает третейских судей для разбора давнего дела митрополита с кн. Софьей Гольшанской и Бартошевичем, причем судьи избраны митрополитом, и приговор их должен считаться окончательным[452]. Другое судебное дело митрополита Иосифа с виленской капитулой за владение Ганевичами велось замечательно беспристрастно и решено 18 января 1517 года к обоюдному удовольствию обеих сторон – митрополиту присуждено пользоваться частью людей и дани, пущами же и ловами капитуле[453].

Но еще замечательнее отношение короля к обидам церкви. В 1516 году полоцкий епископ Иосиф, впоследствии митрополит, вместе с духовенством своей епархии, прислал к королю священника с жалобою на витебского воеводу Януша Костевича. Обиды, чинимые воеводой, состояли в удержании им различных хозяйственных сборов с им. Лемниц и Любашкова, изданных Успенской церкви предками короля, в поборах и утеснениях, вроде содержания, напр., церковными людьми замковой стражи. 24 июля король дал укорительную грамоту на имя воеводы: «Мы господар… старины не маем рушить, а церквам Божии и овшем не надобе кривды чинити и старого наданья рушити…»[454] Принцип, достойный всякого уважения и подражания! Одновременно, вероятно, в возмещение убытков епископа Иосифа, король жалует ему три службы людей, пустовщину и т. п.[455], а владимирскому епископу Пафнутию подтверждает право владения церковными именьями и запись Свидригайло в пользу владимирской Пречистенской церкви на различного рода «десятины и теж суды и вины и роспусты и поеміцины и смирщины» и все доходы[456].

Важен также привилей киевскому Печерскому монастырю, данный 4 июля 1522 года по просьбе архимандрита Игнатия и братии. Ввиду татарских разорений монастырь страшно обеднел; король, «абы хвала Божия в той церкви Божой ширила и множила, а нам бы большее богомолье было», дает следующие льготы монастырю: право устроить общину, независимую от воеводы и панов: по смерти архимандрита монастырь будут держать монахи, а не воевода, как было прежде; избранный монахами, князьями, панами и земянами утверждается королем в звании архимандрита; воеводы могут ездить в монастырь 1–2 раза в год, а не по нескольку, как прежде; монастырь освобождается от «стаций» под послов и гонцов; корчем около монастыря ставить нельзя; военный налог с имений – десять вооруженных конных ратников[457]. Этот привилей, много зависевший от Константина Ивановича, друга и покровителя архимандрита Игнатия, замечателен тем, что король вводил новшества в пользу монастыря и в ущерб воеводы и других урядников киевских.

В октябре того же года, по жалобе нареченного митрополита Иосифа, Сигизмунд дает указ Минской магдебургии – не требовать с монастырских и церковных людей серебщизны и городских повинностей, как в прошлом году. Этого исстари не было, и чинится кривда церквам. Замечательно заключение грамоты: если серебщизна будет наложена на всю землю, тогда король сообщит об этом митрополиту, и духовенство само произведет сбор податей[458]. В 1530 году 6 июля последовал тождественный указ короля Виленской магдебургии, подтвержденный двумя указами 1536 года, а в 1533 году 26 сентября – окружная грамота о невмешательстве светских лиц в церковные дела и духовный суд[459].

Такое отношение короля к делам духовной администрации настолько усилило власть митрополита, что последний часто решал дела светского характера и вмешивался в делопроизводство светских судов, особенно городских. Подобное явление вызвало протесты, и король запретил митрополиту незаконное вмешательство в светские дела[460].

Даже право патронатства, столь враждебно встречаемое высшим православным духовенством, при Сигизмунде попадало в замечательно хорошие руки. За исключением предоставления права подаванья Котранской церкви католику Юрию Николаевичу Радивилу 30 мая 1520 года[461], остальные привилегии этого рода давались выдающимся ревнителям православия. Лаврашевский монастырь предоставлен благочестивому Феодору Хребтовичу, право поданья церкви Св. Василия во Владимире-Волынском по согласию епископа Ионы дается кн. Василию Михайловичу Сангушке, так как церковь эта «опала»; 27 октября 1526 года король отдал в доживотное держанье Ивану Андр. Солтану, подскарбию дворному, монастырь Рождества Богородицы в Троках, а Иван Андреевич был одним из самых щедрых церковных благотворителей, какие когда-либо были в Литве, если считать не родами, а отдельными лицами и пропорционально богатству. Такой же характер носило и наданье Пересопницкого монастыря Феод. Мих. Чарторыйскому, для фамилии которого этот монастырь сделался как бы родовым[462].

Если личная инициатива заставила Сигизмунда так благосклонно относиться к православной церкви, то такое его настроение поддерживалось, в свою очередь, целым рядом выдающихся по уму и государственной службе панов – ревнителей православия. Начиная с так называемых «писарей»[463] – Федьки Святоши, Ив. Горностая, Коптя, Ивана Богдановича Сапеги, Богуша Боговитиновича, король был везде окружен православными: посольства велись Сапегами, и преимущественно Иваном Богдановичем; личными финансами короля заведовал Ив. Андр. Солтан, государственными финансами – Богуш Боговитинович; на трех воеводствах сидели православные[464], главнейшие староства заняты были также православными[465]; вся Волынь ведалась ими же, военная сила Литвы ведалась главою православных панов, Константином Ивановичем Острожским.

Пользуясь веротерпимостью короля, эти паны много поработали в пользу православия. Особенно же выдается среди них Константин Иванович Острожский, который в конце жизни особенно предался служению православной церкви. Целый ряд наданий, ходатайств в пользу церквей и монастырей, труды в пользу внутреннего порядка жизни церковной и внешнего юридического положения ее сосредоточивают в личности Острожского, как в фокусе, все интересы того времени, все симпатичные стороны тогдашнего православного общества и его членов. Чтобы наши положения не были голословными, обратимся к фактам и прежде всего проследим его личные наданья церквам и потом – ходатайства перед королем в пользу церкви вообще.

5 марта 1520 года Константин Иванович с женой своей Татьяной и сыном Ильей делает большие наданья и подтверждает прежние записи в пользу соборной Успенской замковой церкви в Турове. Неизвестно, чем и какими побуждениями вызвана эта запись, замечательная количеством данного церкви. Кроме нескольких мещан в Турове со всем их имуществом и угодьями, церковь получает в полную собственность три села: Ольгомле[466], Симоничи и Радловичи, 14 озер в разных местах тогдашнего Туровского повета, 24 ведра ежегодной медовой дани и 2 бортных дерева. Запись делается в пользу «владычества туровского» и Успенского собора, по примеру кн. Ярослава Владимировича, Ивана Святославича (?) и прочих русских князей, на поминовение предков Константина Ивановича Острожского, его самого с семьей и будущих поколений его рода и передается в ведение современного епископа Арсения, а затем его преемников[467].

Вероятно, кроме поминовения родителей, Константин Иванович преследовал здесь другую цель – усиление епископских кафедр посредством фундушей соборным церквам, как это можно видеть из забот его о Пречистенском соборе в Вильне и Борисоглебском в Новгородке.

В том же году мы видим Константина Ивановича в Дерманском монастыре, которому он записывает на поминовение весьма много ценных вещей из церковной утвари[468]. Возможно, что в этой записи соединены были разновременные наданья и записаны в одно место в Евангелии. Дары Константина Ивановича Дерманскому монастырю поражают обилием и ценностью; были даны: 1) потир серебряный, вызолоченный, с драгоценными камнями; к нему серебряный вызолоченный дискос, звездица и лжица; 2) серебряный, вызолоченный воздвизальный крест с частицами мощей; 3) Евангелие, с серебряно-золочеными крышками изящной работы, литыми серебряными изображениями евангелистов и распятием, осыпанным драгоценными камнями; 4) серебряная вызолоченная панагия; 5) три серебряных вызолоченных и два золотых венца; 6) шесть завес: бархатная, атласная и четыре тафтяные; 7) две ризы (белая бархатная, шитая золотом и такая же красная), два воздуха, епитрахиль и 8) десять миней месячных, из которых восемь писаны на пергаменте.

Все эти предметы жертвуются на церковь, с условием поминовения рода Острожских, причем был дан и синодик для ежедневного, кроме праздников, поминовения[469].

Дерманский монастырь. Рисунок XIX в.

К тому же времени, т. е. к 1521 году, относится и фундуш Константина Ивановича Острожского Смолевичской церкви (Минской губернии, Борисовского уезда)[470]. Вновь построив в Смолевичах Никольскую церковь, Константин Иванович обеспечивает дальнейшее существование храма и клира фундушом из трех уволок земли, двух моргов огорода, пяти сенокосов, огорода для «варива», церковного дома и права свободного пользования смолевичской мельницей «без мерки, завше».

По-видимому, Константин Иванович построил церковь по просьбе своих крестьян, почему и завещает им поминать его после смерти в молитвах, слушаться священников, помогать им и посещать церковь. Но, что особенно замечательно, Константин Иванович заповедует: «Которые то отцове священники мають люди научати и до хвалы Божой намовяти, абы пана Бога знали и ему яко пану и Створцы своему служили». Подобный завет, – единственный известный нам за этот период, достаточно говорит в пользу нравственной высоты завещателя.

Самое крупное из всех наданий литовским церквам во все времена[471] было сделано Константином Ивановичем в период 1521–1522 годов 22 июня или 4 июля виленскому Пречистенскому собору[472]. Судя по заявлению Ильи Константиновича в 1531 году, его отец, будучи в московском плену, дал обет записать, в случае избавления, митрополиту и виленскому Пречистенскому собору «родовое» (?) именье Здетелы (Дятлово), но впоследствии решил заменить это именье другими.

Константин Иванович с женою Татьяною и сыном Ильею записывают собору и митрополиту два громадных имения: Шешолы с Кроштами и Свираны, со всеми данями, угодьями, боярами и т. д.[473] См. «Перечневую опись» Будиловича. Доходы предназначаются на содержание четырех священников и двух диаконов при двух новых престолах, которые будут пристроены Константином Ивановичем в Пречистенском соборе между первыми его колоннами. Обязанности священников будут состоять в ежедневном совершении литургии на обоих престолах; на проскомидии они должны прочитывать большой помянник Острожских, в остальных случаях – малый. В пятницу вечером и в субботу утром должно быть совершаемо обычное заупокойное служение. Кроме того, митрополит должен смотреть, чтобы помянники были прочитываемы ежедневно и на великом престоле собора. После смерти каждого члена рода Острожских он должен быть внесен в помянник без нового вклада, что наблюдает митрополит, равно как и выполнение всей этой записи. В случае нарушения условий и невыполнения воли завещателя Острожские или их потомки имеют право взять обратно эти имения…

Довольно обременительные для клира условия объясняются тем, что фундуш представлял столь богатое состояние, что Константин Иванович счел нужным торжественно обставить дачу грамоты: под нею подписалась вся литовская рада, и немедленно был выхлопотан подтвердительный привилей Сигизмунда I. Насколько богаты были эти именья, показывает суд униатских пречистенских соборян с захватившими эти именья базилианами в 1775 году. Имение Крошты, которое в грамоте Острожского названо только фольварком Шешол, оценено соборянами minimum в 100 000 злотых, т. е. в 16 тыс. рублей[474].

Этим фундушем и кончаются наши известия о наданьях Константина Ивановича Острожского православным церквам из своих личных имений. Без сомнения, им было сделано много других наданий, о чем свидетельствует предание, но известия о них не сохранились в письменных актах[475]. Из позднейших наданий нам известен фундуш Порудоминской церкви. 23 октября 1528 года Константин Иванович, по званию воеводы троцкого, дает предписание своему рудницкому наместнику Богдану Долматовичу выделить «до воли господарское» священнику Порудоминской церкви Куровское поле и Пупревский сенокос, о которых бил челом местный священник, отец Алексей. Воля господарская, очевидно, вскоре последовала, ибо порудоминский причт владел этими землями еще в 1744 году[476]. К этому же приблизительно времени относятся два факта забот о церкви Константина Ивановича. Один – письмо боярину Ивану, наместнику туровскому, об охранении священника Сторожевецкой церкви «от кривд и переказов», какие чинил церковным угодьям «земянин наш», Тишко Чемурадский, переставивший «копец» на границах своей земли с церковною[477]; второй факт, сведение о котором мы заимствуем из судебного дела 1539 года, касается Жидичинского монастыря. Архимандрит его жаловался Константину Ивановичу, патрону монастыря, что кн. Корецкая завладела церковным имением Рудлевским. Но, ввиду того что Корецкая была опекуншей своих малолетних сыновей, Константин Иванович, не желая обижать вдову и не имея твердых оснований для окончательного решения, постановил, чтобы Корецкая и монастырь пополам пользовались указанным именьем до совершеннолетия малолетних князей, причем княгиня со своей половины должна была вносить монастырю десятину[478].

От личных фундушей церквам обратимся к ходатайствам Константина Ивановича Острожского за православное дело перед королем. Пользуясь расположением Сигизмунда, Острожский все более и более выпрашивал у него милостей православной церкви; к этому побуждали Константина Ивановича, помимо его личной инициативы, и сами православные, высшие и низшие, видевшие в нем своего постоянного заступника и успешного ходатая и потому обращавшиеся к нему в тех случаях, когда дело было весьма важно и требовало именно православной охраны. 7 мая 1518 года Константин Иванович выхлопотал королевское подтверждение своему другу, м. Иосифу Солтану, на купленное последним у кн. Вас. Ив. Соломерецкого имение Прилепы[479]. Факт, хотя и мелочный, показывает, что Константин Иванович любил и уважал митрополита, который в свою очередь платил ему тем же.

В средине 1521 года митрополит Иосиф, уже глубокий старик, сильно заболел. Предвидя, что после его смерти по обычаю того времени король пошлет своих дворян переписать его имущество, имение и доходы, а они допустят обычные хищения, Иосиф просил Н.Н. Радивила и Константина Ивановича Острожского ходатайствовать пред королем от его имени о назначении последнего душеприказчиком митрополита и оберегателем его имений. Король исполнил предсмертную просьбу митрополита и 26 сентября дал привилей Константину Ивановичу на охрану митрополичьих имений, частного имущества Иосифа Солтана, сбор доходов и куниц и сохранения всего этого до нового указа короля для передачи следующему митрополиту[480]. Этот привилей показывает, какое влияние Константин Иванович имел на церковные дела и как доверяли ему православные, если допускали подобное вмешательство в доходы митрополии светского пана.

Очевидно, что Острожский оказался хорошим душеприказчиком, так как и преемник Иосифа Солтана, м. Иосиф III, 12 декабря 1528 года выпросил у короля аналогичный же привилей о назначении Константина Ивановича своим душеприказчиком и заведующим митрополичьими именьями[481].

Та же дружба, которая связывала Константина Ивановича с митр. Иосифом Солтаном и Иосифом III, связывала гетмана и с другими православными епископами. Так, 9 февраля 1522 года, по ходатайству Константина Ивановича, была удовлетворена просьба еп. Туровского и Пинского Ионы о подтверждении привилея Александра, по которому все церкви этой епархии были поданья святительского, какое право очень часто нарушал кн. Феод. Ив. Ярославич-Пинский. Вместе с тем церковные люди Туровского епископства освобождались, как то было издавна, от подводной повинности и платежа торговых пошлин и земских сборов, какие платили жители Пинска[482]. 16 октября того же года Острожский хлопотал по делу нареченного митр. Иосифа с Я.Я. Заберезинским[483]; а в следующем году, также, очевидно, по просьбе Константина Ивановича, король подтвердил тому же новоизбранному митрополиту Иосифу его частные покупки земель, сделанные в бытность его епископом Полоцким[484]. 8 сентября 1526 года король предоставил епископу Владимирскому и Брестскому Пафнутию право занять луцкую кафедру по смерти старика епископа Кирилла, опять по просьбе и ходатайству Константина Ивановича Острожского, соединившегося для этого с Юрием Ник. Радивиллом[485]. Когда же Пафнутий умер в сане епископа Луцкого, его место занял Макарий, еп. Туровский, впоследствии митрополит, также не без влияния Константина Ивановича, подпись которого стоит на жалованной королевской грамоте[486].

Макарий – митрополит Киевский. Икона

Ходатайствовал Константин Иванович и по другим делам в пользу церкви. В 1523 году по его просьбе было разрешено возобновить Межигорский и Михайловский Златоверхий монастыри в Киеве. В этом случае Константин Иванович пользовался содействием другого видного деятеля на пользу православия, Богуша. Боговитиновича[487]. Оба монастыря освобождались от управы митрополичьей и воеводской, что, конечно, отдавало их во власть короля, но лучше было иметь хоть такие монастыри, чем оставлять их в развалинах.

В 1522 и 1524 годах, когда король был в Львове, Константин Иванович просил его освободить местный Онуфриев монастырь от арендной платы за сад, что было исполнено, и плата, в количестве 24 грошей ежегодно, снята с монастыря[488]. Если количественная ценность этого ходатайства и не так важна, зато она освещает темные выражения жителей Львова в их просьбе к митрополиту (1539 г.) – посвятить Макария Тучанского в епископы. Упоминая о своих трудах в деле учреждения у себя кафедры, посылках к королю и митрополитам, они говорят: «И до Солтана и до отца. Иосифа там езд., прац и накладов много есмо чиневали… коне вашей милости, князь Костянтин, с князи и паны, и с нашими предки, и мы тым того были не довели». И эти ходатаи, говорится далее, дали Тучанского, оказавшегося очень радетельным в пользу православия[489]. Эта грамота свидетельствует, что Константин Иванович хлопотал от учреждении епископии в Галиции, но не успел в этом, вероятно, потому, что, с одной стороны, галицкие митрополичьи наместники, как увидим ниже, не особенно дружно жили с митрополитами; с другой – потому, что Галиция была польской областью, а Константин Иванович был сановник литовский, почему голос его не мог иметь той силы, как в Литве. Все-таки не без влияния Константина Ивановича 1 сентября 1522 года король назначил галицким наместником Гдашицкого, который впоследствии дружно работал с митрополитом в пользу православия[490].

В то же время, т. е. 3 октября 1524 года, в Львове последовала по просьбе Острожского грамота, предоставляющая Андрею Дягилевичу три киевские церкви; это наданье произошло вследствие того, что князь пинский Феод. Ив. Ярославич умер, не заплатив долга Дягилевичу; долг же пришлось платить королю, который и дает Дягилевичу три церкви, с обязательством сделаться священником[491]. Что побудило Константина Ивановича просить за Дягилевича и совершить, в сущности, нехороший поступок содействия гибельной впоследствии продаже церковных должностей, судить не можем.

В ином свете представляются два других ходатайства Константина Ивановича пред королем, тоже о даче духовных должностей. 20 марта 1524 года, по просьбе Константина Ивановича и митрополита Иосифа, последовал королевский привилей архимандриту Лаврашевского монастыря Алексию на виленскую Троицкую архимандрию. Просьба обусловливалась тем, что троицкий архимандрит Тихон, «есть вельми немоцон», благодаря чему, по всей вероятности, дела монастыря приходили в упадок[492]. В следующем году Константин Иванович вместе с братией Печерского монастыря письменно жаловался королю, что арх. Антоний совершенно расстроил монастырь в имущественном и нравственном отношениях, что иноческое житие падает и т. д. Вместе с тем просил о назначении архимандритом Печерского монастыря Игнатия. Король исполнил просьбу 17 июня 1525 года[493], но, как увидим ниже, Антоний нашел покровителей и возвратил себе эту архимандрию.

Печерский монастырь. Художник А. ван Вестерфельд

Перечисление всех этих фактов показывает нам, какую видную роль в западнорусской церковной жизни играл Константин Иванович, особенно со времени оршанской победы. Все важнейшие перемены в церкви связывались с его именем, все милости к православным, по заявлению самого короля, делались ради Константина Ивановича. Личное благочестие его выразилось в крупных наданьях церквам, в охране их прав, в помощи иерархам, в охране их имуществ, монастырей и т. д. Если в Литве положение православных в этот период, как мы говорили, можно назвать золотым веком, то только благодаря Константину Ивановичу и его тесной дружбе и единению с даровитым Иосифом Солтаном, Иосифом III и современными епископами.

Улучшение внешнеюридического положения церкви, ряд доблестных иерархов и панов – охранителей и ревнителей церкви, понятно, благотворно подействовали на повышение внутренней жизни православных. Замечательный подъем благочестия, какой мы наблюдаем в этот период, по обычаю того времени, выразился в многочисленных наданьях церквам и монастырям. Ни в какой другой период жизни православной церкви в Литве мы не встречаем стольких наданий, как в период 1514–1530 годов[494]. Не перечисляя всех наданий и фундушей, сделанных в этот период, остановимся только на выдающихся, характерных.

Кроме наданий со стороны богатых князей Мстиславского и Пинского[495], сравнительно бедные дворяне жертвуют почти все свое состояние на церковь. 20 апреля 1517 года Агафия Песочинская, «каштелянка» (?) Волынской земли, передала митрополиту Иосифу Солтану и Паисию, архимандриту Жидичинскому, 100 коп грошей и 5 сел: Торокани, Чыкин, Лосинцы, Телковичи и Репицу с просьбой построить на эти средства монастырь[496]. Иван Полозович, кроме обычного фундуша киевскому Пустынскому монастырю в 1517 году, записывает 15 декабря 1518 года киевскому Софийскому собору долг свой умершему брату на земле Загальцы, на вечное поминовение[497]. Записывали «спольне», во избежание столкновений, при совместном владении[498], записывали отдельные книги[499]; иногда даже специально производили покупку имения для фундуша церкви. Так, 7 июля 1523 года, король подтвердил устное наданье Богуслава Цилькевича, подскарбия земского, виленской Никольской Перенесенской церкви фольварка, купленного Пилькевичем у князя Вас. Ив. Соломерецкого[500]. В 1523 году воевода витебский Иван Богданович Сапега вырыл пруд, устроил мельницу и отдал все Св. – Михайловской церкви[501]. В 1527, 1528 и 1532 годах последовали наданья кн. Полубенского, Барщевича и кн. Лахтыновича мстиславскому Пустынскому монастырю[502]. Предстояла война, опять записывали фундуш церкви, руководясь такою мыслию: «Едучи на господарскую службу, помыслил есми о своем животе: нешто станется надо мною Божья воля, пригодиться смерть…»[503] Даже древние записи приводились в исполнение: 29 сентября 1524 года домовый священник Острожского Тихон заявил королю, что он выкупил и возвратил кобринской Пречистенской церкви людей, незаконно проданных его предком около ста лет тому назад[504].

Но лучше всего свидетельствуют о поднятии внутреннего уровня жизни православного общества в данный период духовные завещания. Для примера мы приведем три завещания: иерея, рядового земянина и пана дигнитаря.

Завещание Матфея, священника Юрьевской виленской церкви, составленное 9 мая 1522 года, поражает глубокою религиозностью. Несмотря на то что у о. Матфея были бедные родственники, он распределил почти все свое имущество церквам. Большая часть назначена на сорокоусты и поминовения, часть наличных денег записана митрополиту и различным священникам: одежды предназначаются родственникам и бедным сослуживцам. Завещание не только рисует нам симпатичную, христиански смиренную, личность иерея небогатой Юрьевской церкви, но и то, как жили священники того времени. Нужно сознаться, что о. Матфей, священник небогатого прихода, был сравнительно очень состоятелен; он имел, между прочим, 114 червонцев, 31 копу грошей, около 12 фунтов серебра, 7 шуб, 7 ряс, 18 книг и т. д.[505] Очевидно, усердие прихожан было значительно, благочестие проявлялось не на языке только, как впоследствии. А что это так, подтверждают два других завещания.

14 июля 1524 года рядовой кобринский земянин Давид Поповский завещает похоронить его в родовом имении Поповичах, отдать Печерскому монастырю кадку меда, обещанную его родителями, построить и обеспечить церковь в Поповичах н не покидать земянской службы[506]. Замечательно соединение искреннего благочестия с твердым сознанием гражданского долга.

Но особенно хорошо рисует религиозный мир современного общества завещание великого радетеля о православии, Богуша Боговитиновича, родственника и друга Константина Ивановича Острожского, написанное 12 ноября 1529 года. После обычного начала – о скоротечности всего земного, поручения души Богу, назначения опекунов, Боговитинович писал: «Естли Бог милый душу мою с: телом разделить, они (душеприказчики) мають тело мое грешное послати до Киева, до монастыря святое пречистое Печерское, и там его положити, и провод вчинити, и сорокоуст кодовый и впис вечный вдати, как есть обычай и встава церковная, а потом по всим церквам соборным Великого князства Литовского сорокоусты годовые и вботим на елмужну (милостыню) давати; мало бы было тых пенезей, ино збожъе продавати…» Отдельно завещается Троцкому монастырю 200 копу грошей и окованный золотом образ Николая – в Витулин. Завещается отпустить на волю безусловно всю челядь; монастырь Бориса и Глеба в Гродне поручается милостивому вниманию Сигизмунда I, которому за его благодеяния Боговитинович завещает 30 корабленников и 5000 коп грошей[507].

Та же благочестивая настроенность современного литовско-русского общества, выражавшаяся в фундушах и завещаниях, проникала и в монастыри, приводила их в дружественную взаимную связь, влияла и на высшую иерархию. В 1508 году Печерский монастырь мирно покончил длинный период раздоров с Пустынским монастырем уступкою ему спорной кононовской земли[508], игумен последнего Сергий в 1517 году подтверждает заключенный им со слуцким архимандритом Иосифом договор о взаимном поминовении братьи одного монастыря в другом[509]. В 1526 году мы наблюдаем особенно приятный для православных факт примирения митрополита Иосифа с наместником Галицкой митрополии Исаакием Гдашицким, назначенным на это место не митрополитом, а Сигизмундом I по соглашению с львовским латинским бискупом. Кажется, православные митрополиты не признали его и подвергли анафеме, отчего появился пагубный раскол. Так, по крайней мере, можно судить на основании окружной грамоты Иосифа III от 9 февраля 1526 года: «…благословили есмо его, и раздрешили (sic) есмо его, Богом простили есмо его, и гнев, наш отпустили есмо ему и дали есмо ему моц быть наместником галицкой митрополии»[510]. Только при такой перемене могло быть ослаблено влияние латинского архиепископа и православные могли достичь своей заветной цели – восстановления галицкой кафедры.

Мы привели ряд фактов, свидетельствующих о светлых сторонах церковной жизни того времени. Но если действительный уровень жизни стоял сравнительно высоко, то были факты и противоположного рода, неизбежно сопутствующие всякому течению жизни.

4 августа 1520 года король издал такого рода грамоту: писарь королевский Михаил Васильевич Копоть заявил, что, справляя посольство в Крым, он издержал, сверх данных ему 100 коп гр., много своих личных денег, а возвращаясь обратно, принужден был кормить на свой счет 60 человек татарского посольства, поэтому Копот просил, чтобы король в вознаграждение за убытки дал его отцу, Василию Евлашковичу, Луцкую или Владимирскую епископию, которая откроется раньше. Король согласился и дал привилей согласно просьбе[511]. Факт действительно некрасивый, но не настолько, как его представляет митр. Макарий[512], замечая, что «тут попраны были и права всей православной церкви, которой навязывался для епископского служения человек, может быть, вовсе не способный и вовсе к тому не подготовленный, и утвердившееся обычаем право местных православных участвовать в избрании своих епископов». Но, может быть, Евлашкович был способным и подготовленным человеком; участие «местных православных» в избрании епископа – фикция; весьма возможно, что при даче этой грамоты был Константин Иванович Острожский, находившийся в Торуни в конце июня[513], а это лучшая, думаем, порука в том, что данной грамотой не были попраны «права всей православной церкви…».

Нужно заметить, что некоторые высшие духовные того времени мало обращали внимания на церковные уставы; смотрели на свои должности как на доходную статью и всеми силами старались сохpaнить за собой свои места, сутяжничали, оговаривали перед королем друг друга и т. д., так что дело Евлашковичей – не из особенно мрачных.

Лучшей иллюстрацией к жизни высшего духовенства служит история Печерской архимандрии в 1524–1540 годах.

23 апреля 1524 года печерским архимандритом был назначен Антоний, выпросивший у короля это место и тем устранивший деятельного архимандрита Игнатия[514]. Но сам он оказался дурным правителем, совершенно расстроил монастырь и общинное житие «до конца сказил». Это возбудило жалобы монахов и Константина Ивановича Острожского; король, «абы Божая хвала (чого Боже уховай!)» не уменьшалась, 17 июля 1525 года вновь предоставил монастырь Игнатию со строгим наказом «рядне ся справовати», под угрозою лишения даже сана[515]. Но, очевидно, Антоний имел заступников и успел оправдаться перед королем. И вот 13 сентября 1525 года король посылает овруцкому наместнику Халецкому приказ – предоставить Антонию, потерявшему Печерскую архимандрию «без причины» и по наговорам, Овруцкий монастырь – впредь до приезда короля в Литву и подробного разбора дела Игнатия с Антонием. Но в Овруцком монастыре был свой игумен, Герман; Антоний не задумался оклеветать его пред королем, якобы Герман «нерядне ся справует», и сослался на дворянина Глеца. Последний подтвердил показания Антония, и место для последнего освободилось[516]. Но Антоний не воспользовался плодами своей интриги, ибо 2 марта 1526 года грамотою из Торуни он был вновь назначен в Киево-Печерский монастырь[517]. Два года пришлось ждать Антонию приезда короля в Литву, и целый год после этого – разбора его дела. Антоний в это время успел заручиться сильными покровителями. Когда приехал король, то о разборе дела уже не было речи, и формальное «пожизненное» назначение Антония на Печерскую архимандрию произошло, по словам привилея 20 июля 1528 года, по челобитью виленского воеводы Гаштольда и киевского – Немировича, обычного в случае судебного разбора: «Смотрели, есмо того дела…» нет, равно какого-либо иного намека на «разбор»[518]. Но Антоний и на этом не успокоился – через месяц по назначении он уже поссорился с киевскими панами, и начал с ними судиться из-за печерских имений[519].

Развалины Васильевской церкви в Овруче в начале XX в

Не менее характерный тип представляет один из преемников Антония Софроний, относящийся, впрочем, уже не к нашему периоду, но выросший на его почве 25 января 1540 года король потребовал Софрония на суд к митрополиту Макарию. «Прежде, – говорится в королевском позыве, – клирошан бывало в церкви по нескольку десятков, теперь по одному старику стоит на клиросе. Ты разогнал там всех священников, клирошан, заступников, слуг и монастырских людей… все доходы отсылаешь на Волынь – детям и приятелям». Упрекая Софрония в жестокости и корыстолюбии, король приказывает немедленно явиться на суд под угрозой лишения архимандрии[520].

Что же касается еще одной черты тогдашней церковной жизни – патроната и вмешательства светских в дела церкви, то оно казалось злом только для иерархов того времени, желавших сосредоточить в своих руках побольше прав и власти. Роль православных братств в последующей церковной жизни Литвы заставляет нас несколько иначе смотреть на это участие светских в делах церкви.

Понятно, мы не можем одобрить укоренившегося издревле обычая награждать церквами и монастырями, что делали патроны[521], и одобрить ходатайства митрополитов об освобождении церковных людей от подсудности городской ратуше[522], но совершенно иначе мы смотрим на постоянное и упорное желание высшей иерархии устранить участие мирян в делах церкви. Последней цели покровительствовали короли. Но почему? Потому что епископы, сосредоточившие в своих руках патронат по епархии, представляли для короля не только более обильный и верный источник доходов, но и потому, что на них легче было воздействовать в случае нужды, чем на массу. Вот почему в то время, когда церкви патронатства епископов и королей приняли унию к 1600 году, вылазская шляхта строила вновь православный храм в 1681 году[523]. Поэтому-то мы не можем смотреть на патронатство как на зло; наоборот, считаем печальным явлением такие факты, как получение епископом Туровским Ионой в 1522 году подтверждения права патронатства над всей его епархией с устранением таких деятелей православия, как князья Пинские[524], как устранение минских земян от участия в делах церкви[525] и т. д., начиная с грамот митрополитам 1499 года и собора 1509 года до конца XVI века. Наше воззрение имеет подтверждение в деятельности самих же епископов, соглашавшихся на учреждение патронатства вновь, когда церковь приходила в упадок[526], т. е. когда являлась нужда в материальной помощи.

Паны, со своей стороны, понятно, всеми силами удерживали за собою право патронатства, что вело иногда к печальным недоразумениям и столкновениям. Так, в 1526 году митр. Иосиф по какой-то жалобе Константина Ивановича Острожского послал своих слуг в Супрасльский монастырь с «позовом» игумену явиться на суд и с запрещением служения. Неизвестно, в чем состояла вина игумена. Патрон монастыря, Александр Иванович Ходкевич, вступился пред королем за свой монастырь и указывал, что по привилеям Иосифа Солтана нужно сначала обослать его, Ходкевича, что монастырь не подсуден митрополиту в светских делах и т. д. Результатам была укорительная грамота Сигизмунда Иосифу III с повелением впредь держаться в законных границах[527]. Понятно, что подобные столкновения мирян с духовенством на почве патроната едва ли сплачивали и теснее соединяли православных Литвы…

Александр Иванович Ходкевич. Неизвестный художник

Для полноты изображения положения православной церкви в Литве мы должны коснуться и вопроса о том, в каком отношении к православию стояло латинство. Но данных для суждения об этом предмете мы имеем очень мало.

В Галиции католики действительно притесняли православных. В 1521 году по ходатайству Константина Ивановича Острожского последовало облегчение участи православных жителей Львова: им было разрешено приносить присягу в церкви по древнему обычаю, являться правоспособными свидетелями на суде, голос православных должен приниматься во внимание при назначении магистратом священника к свободной церкви, священники могут ходить с дарами и провожать покойника в церковном облачении, а на русской улице – со свечами, пением и звоном. Но подобное облегчение, последовавшее[528] по ходатайству православного литовского гетмана, не понравилось польской шляхте, и на петроковском сейме 17 февраля 1525 года православным было запрещено строить дома не на своей улице, записываться в цехи, заниматься ремеслами, торговать напитками, сукнами и т. д.[529]

Вообще жизнь Галиции складывалась особым образом. Раннее присоединение к Польше, притом в период ее религиозного фанатизма, быстрое окатоличение буйных галицких бояр[530], полное бесправие местного населения, хозяйничанье здесь поляков делают эту область как бы отрезанным ломтем в истории православия…

Что же касается собственно Литовско-Русского государства, то в нем пропаганда латинства не проявлялась особенно заметно. Если и встречаются мнения, что Сизизмунд I был врагом, например, Волыни[531], то это не более как фраза. В Подолье же такие епископы, как Гомрат, не могли пропагандировать латинства уже потому, что, например, имя Гомрата послужило корнем непечатных слов польского языка[532]. Вообще же сначала – войны с Москвою, затем – опасность от протестантства отвлекали внимание короля и латинского духовенства в другую сторону. Эдикты против лютеранских книг и проповедей следовали почти непрерывно. 24 мая 1520 года, 5 февраля 1522 года, 7 марта 1523 года, 22 августа 1523 года, 1525… да и синоды 1520, 1523, 1527 и 1538 годов[533] показывали, как энергично принялось правительство за борьбу против протестантства, тем более что в июне 1526 года, после всяких декретов и уговоров главного деятеля лютеранства, прусского магистра[534], пришлось обратиться к крутым мерам против появившихся в Гданьске еретиков[535].

Понятно, что при подобном положении дел у римско-католического духовенства не было времени и охоты к пропаганде латинства в среде православных. Даже папы осознали это и шли на уступки. Прежде, когда Александр женился на Елене, папы, как мы видели, настоятельно требовали обращения ее в католичество. Теперь же, когда кн. Юрий Семенович Слуцкий женился на католичке Радивил, папа, не имея никакой возможности исполнить его просьбы о воспитании детей в православье, не только не требовал воспитания всех детей в католичестве, на основании постановлений Городельской унии, но предлагал кн. Слуцкому одну дочь крестить в православие, а другую – в католичество[536]. Один только факт из католической церковной жизни того времени мог служить угрозою православным – это многократные хлопоты францисканцев, капитулы короля о канонизации королевича Казимира, виновника запрещения православным строить церкви (1480 г.), но ввиду не так охотного содействия короля и упорного молчания папы факт этот прошел почти незаметным[537].

Если теперь вкратце очертить положение православной церкви в период 1514–1530 годов, то получим следующее.

С внешней стороны церковь наслаждалась миром и ничего не потеряла из своих прав. Отношения Сигизмунда к церкви в Литве не заставляли желать ничего лучшего. Король не только производил потверждения чужих наданий церквам, но и сам давал фундуши, разрешал постройку монастырей и т. д. Уклонения от желательных отношений были, но такие, какие были возможны и в Московской Руси. Католическое духовенство не имело таких рьяных деятелей, как Табор, и относилось к православию безразлично. Во внутренней жизни церкви замечается поднятие благочестия и увеличение наданий. Факты темного характера являются исключениями. Спокойствие внутренней жизни не было смущаемо пропагандой латинства. Вообще этот период церкви в Литве (Галицию исключаем) является лучшим из всех. Причиною этого процветания служил ряд хороших митрополитов, и Константин Иванович Острожский, принимавший участие во всех важнейших переменах в церковной жизни православных и привлекший на нее милости Сигизмунда I. Ему, и отчасти его сотрудникам Иосифу Солтану, Богушу Боговитиновичу и Александру Ив. Ходкевичу, православная церковь обязана всем в области правовой, юридической и очень многим во всех других отношениях.

После обзора церковной деятельности Константина Ивановича Острожского в последний период его жизни, нам остается сказать несколько слов о его последней службы своей родине на поприще гражданском и военном, о его частных делах и, наконец, сообщить последние сведения о Константине Ивановича и его кончине.

Занятие Константином Ивановичем уряда троцкого воеводы, ведавшего самую обширную территорию в Литве, часто вызывало его к административно-хозяйственной деятельности. По большей части Острожскому приходилось разбирать земельные дела, взыскивать деньги в пользу короля, отыскивать свободные королевские земли или свободных людей и «увязывать» (вводить во владенье) получившего королевское наданье. Так, 24 декабря 1522 года Сигизмунд дал подляшскому воеводе, Янушу Костевичу, десять человек в Радуньском повете; Константин Иванович должен был дальше сам выбирать этих людей, «тяглых, не конокормцев и не лейтев», и выписывать их в «увязнем» листе. В 1526 году должен был увязать дворянина Матфея Заморенку в пожалованное ему село Якимовичи Горвольской волости (Минск. г., Речицк. у.). 16 февраля 1524 года Сигизмунд писал Константину Ивановичу Острожскому, что дворянину Ивану Немировичу пожалованы земли и люди в Троцкой волости. «И твоя бы милость казал только людей и земель у повете твоей милости Троцком обыскавши, и в то его казал увязати». Понятно, все эти распоряжения приводились в исполнение не самим Острожским, но его наместниками, все же они отвекали Константина Ивановича от других дел, более важных, и, быть может, своею многочисленностию отнимали много свободного времени у Константина Ивановича, тем более что, помимо приведения в исполнение королевских повелений, Константину Ивановичу самому лично приходилось раздавать земли, «до воли господарское», как гласит подтвердительный привилей Сигизмунда 1523 года на земли и пустоши, данные воеводой троцким земянину Августину Дашкевичу, или привилей 1525 года Бартошу Станиславовичу, а иногда даже получать выговоры за не вполне ясное определение границ Троцкого воеводства[538].

С другой стороны, Константину Ивановичу поручались самые сложные дела, решение которых почему-либо король считал затруднительным. Так, в 1523 году, после заключения перемирия с Москвой[539], было решено приступить к давно назревшему вопросу – определению точной границы между Польшей, Галицией и Подольем – с одной стороны, Литвой и Волынью – с другой. 9 апреля 1523 года королевскою грамотою Константин Иванович Острожский как самый значительный человек в Литве был назначен главным членом литовской разграничительной комиссии для Волыни. Ему было предписано[540] в понедельник, после Св. Троицы, быть на границе, известить всех обиженных и недовольных, добросовестно вместе с польской комиссией разобрать все жалобы, дать по ним решения, восстановить и определить границу сообразно старине. Мы не знаем, какой результат имела эта смешанная комиссия, и привела ли она дело к окончанию; но границы между Литвой и Польшей определялись еще в 1546 году, хотя уже около Бреста[541]. Весьма возможно, чдо приготовления к отражению ожидаемого в 1524 году татарского набега[542] прервали работы комиссии.

Брест. Старинная гравюра

Другим важным поручением короля Константину Ивановичу было назначение его верховным судьей в деле волынских земян со старостою луцким, кн. Ф.М. Чарторыйскнм. Последний насылал слуг на имения земян, грабил и обижал их. Король послал своего дворянина для обуздания Чарторыйского, но тот ничего не мог сделать. Тогда был назначен Константин Иванович Острожский[543], причем его приговор уже не подлежал апелляции. Кажется, решение Константина Ивановича было не в пользу Чарторыйского, жадность которого не имела границ. В том же году Острожскому, как уважаемому представителю православно-русской части Литвы, было дано почетное поручение – быть третейским судьею между цветом тогдашней русской аристократии – кн. Пузыною, А.М. Сангушкою, Одинцеричем и кн. Полубенским[544].

В начале 1526 года Острожский, по повелению короля, произвел раздел спорных доходов Луцкого староства и маршалковства в Волынской земле. Но Чарторыйский лично явился к королю и выпросил для себя доходы, присужденные Константином Ивановичем в пользу маршалка Волынской земли, ни слова не говоря о результатах суда воеводы троцкого. Обиженный маршалок Волынской земли, кн. Андрей Александрович Сангушко, обратился с жалобой к Острожскому, своему зятю, который написал об этом королю, вследствие чего грамотою 27 марта 1527 года Чарторыйскому было запрещено вступаться в доходы маршалка под угрозою 1000 коп штрафа, и король делал старосте не особенно вежливые упреки во лжи и обмане[545].

Но этим не кончились для Константина Ивановича почетные поручения короля. 28 декабря 1527 года король поручил ему решить с волынскими панами принципиальный вопрос по делу А.А. Сангушки со Ставецкими – именно: присягает ли по Волынскому праву тяжущаяся сторона вместе со своими свидетелями, или же присягают одни свидетели? Константину Ивановичу поручается выдать судьям инструкцию, согласную с решением этого вопроса[546]. Около 1528 года Острожский, по званию воеводы троцкого, производил судебное разбирательство по поводу имений Сапегов и т. д.[547]

Вообще в 1520-х годах Литва занимается преимущественно внутренними делами. С соседями столкновений почти не было: даже угрожавший татарский набег 1524 года разрешился в перемирие[548]. С Москвою, после неудачных попыток заключить мир, идут деятельные пересылки, но не лично от Сигизмунда, а от благожелательного к королю папы и эрцгерцога Фердинанда. Папа, приславший в 1525 году Сигизмунду корону и освященный меч, деятельно способствует заключению полного мира Сигизмунда с Василием III[549].

Фердинанд I. Художник Г. Боксбергер

Понятно, что король пользуется отдыхом и, заглаживая опустошения московской войны[550], проводит время преимущественно в устройстве дел строптивой польской шляхты и в подготовке издания Литовского статута.

Константин Иванович, также пользуясь затишьем, исполняет королевские поручения и устраивает свои личные дела. В 1525 году он производит закладку Староконстантинова[551] – факт, весьма важный в деле колонизации опустошенных татарами окраин. В 1526 году он хлопочет пред королем по следующему весьма симпатичному и ярко характеризующему его делу: Спасский кобринский архимандрит Иосиф, с ведения митрополита, добровольно, без всякого принуждения, «нижли убачивши ласку и добродейство ку собе его милости князя воеводину», записал сыну Константина Ивановича, Илье, все свое имущество и эту запись под печатью митрополита Иосифа, князей и панов, прислал к Константину Ивановичу с просьбою выхлопотать у короля подтверждение, которое и дано 8 сентября 1526 г.[552] Этот факт, где Илья является только подставным лицом, это единодушное согласие на подпись митрополита, князей и панов, самое желание архимандрита чем-нибудь сделать приятное Константину Ивановичу, является лучшей для него наградой, а для нас – лучшим доказательством плодотворности деятельности Острожского, его популярности и любви к нему православных русских.

Церковь Пресвятой Троицы в Староконстантинове. Современный вид

В начале следующего года Константину Ивановичу пришлось в последний раз послужить своей родине против татар. По наговорам турок зимою 1526 года татары вторглись в Волынь и Галицию. В Литве, хотя мир был возобновлен в 1525 году[553], их ждали, но за отсутствием короля не могли предпринять решительных мер. Татары прошли вплоть до Пинска и Белза, не задерживаемые переправами. Константин Иванович при первых известиях о набеге наскоро собрал войска и поспешил навстречу. Поражение им татар под Пинском принудило последних к поспешному отступлению. Гетман преследовал их по пятам; в январе 1527 года подоспели к нему на помощь отряды Ю.И. Радивила, А.М. Гаштод, многие князья и паны: Константин Иванович принял главное начальство и перерезал путь татарам на р. Гольшанке между Каневом и Киевом, но так, что татары, не подозревая впереди себя врагов, расположились на отдых. Тогда с литовской стороны было сделано неожиданное и быстрое нападение, не допустившее татар к лошадям. После некоторого сопротивления часть их прорвалась и убежала, остальные же пали на поле битвы, и только 700 человек взяты в плен; победители освободили около 40 тысяч русских пленников и захватили весьма много награбленного имущества. Прорвавшиеся татары были поражены еще дважды Юрием, Сем. Слуцким и Е. Дашкевичем. В числе убитых на реке Гольшанке были и турки во главе с перекопским пашой Ибрагимом[554]. Эта удачная битва (удачная по отсутствию поляков и от этого путаницы и многоначалия) радостно была приветствована всем государством, а виновник победы, если верить известиям, был вторично почтен триумфом, и притом не в столице Литвы, а в Кракове. Победа на Гольшанке была так важна, что после нее татары обращаются в Литву за помощью в междоусобной борьбе, чего не было со времени Витовта[555].

Чем отблагодарил король Константина Ивановича Острожского за победу, кроме триумфального въезда, неизвестно[556], если не считать дозволения назначить, по челобитью Константина Ивановича, новые сроки для торгов в именьях соседей, так как прежние совпадали с торгами у Константина Ивановича[557], освобождения подданных Острожского от платы соляного мыта в Кремонце и удовлетворения его просьбы о предоставлении племяннику О.А. Сангушке трети имений умершего Ивана Хребтовича[558]. Сигизмунду трудно было дать какую-либо новую награду Острожскому, получившему все награды того времени и достаточно богатому для новых наданий.

В середине 1528 года мы видим Константина Ивановича на виленском сейме[559], где он участвует в выработке знаменитой в истории военного дела в Литве «уставы» 1528–1529 годов, о которой мы уже говорили[560]. Вероятно, на этом же сейме Константин Иванович участвовал в решении дела между Сангушками и Боной относительно Грушева и Черевачиц. Начало следующего года Константин Иванович также провел в Вильне, когда получил подтверждение на купленное им с. Романов и милостивый королевский привилей на постройку замка в Черлехове, основание города с наданьем Магдебургского права и т. д.[561] 29 июня 1528 года и 13 февраля 1529 года Константин Иванович, вероятно, выпросил у короля привилей своему троцкому городничему кн. Петру Михайловичу Острожецкому-Головне на построение в Острожце замка, города с магдебургским устройством, и присуждение ему двух частей в им. Дерно и Водерады[562]. К этому же времени относится запись Острожского своей жене, Александре Семеновне, в полную собственность двора Словенска, полученного Константином Ивановичем в 1516 году по родству с князьями Кобринскими и веновой записи ей же на Турове. То и другое наданье были подтверждены королем 23 и 25 декабря 1528 года[563]. 30 января 1529 года Острожский был при награждении именьями сына покойного митрополита Ионы Семена Ивановича, долго томившегося в Москве[564]. Вероятно, что в этот же период Константин Иванович заключил договор с Юрием Николаевичем Радивилом, паном виленским и старостою гродненским, о выдаче за Илью Константиновича его дочери Анны[565], впоследствии в 1539 году расторгнутый ввиду намерений короля выдать за Илью свою побочную дочь, Беату Костелецкую[566].

Последнее дело Константина Ивановича Острожского было направлено на пользу родного русского народа. Пользуясь милостью короля, Острожский выпросил у него освобождение Луцка, ввиду татарского опустошения и пожара, на десять лет от платы господарских податей и на пять лет – от старостинских. Но тогдашний староста луцкий Ф.М. Чарторыйский продолжал вымогать свои налоги, что повело к новой грамоте, данной 18 июля 1529 года по новому ходатайству Острожского и королевы Боны, расположением которой ухитрились воспользоваться жители Луцка, несмотря на свою бедность[567].

Сигизмунд II Август. Художник Л. Кранах Младший

Это были последние известные нам дела Острожского. Нам неизвестно, какое участие принимал он в подготовке и издании Литовского статута, этого официального признания коренного значения русских начал в Литве[568], торжества русских принципов, за которые всегда и всю жизнь доблестно боролся Константин Иванович. Известно только, что он дожил до издания указа[569] о введении с 8 ноября Литовского статута, до избрания и коронования (18 октября) Сигизмунда Августа Великим князем Литовским, чему, по всей вероятности, старый гетман горячо содействовал.

Сравнительно большие года (около 70 лет), а главное – жизнь, полная тревог и беспокойств, раны на войне, томление в жестоком плену свели в могилу доблестного гетмана православно-русской Литвы, «святой и славной памяти» Константина Ивановича Острожского.

Вопрос о времени его смерти решался различно. Прежде, вслед за Стрыйковским, полагали кончину Константина Ивановича Острожского в 1533 году[570], но уже Коялович колеблется[571] и относит кончину к 1532–1533 году. После сравнительно правильного определения года смерти Константина Ивановича Острожского у Стебельского[572], 1530, вновь неправильно обозначается год смерти у Отецкого – 1531 и др.[573], несмотря на изданные уже памятники, не допускающие такого мнения.

В семидесятых годах вопрос о времени кончины Константина Ивановича Острожского возбуждал интерес, и мы имеем три решения: первое дал г. Романовский – «до 1 августа 1531 года»[574]; второе – проф. Голубев[575]; третье – проф. Петров[576]. Но названные ученые не дали ясного и точного ответа как потому, что упустили из виду некоторые печатные акты, так и потому, что не имели под руками некоторых данных из Литовской метрики.

Время кончины К.И. Острожского определяется следующими пятью датами: 1) подписью на уставной грамоте Киевской земле перед введением Статута – 1 сентября 1529 года и завещанием Богуша Боговитиновича 12 ноября 1529 года[577]; 2) королевским привилеем от 23 февраля 1530 года, по жалобе К.И. Острожского о невзимании мыта с подданных его при проезде их через Луцк и Кременец[578]; 3) грамотою князю Полубенскому на разбор дела Радивиллов со Скиндером от 25 сентября 1530 года[579]; 4) грамотою короля Илье Константиновичу Острожскому о возвращении мачехе захваченного в Турове – 5 октября 1530 г.[580] и 5) обозначением времени смерти Константина Ивановича у Стрыйковского и Нарбута[581].

Первая дата является последней официальной подписью Острожского, с одной стороны, с другой – показывает, что к 12 ноября 1529 года он был или болен, или же так слаб, что Боговитинович, зять и друг Константина Ивановича, не только не назначил его своим душеприказчиком и не отписал ему, как другим, никакого подарка, но даже ни словом не упомянул о таком видном деятеле и родственнике. Вторая дата – последнее упоминание об Острожском и его частных делах, просьба же со стороны Константина Ивановича, благодаря которой и последовал привилей, понятно, могла последовать задолго до 23 февраля. Третья дата показывает, что Острожский умер до 25 сентября 1530 года, ибо король говорит о воеводе троцком как об умершем, четвертая, 5 октября 1530 года, отодвигает время кончины намного раньше. «Жаловал нам, – писал король кн. Илье Константиновичу, – князь Юрьи Семенович Слуцкий именем сестры своее кнегини Костентиновое Ивановича Острозского кнегини Александры, воеводиное Троцкое, о том, штож дей ты, поехавши с телом отца своего, мужа ее милости князя Костентина его милости, до Киева, а оттол дей еси наславши слуг своих модно кгвалтом сто коней на замок ее Туров…» захватил и опечатал все, включая и документы. Король дал грамоту 5 октября в Кракове, она вызвана жалобою кн. Слуцкого от лица сестры, проживавшей, вероятно, в Слуцке, последовала жалоба по вести, данной из Турова, занятого отрядом Ильи Константиновича, который послал захватить Туров, находясь сам в Киеве с целью похоронить тело отца, умершего в Остроге или в Троках. Тело умершего отпевали на месте, везли или по реке, или сухим путем – одинаково медленно. Все эти соображения отодвигают время кончины Константина Ивановича Острожского от 5 октября месяца на полтора, так что указание Стрыйковского, что Острожский умер «ро Wniebowizeciu Panny Mariej» (после Успения Пресв. Богородицы), в связи с датой смерти у Нарбута – 18 августа 1531 года, дает определенное и ясное решение вопроса о времени кончины Константина Ивановича – 18 августа 1530 года, так как Нарбут скорее мог ошибиться в счете годов, чем в числе и месяце.

Погребение, вероятно, согласно завещанию, было совершено сыном Константина Ивановича, Ильею, в Печерском монастыре, в отсутствие жены почившего. Гробница его, в «великой церкви», налево от входа, сохранилась и до нашего времени. Теперь она представляет алебастровую фигуру рыцаря в лежачем положении. До пожара 1718 года надпись отличалась чрезвычайной краткостью: «Константин Иванович князь Острожский воевода Троцкий, гетман Великого княжества Литовского, по многих победах от смерти полягши, зде погребен лета от Р.X. 1533, имеяй лет 70»[582]. В 1554 году никакой фигуры или памятника не было; гробница же была покрыта золототканою с жемчужным крестом парчой, какою покрыты были только гробницы Олельковичей-Слуцких и Ярославичей-Пинских[583]. Вероятно, около этого же времени был поставлен и памятник на гробнице; изображение его и надпись дает Кальнофойский. Последняя, если верить ему, представляется в таком виде: «Москву с татарами положив в основание, выписав шестьдесят три над ними победы, придав окрашенные кровью Рось, Днепр и Гольшанку, прибавь много замков, много церквей, которые он вымуровал в княжестве Острожском и в столичном городе Вильне, и богато падал вторую Гефсиманию, дом Пречистой Девы Печерской, в котором положен после смерти: для калек он оставил госпитали, для детей школы, для людей рыцарских копья и мечи в Марсовой Академии, – и благоговейно напиши («і mile napisz»): Русскому Сципиону, Константину Ивановичу, Великое княжество Литовское». Та же надпись, только в более благочестивом тоне и с необходимыми пропусками, находится и на возобновленном памятнике[584].

Надгробие К.И. Острожского

Прежде чем говорить о роли Константина Ивановича Острожского в истории Литвы, делать его характеристику и т. д., приведем отзывы о нем его современников, летописцев и историков, свое же суждение произнесем после. Соблюдая историческую последовательность, мы имеем целью проследить, как в различное время различные люди смотрели на Константина Ивановича Острожского. Важнейшие свидетельства приведем в подлиннике, менее важные – в изложении…

Король Сигизмунд так характеризовал Константина Ивановича Острожского. «Бачучи есмо высокий послуги в знаменитых валках вельможного князя Константина Ивановича Остросского… (титул)… не только за нас, але ещо за панованье славное памяти отца нашого Казимира и за брата нашого Александра, королей их милости, иж его милость не только накладов своих великих к службе их милости наложити не жаловал (штож звык чинити никоди не перетаваючи и до нынешнего часу, и за наше панованье), але в таковых службах горла своего утратити не литовал, и раны в битвах великии и нятства тяжкии от неприятеля охотне приймовал хотячи ся нам паном дедичным стаде у вере заховати, якож и вчинком пополнил…»[585]

Если король односторонен в характеристике Константина Ивановича только как предводителя и верного своего слуги, то столь же односторонен и другой современный отзыв об Острожском Супрасльской летописи. Это даже не отзыв, а похвала современника, восхищенного поражением около Орши давно непобедимой Москвы. В порыве восхваления Константин Иванович называется «славным и великоумным» подобным Антиоху, «гетману» войска Македонского, царю Пирру, Авии, Тиграну Армянскому, достойным царствовать не только на престоле «здешних великих столечных городов», но даже в самом Иерусалиме и т. д.[586]

Гораздо важнее этих, да и всех вообще отзывов, характеристика Константина Ивановича у римско-католика ex officio, легата Пизона. «Дома благочестивый Нума, – пишет легат папе, – в сражениях Ромул, к сожалению, он схизматик, ослеплен излишним усердием к Греческой церкви и до того соблюдает ее постановления, что и на волос от них не отступает… при всех его редких качествах, в нем один только тот недостаток, что он схизматик. Если бы мне удалось сего князя привести в лоно св. Матери-церкви, то пример его увлек бы множество народа: так велико его влияние на соотечественников»[587].

Отзывы польских и литовских летописцев касаются по преимуществу военных заслуг Константина Ивановича. Кромер называет его «princeps, omnium saeculorum memoria dignissimtis»: (князь, наиболее достойный вечной памяти)[588]; Деций – «nulli non duci sua actate comparandus» (несравнимый ни с одним современным вождем)[589]; Ваповий – «vir, bellica laude famigeratissimus» (муж, полный военной славы)[590]; Стрыйковский – «maż swiętej pamięci і trudno wysławionej dziełności» и т. д.[591]. Отзывы же летописей московской редакции отмечают нарушение Острожским присяги, данной Василию III, и вообще нелестны для победителя при Орше[592].

Но уже современник Стрыйковского кн. Курбский несколько иначе характеризует Константина Ивановича. Вспоминая прежнюю доблесть волынян, он замечает: «егда быша в вере православной, пребывании по обычаям мерным и к тому имеюще над собою гетмана храброго и славного Константина, в правоверных догматах светлого и во всяком благочестии сияющего, яко славни и похвални в делех ратных явишась…» и т. п.[593]

Но если для современника Пизона и ближайшего по времени Курбского Острожский был образцовым православным, то для более поздних историков это его качество забывалось. Так, иезуит Коялович говорит, что Константин Иванович до Оршанской битвы был униатом, обратился же в схизму только по уговорам м. Ионы[594]. Стебельский повторяет то же, замечая, что московский плен и убеждения в Литве заставили Константина Ивановича принять православие, и, что всего «плачевнее», пример его увлек многих, и сам Острожский, великий и славный муж, к сожалению, умер еретиком[595]. Понятно, что такого рода сведения заимствованы из религиозного кодекса самих авторов, но не из истории.

Гораздо лучше характеристика Несецкого: «Вуі staturyrnie wielkiej, ale wspaniałego serca, wszystkim pzzystępny, na ludzi rycerskieh szczodrobliwy, na niewolnikow miłosierny, experyencyi wojennej nad innych wielkiej» (т.e. «роста был невысокого, но великой души, всем доступен, щедр на военных людей, к невольникам милосерд, великой, сравнительно с другими, военной опытности»)[596] у него же[597]. Старовольский свидетельствует: «Żaden ро nim z Hetmanów w Polszcze naszey, tyle razy na nieprzyiaciół Oyczyzny szabłi nie dobył…» (т.e. «ни один после него гетман в Польше нашей столько раз не обнажил меча против врагов отечества»).

Нарбут, имевший, очевидно пред глазами портрет Константина Ивановича, дает такое описание его внешности и внутренних качеств: «Человек хорошо воспитанный, скромных привычек, трезвый, известный среди народа, не искавший заступничества придворных, воин с детства: роста малого, не выдающийся по внешности, брюнет, смуглый и много имеющий общих физиогномических черт с императором Наполеоном, равно как и не меньшую отвагу, военные качества, гений, хладнокровие и быстрое соображение…»[598]

Из новейших историков приведем характеристику Константина Ивановича у Романовского, Стецкого и, наконец, данную митр. Макарием. Каждая из них замечательна в своем роде. Романовский говорит, что Константин Иванович Острожский «является в истории верным сыном родной земли, знатным сановником, уклонившимся от распрей с соотечественниками, не участвовавшим в междоусобных раздорах, храбрым вождем, победителем в шестидесяти исчисленных летописцами сражениях, из которых ни одно не вело к посягательству на чужие владения и все стремились единственно к защите родины и государства»[599]. Стецкий краток, но выразителен: «В 1531 году умер кн. Константин, этот полный славы рыцарь, самый выдающийся богатырь своей эпохи…»[600] Если характеристика Романовского – одни фразы, то характеристика преосвящ. Макария такова, что после нее трудно сказать что-либо новое. «В начале 1534 года, – говорит он, – скончался митрополит Иосиф III, а еще за три года прежде него, именно в 1530 году, почил и князь Константин Иванович Острожский, бывший при трех, если, даже не при четырех последних митрополитах главнейшим защитником православной церкви в западнорусском крае, как главнейшим защитником и самого края от внешних врагов, редкий герой, столько же славный христианскими добродетелями и несокрушимою твердостию в вере отцов, сколько воинскими доблестями и победами. Чтимый и благословляемый всеми, особенно единоверными соотечественниками, для которых столько потрудился, он достойно погребен в великой церкви Киево-Печерской лавры, где покоились уже ближайшие его предки»[601].

Фигура К.И. Острожского на надгробии

Смерть Константина Ивановича Острожского не произвела существенной перемены в ходе жизни Литвы. Установившиеся взгляды старого Сигизмунда сильно препятствовали новым течениям, тем более что избрание великим князем Сигизмунда Августа было актом чисто формальным, а управление находилось в руках его отца. В поэтическом и внутреннем отношениях некоторое время сохраняется та же картина: мир с Москвой до 1534 года затем, по смерти Василия, новые столкновения, но уже с «перевесом Литвы», хотя и незначительным. Во главе войск стоит Ю.Н. Радивил, довольно счастливый вождь, благодаря смуте при Елене в Москве, бегству в Литву С. Бельского и Ляцкого: но и русские действовали довольно удачно, так что после сильных взаимных опустошений было заключено 25 марта 1537 года перемирие на пять лет, причем Гомель отошел к Литве, но построенная русскими крепость Себеж удержана за Москвою[602]. Что касается татар, то они делали обычные набеги на Литву, хотя в походе Радивила на московскую Северщину в 1534 году, оказали большие услуги Литве. По отношению к татарам Константина Ивановича Острожского отчасти заменяет «третий гетман казацкий» Е. Дашкович[603]. Во внутренней жизни перемен также незаметно. Положение церкви, сначала хорошее[604], выразившееся даже в поставлении нового галицкого епископа (1539), мало-помалу ухудшается под влиянием протестантизма и отсутствия столпов православия, умевших, как Константин Иванович, сгруппировать вокруг себя лучшие силы православно-русского населения. Личное благоволение молодого Сигизмунда Августа к русским и православным[605] было благоволением не потому, что они православные, а потому, что они не католики. Илья Константинович, женившийся на побочной дочери Сигизмунда I, умер через девять лет после смерти отца, успев построить и обеспечить доминиканский костел в Остроге[606]. Константин Константинович же был еще слишком молод, а когда и вырос, то не на радость православной Литве. Усвоив себе начала латино-польской культуры вплоть до языка и одновременно желая быть таким же радетелем православия, как и его отец, он не понимал собственной раздвоенности и не обдумывал своих поступков. Сознавая, что на Люблинской унии 1569 года все дело зависит от его подписи, Константин Константинович долго колебался и был в нерешительности; но потом подписал унию, а за ним и все – так одним почерком пера сын набросил петлю на то дело, за которое отец его ратовал всю жизнь, и терпел несправедливые попреки и оскорбления и чем сделался знаменит и влиятелен в среде современников[607]. Громадное богатство Константина Константиновича не соответствовало его пожертвованиям на дело православия; плативший 70 000 злотых шляхтичу за стояние за стулом во время двух торжественных обедов, прославился учреждением типографии, стоившей около 15 000 злотых. Кн. Курбский, хорошо знакомый с Константином Константиновичем, настойчиво советовал ему читать почаще Библию, так как Острог в его время сделался гостеприимным кровом для представителей всех религиозных толков с иезуита до антитринитария, недаром старший сын его, Януш, сделался ренегатом…[608] Понятно, что такой преемник Константина Ивановича в роли главного защитника православия мог только вредить, а не помогать делу отца, слава которого, отражаясь на сыне, все-таки заставила последнего играть такую видную и такую печальную роль в конце XVI и начале XVII столетия. Константин Константинович понял ошибочность своих действий и выступил истинным ревнителем православия только тогда, когда дело последнего было проиграно…

Константин Константинович Острожский. Художник Т.Д. Копистинский

Вообще чем дальше будем идти по пути сравнения отца с сыном, тем выше и выше будет подниматься пред нашим умственным взором могучая личность западнорусского богатыря XVI века, «святой памяти» Константина Ивановича Острожского.

Эпоха борьбы русских за сохранение национальности и православия, борьбы, потрясавшей Литовско-Русское государство из края в край и приводившей в волнение все сословия государства, сменилась вскоре сравнительной тишиной, когда острое течение этой борьбы миновалось и началась глухая борьба. Константин Иванович, воспитанный на преданьях этой борьбы и лично наблюдавший ее последние отражения, когда головы русских князей пали на плахе, выработался в типичного представителя эпохи: ровный, спокойный, он умел сойтись и с католиком, и с православным[609], твердый в вере отцов и, верный своему национальному чувству, он не хотел Руси Московской, а Руси Литовской, в чем отчасти и успел. Столкновения с многими личностями Литвы и Москвы, близость к Александру, Елене, Сигизмунду, М.Л. Глинскому, плен в Москве – все это выработало у него глубокую жизненную опытность, скромность, уменье обойтись с людьми. Мы не видим ни одного резкого столкновения за всю его жизнь[610]; только с поляками Константин Иванович не мог ладить; может быть, здесь было дело инстинкта, понятная скорбь за Галицию, а быть может, то общее недовольство, которое разделяли все литовцы, требовавшие в 1526 году у поляков короны Витовта для венчания Сигизмунда Августа и присоединения Мазовии не к Польше, а к Литве[611].

Даровитый от природы, Константин Иванович самостоятельно, личными заслугами, быстро выдвинулся из сферы многочисленных князей того времени, и выдвинулся именно на поприще борьбы против злейших врагов своей земли – татар. На этом поприще он не знал себе равных и даже выработал особую систему войны с ними[612]; авторитет его в борьбе против этих хищников современники признавали безусловно. Дальнейшая служба Константина Ивановича государству состояла в военных его действиях против других врагов родины – москвитян. Битва на Ведроше, Орше, у Вишневца, на Гольшанке, целая масса мелких битв, снаряжение на свой счет целых отрядов доставили Константину Ивановичу не только милости короля, но и уважение панов-рады и влиятельное положение в государстве. Константин Иванович поддерживал свое положение, добытое победами, тем, что сам, на свой личный счет, сплошь и рядом вооружал отряды литовского войска. Король, всегда нуждавшийся в деньгах, был очень рад такому гетману и эту его черту всегда отмечал в милостивых привилеях Острожскому, высоко ценил его службу и почти всегда исполнял разнообразные его ходатайства по всяким делам. Кроме того, Константину Ивановичу часто поручались самые запутанные дела, решение которых облегчало короля и вместе с тем еще более увеличивало авторитет и популярность гетмана среди русского населения.

Самая главная забота Константина Ивановича относилась к православной церкви. Благодаря его хлопотам, просьбам, ходатайствам было твердо установлено юридическое положение православной церкви в Литве, до него находившейся в весьма неопределенном положении. При его содействии были приняты и отчасти осуществлены меры к поднятию нравственного уровня массы, определено положение епископов и соборян, и много сделано по устроению патронатства – спорного пункта между епископами и панами, по определению пределов мирского вмешательства в церковные дела.

Дружба Константина Ивановича с митрополитами, епископами и православными благочестивыми панами много содействовала материальному обеспечению церквей как следствию поднятия религиозного сознания и благочестия. Мы видели, сколько Константин Иванович потрудился в пользу построения церквей и, главное, их фундушей. Он первый заставил короля нарушить запретительную грамоту Казимира 1480 года и не для частного имения, но для литовской столицы, Вильны. Троицкая, Пречистенская и Никольская церкви в Вильне, Борисоглебская в Новгородке, монастыри Печерский, Дерманский, Жидичинский, церкви логойская, здетельская (Дятлово), туровская, смолевичская, старожевецкая, острожские, дубенские, ровенские и т. д. были или построены, или фундованы Константином Ивановичем. Богато обеспечены были митрополия и Туровская епископия. Вслед за Константином Ивановичем, по его авторитетному примеру, идет целый ряд наданий церквам, количество которых в этот период превышает количество фундушей в другие периоды как числом, так и качеством[613]. Всего за время деятельности Константина Ивановича Острожского православная церковь Литвы получила более двадцати грамот, расширявших и утверждавших ее права. Все важнейшие из них были даны по личному ходатайству Острожского: 1499 и 1511 годы – о правах митрополита, 1522 – о духовном суде (туровскому епископу), 1511 и 1514 – о построении виленских церквей, 1509 и 1512 – о содействии светских чиновников митрополиту в делах духовных, 1522; 1526 и 1528 – об упорядочении внутренней жизни и имущества монастырей и т. д.

Если обратить внимание на фундуши монастырей и церквей за тот же период, то, не говоря о возведении их вновь (прилож. 2), из беглого подсчета мы увидим, что всего фундовано монастырей более 22, церквей около 30 и 3 епископские кафедры: полоцкая; туровско-пинская и смоленская. Число же отдельных фундушей распадается так: 1) на епископские кафедры – четыре; 2) на монастыри – семьдесят три и 3) на церкви – тринадцать, всего девяносто; из числа этих фундушей на долю короля приходится участие в 13 фундушах, а на долю Константина Ивановича – 18 фундушей да пяти монастырей и восьми церквей, т. е. 20% всех наданий[614]. Понятно, что при такой роли Константин Иванович вмешивался в дела отдельных монастырей и церквей; конечно, его вмещательсто было не всегда удачно, его ходатайство перед королем не всегда имело успех.

Если главную долю своего влияния Константин Иванович употреблял на церковь, то все же он не забывал и других интересов русского населения в Литве. Как носитель русских коренных принципов и исторических традиций, Константин Иванович сделался центром, вокруг которого дружно группировались все лучшие русские люди Белоруссии и Волыни: кн. Вишневецкие, Сангушки, Дубровицкие, Мстиславский, Дашкович, Боговитиновичи, Солтаны и т. д., кончая обычными и рядовыми земянами и боярами, среди которых старый гетман пользовался замечательною популярностью и авторитетом. Сознавая важную роль материального благосостояния, Константин Иванович выпрашивал у короля много земель русским людям, а подчас и сам раздавал им угодья. Часто его подпись стоит именно на тех грамотах, которые дают какие-либо права и облегчения русским[615]. Со своей стороны он никогда не был тяжелым для народа – не брал, как его сын, лишних поборов, и жители, напр., Полонного указывают на правление Константина Ивановича как на образцовое, желательное в сравнении с правлением преемника его кн. Сангушки[616]. С другой стороны, как хозяин пограничный и староста украинских городов, Константин Иванович, пользуясь расположением короля, строил в своих имениях замки, основывал города, наделял их льготами; сравнительная безопасность и свобода во владениях Константина Ивановича привлекала туда массу народа, таким образом Острожский делал великое и бессмертное дело колонизации южнорусских областей и шаг за шагом отвоевывал у татар места для коренного русского населения. В этом деле ближайшим его помощником и сотрудником был другой украинский богатырь, Евстафий Дашкович[617]. Населяется даже Звенигородское староство, лежавшее прямо на пути татарских набегов, русские поселения переходят за Рось и Днепр… Сама Волынь значительно оживилась и заселилась[618].

Гораздо труднее судить о том, что сделал Константин Иванович Острожский в пользу просвещения. Отсутствие прямых указаний, небольшие обмолвки или намеки заставляют прибегать к гаданьям. Без сомнения, что просвещенные люди из православных русских были М.Л. Глинский, доктор Франциск Скорина, происходивший из полоцких мещан, доказывают это. Бесспорно, что подобные люди желали внести просвещение в среду западнорусов, тем более что поляки имели Краковский университет, а Сигизмунд I, основывая костелы, открывал при них школы[619]. Сам Константин Иванович, получивший воспитание, кажется, в Вильне, вместе с Альбр. Март. Гаштольдом, был действительно образован, так как писал он очень красиво и правильно, т. е. с удержанием славянского правописания[620]. Надгробная надпись свидетельствует, что он открывал школы, насколько это верно – не знаем, но считаем достоверным это известие ввиду того обстоятельства, что Константин Иванович, как мы указывали, богато надал причт Смолевичской церкви, с тем чтобы священники учили народ правилам веры и нравственности. Быть может, Острожский принимал участие в изданиях Феоля 1491 года и содействовал открытию в Вильне (1524 года) типографии, первой в Литве, откуда вышли издания Франциска Скорины. Быть может, и предание о пожертвовании Константином Ивановичем типографских принадлежностей Печерской лавре нельзя так огульно отрицать, как это делают, и помня, что нет дыма без огня, выделить только основу, ибо если типография была в Вильне и действовала, почему Константин Иванович Острожский не мог сделать этого наданья, которое потом было перемешано с наданьем его сына[621]. Тем более что нужда в книгах была, они ценились высоко и между тем все-таки довольно часто встречались у литовских русских[622].

Что касается личной жизни, то мы можем судить только о хозяйственной деятельности Константина Ивановича Острожского. Верный традициям своего рода, он не только не расстроил своего состояния, хотя часто на свой счет содержал военные отряды, но благодаря милостям короля сделался богатейшим владельцем в Литве и Польше. Обе женитьбы Константина Ивановича почти удвоили его состояние. При этом он был замечательно тщательным и заботливым скопидомом-хозяином, оставившим сыновьям колоссальное состояние, соединенное потом в руках Константина Константиновича и пошедшее прахом после его смерти…

Франциск Скорина. Гравюра XVI в.

Насколько можно судить о частной жизни Константина Ивановича, то она отличалась замечательной скромностью. По описанию Острожского замка в 1603 году и Дятлова в 1580 году, где Константин Иванович принимал большое общество, и Стволович в 1546 году[623], старые, нереставрированные жилые помещения, оставшиеся от Константина Ивановича, поражают простотой: «светлицы» с деревянными некрашеными полами, изразцовые печи, окна «шкляные усы», иногда, «паперовые» и «полотняные, насмоливаные», вокруг – лавки; двери прочные, окованные железом и т. д., единственная роскошь – «лихтарь роговый». Какая простота, сравнительно с покоями Константина Константиновича Острожского, убранными дорогими обоями, шелковыми занавесами и т. д. А ведь их разделяло только 30 лет. Понятно, что пиров, какие давал современник Константина Ивановича, Ив. Сем. Сапега, Острожский не устраивал, хотя богатством превосходил всех светских литовцев и стоял наравне только с бискупом Виленским Яном, побочным сыном Казимира[624]. Все же богатство гетмана шло на церкви или государственное дело, так что Константин Иванович умер, не заплатив даже всех своих долгов[625].

Вообще, если проследить историю Литовско-Русского государства, то, за исключением Григория Александровича Ходкевича, не найдем таких личностей, которые бы с талантом полководца и государственного человека, соединяли полное понимание нужд своего народа, горячее и умелое служение ему, верность церкви и высокую нравственную чистоту, какими отличался кн. Константин Иванович Острожский, воевода троцкий, гетман наивысший Великого княжества Литовского, староста брацлавский и винницкий. «Дома благочестивый Пума, в сражениях Ромул; к сожалению, он схизматик, ослеплен излишним усердием к греческой церкви и до того соблюдает ее постановления, что и на волос от них не отступает… при всех его редких качествах, в нем один только тот недостаток, что он схизматик…»