Война с Москвою. Оршанская победа и ее значение. Постройка Острожским Никольской и Троицкой церквей в Вильне. Поход 1513 года. Битва под Соналом. Слабость Литвы и конечные результаты борьбы ее с Москвой с 1432 года по 1520 год. Имущественные приобретения Константина Ивановича в период 1513–1530 годов по «Архиву кн. Сангушков».
Заключенный Сигизмундом в 1511 году договор с крымским ханом, хотя и не уберег Литвы от татарских набегов, все же имел своим результатом то, что татары перестали обрушиваться на одну только Литву[324]. После заключения этого договора и после погрома вероломных татар под Вишневцем набеги их направились на московскую украину, которая в три приема была опустошена до Рязани, Белева, Воротынска и доставила хищникам столь богатую добычу, какой от Литвы они давно не имели. Такое поведение прежних своих друзей Москва объяснила исключительно происками Литвы, которая и должна была расплатиться за набеги татар. Понятно, логика Москвы была бы несколько иною, если бы положение Польско-Литовского государства не было так печально: по династическим и другим счетам Сигизмунду приходилось стать во враждебные отношения к императору, ордену и другим европейским государствам. Глинский, внимательно следивший за делами своей родины, убедил Василия III начать войну. Великий князь под предлогом мщения за упомянутое оскорбление Елены в декабре 1512 года двинулся к Смоленску[325].
Хотя в Литве, по обыкновению, не были приготовлены к войне, но и Василий Иванович, потеряв очень много войска на штурме Смоленска, принужден был без всякого успеха возвратиться в Москву (в марте 1513 г.). Но неудача первого похода не заставила его отказаться от своих планов. Василий Иванович настойчиво и энергично стремился к заветной московской цели – подчинению Смоленска. Без сомнения, что его энергию поддерживал главным образом Глинский, которому, как передают, Василий обещал Смоленск на правах удельного князя, да и сами литовцы, которые, желая выиграть время для сбора войска, то и дело посылали в Москву послов с примирительными речами и тем обнаруживали свою слабость.
Василий III. Гравюра А.Теве
В июне 1513 года из Москвы направилось к Смоленску новое войско с князем Репнею-Оболенским во главе. Начальник смоленского гарнизона Юрий Сологуб вздумал было помешать обложению, выступил против Оболенского, но был разбит и бежал в город. Весть о поражении Сологуба побудила Василия лично прибыть к Смоленску. Но осада затянулась до зимы: грамоты и увещания Василия на смолян не действовали – великий князь принужден был вторично снять осаду и со стыдом возвратиться в Москву[326].
Эти два похода убедили Сигизмунда, что решение Москвы относительно Смоленска бесповоротно, и король с удвоенной энергией продолжал свои приготовления к войне. Кроме попыток к примирению с Москвой, король деятельно ведет переговоры с враждебным к нему Великим магистром, поступается при этом своим достоинством сюзерена и, в конце концов, добивается если не помощи, то обещания ее, что освобождало Литву от врага с тыла. В Литве же 24 мая король разослал повсюду окружную грамоту о сборе шляхты к 24 июня в Минске, так как Смоленск был обложен в третий раз с 16 мая и на выручку его думал идти сам король[327].
На этот раз осада. Смоленска была удачна для Москвы, и 1 августа, на четвертый день после сдачи, Василий торжественно вступил в город, где епископ Варсонофий здравствовал государя «на отчине его». Московские летописцы, а за ними и русские историки, говорят, что осада продолжалась один день и падение Смоленска приписывают артиллерии, которая тремя залпами произвела ужасающее опустошение в городе. Наоборот, известия литовской редакции приписывают все подкупу, измене. Те и другие известия одинаково односторонни: нельзя допустить, чтобы пушки, обстреливавшие город в два предыдущих похода по целым месяцам, теперь могли решить дело тремя залпами; странно также и то, что удаляющиеся в Литву защитники Смоленска осыпаны милостями Василия, а главный защитник, Сологуб, предан в Литве казни. На самом деле, отрешившись от патриотической окраски летописей, нужно сказать, что осада продолжалась два с половиною месяца; так как в русском городе, каковым был Смоленск среди литовских городов, была, конечно, и русская партия, то возможно, что она много содействовала сдаче города, подобно тому как немного позднее литовская партия хотела опять сдать город Острожскому[328].
После взятия Смоленска московское войско двинулось вглубь Литвы, захватывая по пути города Мстиславль, Кричев, Пропойск и т. д. Между тем Сигизмунд с войсками уже стоял в Борисове. Узнав о взятии Смоленска и движении московских войск, он оставил для личной охраны 4-тысячный отряд, остальные войска, в количестве около 30 тысяч, послал с Константином Ивановичем навстречу неприятелю. Вскоре после переправы через Березину Константину Ивановичу пришлось столкнуться с московскими воеводами. 27 августа произошла первая, довольно упорная, битва: поражение неприятеля принудило его к отступлению. Попытка удержать движение Константина Ивановича при переправе через реку Бобр опять окончилась неудачею, после чего московские воеводы продожали отступать вплоть до Орши, уже не пытаясь задерживать литовско-польское войско, которое 6 сентября приблизилось к Днепру. Переправа через эту реку была бы весьма затруднительною при большей бдительности московских воевод; но они ограничились занятием только одного брода. Благодаря такой оплошности неприятеля, Константин Иванович приказал навести плавучие мосты для пехоты, а конницу переправил в брод под самою Оршанскою крепостью. Неприятель не мешал переправе, рассуждая, как рассказывают летописцы, что лучше одним ударом сразу обессилить Литву, чем оставлять свежие неприятельские силы за Днепром.
К ночи 7–8 сентября 1513 года все литовское войско было уже на левом берегу Днепра, и, подвинувшись версты на две, стало в виду главных московских полков, которыми начальствовали Голица и Челяднин, по Соловьеву, соперничавшие друг с другом. В виду московских полков Константин Иванович устроил свое разноплеменное войско, почти втрое слабейшее неприятельского.
На рассвете 8 сентября началась славная для Константина Ивановича битва под Оршей. Московские полки произвели легкое нападение на литовцев, но были отбиты. Тогда москвичи попытались обойти небольшое литовское войско и ударить с тыла. Это заметили стоявшие на флангах поляки и стойко выдержали напор неприятеля. Нападения же на центр, где стояла Литва, были нерешительны и весьма губительны для Москвы ввиду того, что в центре литовского войсжа гетман расположил самых искусных стрелков. Вплоть до полудня битва шла вяло и нерешительно, войска сражались без перевеса. Наконец московские воеводы решили сделать общее нападение всеми силами, причем главным местом, куда направились сильнейшие московские полки, был литовский центр. Завязалась ужасная сеча.
Вдруг литовцы колеблются, отступают назад и бегут в стороны. Москвичи погнались за ними целым полком. Благодаря этому заранее задуманному Константином Ивановичем маневру, главный московский полк очутился лицом к лицу с литовскими пушками. Залпы озадачивают и смешивают преследующий полк; оп обращается в бегство, преследуемый сначала пушками, а потом конницею Константина Ивановича, которая прорывается в центр «большого полка» и вносит страшное опустошение в ряды неприятеля. Общая паника московского войска следует за расстройством главного полка и вся 80-тысячная московская армия обращается в поголовное бегство. Преследование бегущих обращается в бойню; в небольшой, но быстрой реке Кропивнице трупы утонувших и убитых задерживают течение, вода реки делается красною от крови. Только ночь да густые леса прекращают это ужасное зверство. Поражение Москвы было ужасное, неслыханное, давно небывалое: около 30 000 убитых и утонувших, 37 пленных воевод, князей, бояр и окольничих, полторы тысячи боярских детей и до 8000 пленных ратников!.. «Бысть, – говорит летописец, – побоище великое москвичом с Литвою под городом под Оршею и вскричаша и возопиша жены Оршанки на трубы Московские и слышати было стуку и грому великому между москвич и Литвою; и удариша Москвичи на Литву, русские князи и бояре с дивными удалцы русскими сыновами на силную рать литовскую, и треснули копья московские и гремят мечи булатные о шеломы литовские на поли Оршанском. И бысть непособие Божие москвичам…»[329] и т. д. Этот тон, возвышающийся до слога «Слова о полку Игореве», обычно чуждый летописям, – лучшее доказательство ужасного разгрома на Оршанских полях. Недаром в Москве так пренебрегли участью воевод Челядница, Голицы и других, взятых в плен при Орше, они пребывали в Литве еще в 1538 году[330].
Битва под Оршей. Неизвестный художник
На следующий день Константин Иванович, счастливый победитель, устроил блестящий прием пленникам, после чего знатнейшие из них были отправлены к королю, в Борисов, менее знатные отправлены в замкиг а простые ратники разобраны участниками битвы[331].
Острожский спешил воспользоваться свежим впечатлением победы. Он отрядил часть войска для взятия занятых неприятелем городов, а сам двинулся к Смоленску, откуда, после вести об оршан ской битве, Василий III уехал в Москву, а епископ Варсонофий прислал к королю письмо о готовности жителей сдать город. Но ранняя осень настолько испортила дороги, что литовское войско шло к Смоленску целых четыре недели, причем для быстроты движения были оставлены даже пушки, хотя за войском все-таки следовал неизбежный шляхетский обоз, достигавший 16 000 возов и страшно мешавший быстроте похода. Под Смоленск литовское войско пришло расстроенным, в числе только 6000 человек. Попытки взять город силою и уговорами, благодаря быстрым и энергичным действиям воеводы князя Василия Шуйского, заключившего Варсонофия под стражу и повесившего главных заговорщиков на стенах крепости, оказались неудачными, и Константин Иванович потерял несколько сот войска напрасно. Опустошив окресности Смоленска вплоть до сожженного самими же москвичами Дорогобужа, взяв Кричев, Дубровну и Мстиславль, Константин Иванович возвратился в Литву и в Вильне, по словам польских историков, был награжден Сигизмундом небывалой до того наградой. 3 декабря Константин Иванович по образцу древнеримских героев был почтен триумфом и вступил в город во главе своих войск, в сопровождении оршанских и других пленников[332].
Торжество и радость литовцев были понятны. Если на первый взгляд оршанская победа имела следствием только значительное сокращение численности московского войска, как думает Соловьев[333], то после более внимательного взгляда на результаты этой битвы мы увидим, что следствия ее для Литовско-Польского государства были весьма и весьма значительны – недаром летописцы так восторженно описывают это сражение и называют Константина Ивановича Острожского «swięétobliwej pamieci», «славный а великий», а московские – «божий враг и государев изменник», недаром Василий IIІ забывает о пленных… Недаром Сигизмунд так торжествовал победу и так честовал павших в битве…[334] Не говоря о том, что было бы в случае возможного иного исхода битвы, посмотрим, как она отразилась на внешних и внутренних отношениях Литовско-Польского государства.
Первыми заявили себя татары, очевидно выжидавшие, кто выйдет победителем из этой борьбы. Так как победителем оказалась Литва, то они, через воеводу киевского Андрея Немировича, предложили Сигизмунду свою помощь против Москвы; сами же сделали двойной набег на московскую украину и на целых два года оставили Подолье и Волынь в покое[335].
Но самую резкую перемену Оршанская битва произвела в отношениях короля Сигизмунда к его западным соседям. Мы уже говорили об их враждебной настроенности к нему; 17 августа 1514 года император Максимилиан заявил послам Великого магистра о тайном союзе против польского короля, в который вошли: сам император, Великий магистр, лифляндский магистр, король датский, маркграф бранденбургский, король саксонский, господарь Волошский и Великий князь Московский[336]. Понятно, почему с одной стороны Сигизмунд I унижался пред Великим магистром, своим вассалом, и почему, с другой, он посылал папе в доказательство своей победы оршанских пленников: королю необходимо было по возможности рекламировать свою победу, чего он достиг самым неожиданным способом: посланные им папе московские пленники были отняты Максимилианом, союзником Василия I, и через земли антипольской коалиции были возвращены в Москву, но император оказал этим своему союзнику медвежью услугу: остальные союзники, которые хотели загребать жар московскими руками, сильно охладели, когда своими глазами увидели позор Москвы и поняли, что ее сила не так-то надежна. 19 июля 1515 года по инициативе императора Максимилиана происходит редкий по торжеству съезд около Вены самого императора, короля Сигизмунда, брата его, Владислава, короля венгерского, и Людовика, сына короля чешского. На этом съезде, так восторженно описаннном польскими летописцами (они вполне справедливо видели в нем триумф Сигизмунда I) не только была утверждена взаимная дружба, но император даже принял на себя роль посредника для заключения мира между Литвою и Москвою[337].
Вслед за этим и Великий магистр[338], несмотря на всю вражду к королю, принужден был, хотя видимо, примириться с Сигизмундом, так как по условиям Венского съезда император обещал стараться принудить магистра выполнить присягу Польше[339].
Папа, услыхав про оршанскую победу, со своей стороны убеждал Сигизмунда начать войну с Турцией и сделать нападение на Белград, так как, по мнению папы, настало наиболее удобное для этого время[340].
Встреча королей-Ягеллонов с императором Максимилианом под Веной. Художник Я. Матейко
Если оршанская победа обеспечила южные, западные и северные границы Литовско-Польского государства, то приблизительно такое же значение она имела и по отношению к восточной границе, московской. Она значительно подняла в литовцах сознание своей военной правоспособности, ослабленное постоянными неудачами в борьбе с Москвой и, уничтожив значительную армию, сильно понизила материальную и нравственную военную энергию Московского государства. Вплоть до 1518 года идет еще борьба между Литвою и Москвою, но ведется она вяло и урывками, неудачно для наступающих и наоборот. Причиною такого порядка дела было то, что Москва довольствовалась Смоленском, который был разорен, приходил в упадок и славен был только прошедшим. Литва же помирилась с потерей его, смутно сознавая, что исчез главный побудительный стимул к войнам.
Если в делах внешних Оршанская битва имела такое громадное значение, то влияние ее не менее серьезно сказалось и на делах внутренних. На первый план выдвигается победитель, русский князь Острожский, и вместе с ним выдвигаются интересы всей массы русского народа. Лично Константин Иванович получил от короля в полную собственность 20 декабря 1514 года имение Дорогобуж с монастырем, церквами и окрестными селами, с правом построить там замок, город, дать ему Магдебурское или Хелмское право, учредить ярмарку, торги и т. д. 14 января 1516 года за услуги трем королям Острожскому были даны: значительное имение Охоново, солидно округлившее здетельскую экономию; дворец Гуры, люди в Мемижской волости и воспетое Мицкевичем озеро Свитязь[341].
Острожский пользуется своей славой в интересах православных и достигает много такого, что было прямо запрещено законом.
Еще до Оршанской битвы Константин Иванович воспользовался своим положением, чтобы выпросить у короля подтверждения всех наданий великого князя Александра киевскому Пустынскому монастырю – очевидно, обычная в то время услуга церкви перед походом[342]. А вскоре после своего въезда в Вильну, он ходатайствовал перед королем о непоставлении в укоризну князю Михаилу Ивановичу Мстиславскому сдачи им своего замка Москве и службы ей, к чему он был принужден обстоятельствами. Это ходатайство тем более ценно, что князь Мстиславский был весьма щедрым фундатором православных церквей и монастырей[343].
Но самый главный для русских результат оршанской победы – королевское разрешение Константину Ивановичу построить каменные церкви в Вильне – Троицкую и Никольскую, важный особенно потому, что целый ряд перестроек столичных виленских церквей как бы косвенно отменял прежнее Казимирово запрещение вновь строить церкви. Выражение жалованой грамоты не строить вновь, но реставрировать «ab ipsis fundaimentis» в приложении к деревянным церквам, каковыми были Троицкая и Никольская, обозначало не починку, а постройку вновь, да и смысл этих слов мог быть растолкован двояко[344]. Судя по содержанию жалованной грамоты Сигизмунда Константину Ивановичу Острожскому на построение названных церквей[345], последний, еще до битвы, торжественно, перед лицом всех военачальников, дал обещание в случае победы, построить названные церкви из камня или кирпича, причем, очевидно, Константин Иванович заручился согласием самого короля. После победы при Орше, похода на Смоленск и пред самым возвращением Острожского в Вильну (3 декабря), король по просьбе рады дает эту грамоту, как бы приготовляя сюрприз Константину Ивановичу. А что это действительно было сюрпризом, видно из самой грамоты, где почти все направлено к косвенному оправданию короля в нарушении конституции государства. Кроме неоднократного указания на просьбы рады, ссылки на евангельское повеление исполнять обеты, король прямо говорит: «Повелеваем считать… nostre admissionis et consensus non obstatibus constitucionibus consuctudinibusque in contrarium disponen»; затем король заручается возможно полным числом подписей[346]. Эта грамота – самое яркое свидетельство о роли Константина Ивановича в Литве, самая главная его услуга православию, самая важная победа над происками католической партии[347]. Заручившись грамотою короля, Константин Иванович перестроил Троицкую церковь и церковь Перенесения мощей св. Николая, «что на Великой улице»[348]. Но возведение двух церквей стоило Константину Ивановичу так много, что он не только не обеспечил Троицкого монастыря, на что прямо указывают памятники[349], но вынужден был продать два громаднейших имения свои в Литве – Богушевичи и Игумен, лишь бы довести до конца дело постройки[350].
Если акт о продаже этого громадного пространства земли не подложен, то нужно думать, что вырученная за него сумма была не только достаточна для окончания постройки, но дала Острожскому возможность сделать новый дар любимому виленскому Пречистенскому собору.
Константин Иванович по возвращении из похода не только просил разрешения произвести вышеуказанные постройки, но также сделать и другие, вероятно, многочисленные, наданья церквам. До нас дошла только одна грамота такого рода. В ней Сигизмунд 29 декабря 1514 года разрешает Константину Ивановичу Острожскому построить на реке Вильне (Вилейке) мельницу для Пречистенского собора[351]. Мельница эта освобождается от всякого вмешательства великокняжеских чиновников и пользуется правом молоть чей угодно хлеб. Доходы с нее будут поступать собственно митрополиту в обеспечение безбедного существования митрополичьей кафедры, очевидно, под условием некоторого облегчения сборов с соборного клира. Вероятно, что постройка этой мельницы, равно как и занятия по постройке церквей, наполнили заботами весь 1515 год. По крайней мере мы не имеем никаких сведений о Константине Ивановиче за это время.
В начале следующего года мы находим его в Остроге, и опять-таки занятого делами церкви. 6 марта 1516 года Константин Иванович с женою своей выполняют завещание скончавшейся матери и тещи их, княгини Анастасии Гольшанской. Согласно ее предсмертной воле, Острожские передают Печерскому монастырю на поминовение княгини Анастасии, мужа ее, князя Семена Юрьевича Гольшанского и родителей их, дворы Городок, Обаров, Лобковщину и село Вольницу в полную собственность монастыря[352].
В то же время король удовлетворил просьбу Константина Ивановича о передаче пограничных замков – староств Брацлава, Винницы и Звенигорода племяннику[353] гетмана, князю Роману Андреевичу Сангушке под условием в случае его смерти возвратить эти староства опять Константину Ивановичу. Причина такой передачи – возня с судопроизводством и делами, столь многочисленными на всякой окраине и желание выдвинуть своего храброго родича, для которого еще в 1515 году выпросил у короля села Воблы, Солец и Соловичи и, вероятно, содействовал даче Турийска[354]. Грамота о передаче староств последовала 23 января 1516 года[355]. Это пожалование было роковым для даровитого молодого князя.
Летом 1516 года последовал набег татар. Главный путь их лежал на северо-запад, к Карпатским горам, где они произвели ужасающие опустошения. Поляки, разбивая мелкие отряды, не решились вступить в генеральную битву. Единственно крупная победа у Теребовля слишком дорого стала полякам: татары, видя дурной оборот дела, предали смерти всех пленников, чтоб легче было уходить. Понятно, что при сравнительной безнаказанности татары разбрелись широко и часть их забралась в Подолье. Но слухи о сборе войска Константином Ивановичем Острожским заставили их на этот раз уйти обратно домой.
Богатая добыча, вывезенная татарами из Галиции, побудила их сделать новый набег осенью. Теперь они направились на Волынь; но здесь встречены были достойным образом: разбитые в трех последовательных битвах, татары принуждены были очистить Русь. К сожалению, жертвою их пал князь Роман Сангушко, «książe świetej pamięci і wiecznej slawy godne». По званию старосты украинских городов, Сангушко первым встретил врага; победа уже была выиграна, когда князь в запальчивости слишком далеко выехал вперед, был окружен татарами, конь его был ранен, и упавший князь был рассечен на части[356].
После смерти племянника староства опять перешли к Константину Ивановичу, ибо 17 июля 1518 года он подтверждает правильность разграничения имений брацлавских земян Копыстеринского и Булгаковича, произведенного князем Михаилом Васильевичем Чарторыйским[357]. Начало 1517 года Константин Иванович провел на Волыни, устраивая тамошние дела по своим именьям и производя суд по именьям земян[358]. Но покоя ему не было.
Русские всадники XVI в. Гравюра С. Герберштейна
Пока происходили вышеизложенные события, на восточной границе Литвы шла легкая война с Москвою. Попытки императора устроить примирение кончились крайне комично[359] и обе стороны старались сделать друг другу по возможности больше неприятностей. Не чужд был этому и Константин Иванович; московские бояре жаловались послам Сигизмунда: «А из Святыя Горы пошли старцы к нашему государю чрез его (короля) землю с великими вещми духовными, по государя нашего приказу и Костянтин Острожский, Божий изменник и государя нашего изменник, а его слуга, у тех старцов вещи государя нашего душевные поотнимал, а их к государю нашему не пропустил и воротил их назад»[360]. Со своей стороны, Москва не оставалась в долгу и делала частые набеги на северные полоцкие волости, на Браславль и Рославль[361]. Такое неопределенное положение дел вынудило Сигизмунда решиться окончить все миром. В июле 1517 года было снаряжено в Москву литовское посольство, а при нем, в качестве посредника со стороны императора, поехал барон Сигизмунд Герберштейн, устраивавший до этого брак Сигизмунда I с Боною Сфорца[362]. Но, чтобы посольство было внушительнее, король решил подкрепить его каким-либо военным приобретением. Он нанял за границей чехов, мораван и т. д., собрал войска Литвы и Польши и направил их на Россию. Главное литовское войско вел К.И. Острожский, он начальствовал и над остальными отрядами, но только номинально; прежней военной «уставы», какие даны были гетману в 1507 и 1512 годах, теперь ему почему-то не дали. Следствием этого было полное ослабление дисциплины; всякий отряд действовал сам по себе, хотя и держался вблизи главного отряда, выступившего из Вильны 30 июля 1517 года. Понятно, что такие войска нанесли страшное опустошение мирной московской украине, куда первоначально направился Константин Иванович, но оказались негодными для серьезной войны. Действительно, когда литовские войска пришли к городу Опочке[363], то Острожский, разбив московские войска, очевидно, хотел осадою принудить город к сдаче и потому занялся опустошением окрестностей. Разосланные им отряды заняли городки Воронач, Велье и Красной. Между тем пришлые войска (чехи, мораване и др.) не хотели ждать и после полумесячной осады, вопреки воле гетмана, 6 октября пошли на приступ, но были отбиты с большим уроном. Эта неудача, поражение московским воеводой, Иваном Ляцким, шедшего из Браславля Черкаса Хребтовича и осада князем Шуйским и Кислицей Полоцка заставили Константина Ивановича прекратить осаду Опочки и двинуться на помощь Полоцку, где осаждавшие уже терпели недостаток в продовольствии и принуждены были на левом берегу Двины добывать пищу себе и корм лошадям. Константин Иванович[364], возвратившись с богатою добычею из-под Опочки, сам ли, или послав кого-нибудь, нанес поражение бродившему за Двиною отряду «детей боярских», что принудило Шуйского снять осаду с Полоцка и удалиться в пределы России[365].
По возвращении Константина Ивановича в Вильну он был благосклонно принят королем и получил новые наданья: еще за опустошение Северской области король 9 сентября дал ему Кузьминскую волость, заключавшую в себе 42 деревни, и разрешил построить в Красилове замок в защиту от татар. 1 мая 1518 года Константин Иванович получил Котов и Разничи[366].
В благодарность за свой личный успех в походе Острожский явился ходатаем пред королем за православные церкви. 26 ноября 1517 года, вероятно, чрез несколько дней по прибытии из похода, по просьбе Константина Ивановича, король жалует новогородскому Борисоглебскому собору 5 служб людей и три пустоши в Церинской волости[367]. Но или это наданье было отсрочено, или оно было очень незначительно, только в том же году следует повое наданье этому собору. Константин Иванович покупает у Ивана Золотаря имение Быковичи, испрашивает у короля согласия и записывает его на клир новогородского собора[368]. Очевидно, были наданы и другие церкви; по крайней мере, на это есть указания[369].
Между тем в конце 1517 или в начале 1518 года скончалась княгиня Мария Ровенская, вдова князя Семена Васильевича Несвижского, бабушка Татьяны Семеновны, жены Константина Ивановича. Так как прямых наследников у нее не было, то все громадные в богатые именья ее перешли к Острожскому. 3 февраля 1518 года в луцкие городские книги был явлен подтвердительный привилей Сигизмунда I Константину Ивановичу на вечное владение имениями Ровно, Козлином, Квасиловом Корнином, Колодном, Березанью, Котином, Кустынем, Богонами, Маневом, Ставком и т. д., всего до 60 имений, причем король давал Ровно всякого рода льготы[370]. Прием богатейших имений скончавшейся княгини был задержан набегом татар. Константину Ивановичу пришлось заняться сбором войска, и поход против хищников окончился победою[371]. После этого перерыва – смерти Марии Ровенской и набега татар – Константин Иванович обращается к прежнему – заботе относительно обеспечения новогородского Борисоглебского собора. 1 сентября 1518 года он совершает вторую покупку у Ивана Золотаря – имения Хоневич и четырех пустовщин, находящихся на границе с имением Быковичи, раньше подаренным новогородскому собору. Новое приобретение обошлось Константину Ивановичу в 100 коп грошей с придачею «двух добрых волохов»[372]. Испросив согласие короля, Острожский в начале следующего года записывает все эти земли клиру новогородского собора навеки, без права вмешательства наследников. Запись эта дана «для вечное памяти и богомолья… за душу господина и отца нашего митрополита киевского и всеа руси Иосифа и за мою душу…». По взаимному соглашению с митрополитом, последний до совершеннолетия Ильи Константиновича будет охранять названные имения от всякой кривды, о чем после своего совершеннолетия будет заботиться князь Илья[373].
Грамота датирована: «Острог 1519 года, индикта 7», т. е. в первой половине года. Во второй уже разразился над Польско-Литовским государством целый ряд бед, потребовавших крайнего напряжения всех сил государства.
Мы уже говорили, что в июле 1517 года литовские послы отправились в Москву, чтобы при содействии императорского посла, Сигизмунда Герберштейна заключить мир, и что одновременно с послами был отправлен на московскую украину Константин Иванович. В Москве решили не принимать послов, пока «великого князя воеводы не переведаются с Острожским». Этого пришлось ждать до второй половины октября, и тогда только, 24-го числа, начаты переговоры. Сначала московские дьяки потребовали Киева, Полоцка, Витебска; литовцы отвечали требованием Пскова, половины Новгорода, Твери и т. д.
Мало-помалу обе стороны уступали и наконец все дело сосредоточили на одном Смоленске, и каждая твердо стояла на своем. Взаимные перекоры окончились 12 ноября, но еще до 22 ноября переговоры вел один Герберштейн, и так же безуспешно[374].
Сигизмунд Герберштейн в русской одежде. Старинная гравюра
Результатом перерыва мирных переговоров была новая война. Василий III отправил богатые упоминки хану, побуждая его напасть на Литву одновременно с московским войском. Но последнее замешкалось, а татары в количестве 40 000, под предводительством калги Багатыря, вторгнулись в Галицию. Войск у короля не было, равно как и денег на их наем[375]. Татары опустошили Львовскую, Белзскую и Люблинскую области и с громадной добычей медленно подвигались назад. Польские войска настигли их под Сокалем, но не решались вступить в битву, пока к ним не присоединился Константин Иванович Острожский с 2000 волынян, так что соединенное войско достигло 5–6 тысяч человек. Татары стояли на противоположном, возвышенном берегу Буга, почему, по мнению Константина Ивановича, не могло быть и речи о нападении. Но не так думала хвастливая польская молодежь с Фридрихом Гербуртом во главе. Совет Константина Ивановича – отложить битву до другого раза или выждать более удобного места, они приняли как нежелание русского православного вождя доставить славу полякам; молодежь, которую соблазняли лавры Вишневца, упрекала гетмана и не согласилась на его просьбу выждать переправы самих татар через Буг или же подождать один день спешивших вспомогательных литовских и подольских отрядов. Тщетно Фирлей и другие польские вожди, которые были согласны с Константином Ивановичем, убеждали молодежь – последняя увлекла их за собою, и вожди должны были 2 августа вступить в битву против своей воли. Горячая польская молодежь сразу же испортила все дело: не найдя брода и с большим трудом переплыв реку, она долго не могла подняться к татарам, которые стояли на крутом берегу и с высоты его били поляков на выбор. Только нападение Константина Ивановича на тыл татар заставило последних обратить все силы против него и допустить поляков подняться на берег и принять активное участие в битве. 40-тысячное войско татар со всех сторон окружило отряд союзников, и началась кровавая сеча. Убыль татар, несмотря на ее величину, не производила особенного изменения в отношении сил сражающихся, между тем как союзное войско все таяло и таяло. Тогда Острожский, Фирлей, Мар. Каменецкий и др. с частью личной охраны и оставшихся войск пробились через толпы неприятелей и спаслись в Сокальском замке. Гербут же, виновник этого поражения, не пожелал подвергаться упрекам и, бросившись в толпу татар, погиб «славною смертью». Общий урон польско-литовского войска простирался до 1200 человек, причем были убиты князь Вас. Четвертинский, князь Александр Буремский, князья Василий, Александр и Лев Корецкие, Фирлей, молодой сын польского гетмана, и многие другие[376].
Все польские летописцы, излагающие обстоятельно эту битву, единогласно приписывают неудачу ее исключительно безрассудной храбрости польской молодежи. Один Кромер бросает тень на Константина Ивановича и русских. Но лучшим доказательством невиновности Константина Ивановича в сокальском поражении служит отношение к нему короля. Понятно, что неудачный полководец не просил бы за другого, между тем мы видим, что Константин Иванович ходатайствует пред королем за зятя своего, Богуша Боговитиновича, именно о подтверждении ему волостей, которые держал умерший Немира Толпыженский, а до него сам Богуш; король и оттеняет в своей грамоте значение просьбы Константина Ивановича Острожского[377]. Кроме того, ему самому король, почти вслед за поражением при Сокале, 15 сентября, подтверждает Звяголь, разрешает построить в нем замок, основать город, учредить ярмарку и т. д.[378]
Пока Острожский боролся с татарами, на Литву сделали нападение московские войска и прусский магистр. Первые прошли вплоть до Молодечна, а второй вторгнулся в Жмудь. Для Литвы было счастьем, что размеры нападающих сил были невелики, почему и не причинили ей значительного вреда, и весьма удачный план Василия III – разгромить Литву – кончился легким опустошением[379].
Неудача Сокальской битвы, материальная безрезультатность оршанской победы, неудачная война с Москвой и невозможность успешно противодействовать постоянным набегам татар требуют некоторого отступления, уклонения в область устройства военного дела в Литве и Польше, главным образом для того, чтобы видеть, почему даже при энергии Сигизмунда и талантах Константина Ивановича возможны были сокальские поражения и уступка Смоленска.
Что касается набегов татар, то средства защиты против них состояли из замков и обыкновенного войска – земян. Замки, особенно королевские, отличались крайней бедностью. За исключением Луцка и Кременца, все королевские южнорусские замки были деревянные, артиллерия крайне плоха и малокалиберна (ядра были величиною с гусиное яйцо). В 1542 году в Луцке и Владимире было по одной пушке, и только в Кременце – двадцать две. Постоянного войска в замках не было, за исключением сотни «черкас», и то только в некоторых; замки охранялись 2–3 сторожами, которые всегда ухитрялись прозевывать татар. Только частные замки Ровно, Дубно, Острог, Збараж, Заслав, Вишневец были хорошо укреплены[380].
Битва под Сокалем. Фрагмент старинной гравюры
Не лучше были и войска. На защиту замка сходилась милиция – мещане, ремесленники и крестьяне; боевое достоинство их говорит само за себя. Что же касается полевой, так сказать, военной силы, то она набиралась из каждой земли отдельно. Если татары шли на Галицию, волыняне спокойно сидели дома, пока не приходил королевский указ или, как было в наш период, не собирал земян Константин Иванович по своей инициативе. Равно галичане не спешили на помощь волынянам, и только король посылал личную свою дружину – дворян. То же было и на московском рубеже. Кроме того, такая обширная и богатая земля, как Волынь, поставляла в 1528 году всего 784 конных ратника[381], а Константин Иванович Острожский со всех своих громадных имений ставил только 426 всадников[382]. Да и эти правила и нормы были узаконены только в 1528–1529 годах, когда оказалось, что Литва крайне слаба в военном отношении. Только тогда было решено, что каждый должен ставить на войну одного конного человека с 8 служб людей, считая за одну службу одну уволоку (почти 20 десятин земли); владевшие же меньшим количеством ставили ратника в складчину[383].
Такое же неустройство было и в финансовой сфере. Для найма и содержания войск король должен был сплошь и рядом закладывать свои замки, свое имущество, которого все равно не хватало на войско[384].
Только с 1528–1530 годах целым рядом узаконений был установлен сбор на военные надобности: с городов на войска 3086 коп грошей, ордынщины – 961 копа, с жидов – 1000 коп, с землевладельцев – по 11 грошей и 21/2 пенязя со службы (уволоки), равно с духовных, королевских и церковных земель или же, при отбывании натурою, по одному вооруженному всаднику с 8 служб[385].
Но слабость Литвы не ограничивалась этим. В 1515 году умерла королева Варвара, святая женщина на престоле. По политическим расчетам Сигизмунд в 1518 году женился на Боне Сфорца, слишком известной своими похождениями, чтобы о ней говорить подробно. Летописцы сплошь и рядом жалуются на ухудшение с этого времени нравов, хотя привязывают это к какому-нибудь случайному событию, напр. к смерти Варвары. Теперь, по их словам, пришли на Польшу неудачи; мелкие военные и фискальные должности, составляющие силу войска, занимают армяне и жиды. Жиды повсюду, но на войну они не идут. Одно утешение в усилении казачества на Украине…[386]
При таком тяжелом и затруднительном положении Литвы у Сигизмунда, кроме Москвы и татар, оказался третий враг, Великий магистр, сделавший при денежном пособии от Василия III, вторжение в Жмудь (в 1519 г.) и тем положивший начало четырехлетней войне Польши с орденом. Неудивительно, что Сигизмунд был в крайнем затруднении и просил через кардинала Медичи какой-либо помощи у папы против татар, ордена и Москвы, «ввиду крайне тяжелых обстоятельств»[387]. Несмотря на поражение магистра в Жмуди Ю.Н. Радивилом и на распадение ордена, так как Платтенберг, ливонский магистр, остался верен Литве, Сигизмунд охотно принял предложения Василия III (шедшие чрез боярина Григория Феодоровича и Н.Н. Радивила) и послал в Москву послов, которые опять не сошлись на Смоленске, но заключили перемирие с 1 сентября 1520 года до Великого заговенья 1521 года, то есть сроком почти на шесть месяцев[388].
Печальные внутренние и внешние обстоятельства принудили Сигизмунда стараться заключить мир с Москвою. Но уже в следующем, 1521 году обстоятельства переменились: Великий магистр был побежден, а Москва разорена татарами. Сыновья Менгли-Гирея заняли столы казанский и крымский. Союз между братьями повлек за собою крайне опустошительный набег на Москву в 1521 году крымского хана Магмет-Гирея, которого сопровождал Евстафий Дашкович с днепровскими казаками. Москва, давно уже не видавшая неприятеля под своими стенами, в страхе уплатила окуп; великий князь бежал в Волок; Россия была страшно разорена; число выведенных пленников молва доводила до 800 000. Понятно, что Москва уже не думала о наступательной войне против Литвы и сильно желала мира, опасаясь еще нового набега, так как Сигизмунд вел переговоры с ханом о восстановлении на престоле бывшего рязанского князя Ивана Ивановича. Начались новые переговоры. Опять Литва не могла согласиться на уступку Смоленска, безмездный отпуск пленных и опять, после долгих споров, 14 сентября 1522 года, было заключено пятилетнее перемирие и Смоленск оставлен за Москвою. Но и после этого обессиленные стороны продолжили перемирие еще на 6 лет – до 1533 года, а затем – еще на один год[389].
Польско-литовские пехотинцы и кавалеристы. XVI в. Художник Я. Матейко
Так закончилась полустолетняя кровавая и бескровная борьба Литвы с Москвою, представляющая собою первый период расширения Москвы за счет Литовско-Русского государства. Начало ее относится ко временам Казимира, когда мелкие удельные князья – Воротынские, Одоевские, Мезецкие и др. начинают поддаваться Москве, а Литва, слабая вследствие отсутствия верной правительственной программы, слишком ясным сознанием своей слабости, навлекает на себя три войны с Москвою. Первые две (1492–1494 и 1499–1503) окончились полным поражением Литвы, третья (1507–1521) велась с переменным счастием. Энергия Сигизмунда и талантливость Острожского сильно затруднили успехи Москвы. Взятие Смоленска не приступом, а обложением и содействием русской партии и полное поражение московских войск под Оршей показывает, что Москва была сильна только условною слабостью Литвы, своей энергией, цельностью государственной идеи и твердостью государственного строя. Взаимная борьба ослабила врагов, и война, вначале столь удачная для Московской Руси, оканчивается сама собой, оставляя для Москвы Смоленск, часть губерний Курской, Черниговской, Орловской, Калужской, Тульской, Могилевской, Витебской и Псковской.
Война утихла. Острожский, в талантах которого уже не было надобности, посвятил себя почти исключительно хозяйственной деяятельности, которая вообще играла видную роль в его жизни. Время и люди в ту пору были таковы, что скопидомничество являлось их характерной чертой. Громаднейшие богатства литовско-польских родов обязаны своим началом именно этой эпохе. Не говоря о государственном скопидомничестве Иоанна III и Василия III, вспомним, откуда началось богатство кн. Острожских, Сангушков, Радзивиллов, Потоцких, Конецпольских, Хребтовичей, Огинских и др.
Константин Иванович был сыном своего века, и, как мы видели, с самых первых шагов государственной деятельности литовского гетмана идет и хозяйственное усиление его. Все свободные деньги он употребляет на расширение своих владений, прекрасно сознавая, что значит богатство вообще и особенно в Литве его времени, когда король постоянно нуждался и, задолжав, платил вместо процентов чинами и доходными должностями[390]. За период 1513–1530 годов, т. е. за то время, когда Константин Иванович получил наследство после княгини Марии Ровенской и когда вследствие этого имущественное положение его было сравнительно блестящим, он непрерывно прикупает себе именья: 21 июля 1513 года Константин Иванович приобретает себе, впрочем, с правом выкупа, имения Чартолесцы и Сельцо за 100 коп грошей; 6 мая 1514 года на тех же основаниях – Березовщину и Жизниковцы за 50; 4 апреля 1515 года прикупает землю к имению Свираны; 4 октября того же года покупает имение Тарасово за 600 коп полугрошиков. Около этого же времени Острожский выкупает заложенные родовые имения Новоставцы и Ильин, данные дедом при выдаче за Паца дочери – Екатерины Васильевны. 22 сентября 1520 года покупает двор в Минске за 400 («20 коп по 200 пенязей в грош») коп и дом Иванцевичей в Вильне за 100 коп; 4 января 1521 года – имение Теплены (Игум. у.) за 150 к.; 24 декабря – третий дом в Вильне у Феод. Богдан. Хребтовича за 150 к., в то же время покупает прилегающую к Тарасову землю; в начале 1522 года – им. Волкошев и Вознесение и т. д.
После подтверждения королем всех последних покупок (15 апреля 1522 г.) Константин Иванович покупает у Иванцевича четвертый дом в Вильне за 100 коп, а у митрополита Иосифа – имение Прилепы. Около этого же времени Острожский купил за 300 к. гр. Сатыев с приселками[391]; 23 октября 1523 года – им. Росоловцы за 50 коп и землю около Пашнишек за 8; 16 мая 1524 года – с. Осоку за 200 коп; 26 марта 1525 года и 29 августа 1526 года Острожский приобретает от воеводича полоцкого, Яна Стан. Глебовича, Деревно, Островно (Могил. губ. Сенн. у.) и Низголов (ныне Леаельск. у.), из которых один Низголов стоил 600 коп полугрошиков. Последнее приобретение Константина Ивановича было самым крупным: 16 февраля 1529 года он купил имение Романов за 1000 коп, причем деньги были выплачены сразу; 25 октября того же года Острожский приобрел от Гринковичей-Воловичей им. Хранив около Турова. Хранив, по сознанию самих продавцов, был дан Константину Ивановичу вместе с Туровом, почему они были очень благодарны, что Острожский не только не отнял у них это имение, но «великодушно» дал за него 70 коп и «одамашку на шаты»[392].
Понятно, что такие приобретения, помимо многочисленных королевских наданий, требовали большого труда и хлопот по управлению; с другой стороны, громадные богатства редко бывают чисты от упреков и тени, когда обращается внимание на самые способы их приобретения. Не чужд этих упреков и безупречный в остальном Константин Иванович Острожский. Помимо довольно частых выпрашиваний у короля, он пользовался стесненным положением владельцев. Так приобретал Острожский Чернолесье, Сельцо и Вознесение. Владелица последнего должна была продать свое, очевидно, последнее имение для выкупа из татарского плена своей матери. Таким же образом было приобретено имение Жизневцы[393], хотя Константин Иванович выкупил его владельца, Прусского, по своей инициативе. Конечно, это не вина Константина Ивановича, но все же как-то неприятно откровенное обозначение этой причины в продажных актах. Источники свидетельствуют и о других не вполне нравственных средствах, какие употреблял Константин Иванович для увеличения своего богатства. Относительно удержания им за собою имений сестры, вышедшей за Вишневецкого, мы говорили выше (прим. 354). Иногда Константин Иванович не по праву захватывал силою чужих людей[394], допускал захваты земли, обидьги т. д.[395] Но следующий факт является самым некрасивым, возбуждавшим против Константина Ивановича много нареканий.
У Ивана Юрьевича Заславского, двоюродного брата гетмана, был слабоумный брат Андрей. Иван, которому Константин Иванович выпросил несколько королевских наданий, умирая, поручил свою семью гетману, который принял к себе и Андрея. Пользуясь слабоумием последнего, Острожский, «яко пан моцный»[396], выделил князю Андрею его треть в заславских имениях и убедил его дать запись, по которой эта треть по смерти Андрея переходила к Илье Константиновичу Острожскому. Факт некрасивый. Но тень, наброшенная им на светлую личность князя Константина Ивановича, несколько ослабляется следующими соображениями.
Обратим внимание на обстоятельства, при которых князь Андрей Заславский дал запись, и на самое содержание ее. В ноябре 1520 года Константин Иванович принимал у себя в Дятлове самых блестящих гостей: митрополита Иосифа, воеводу троцкого Альбрехта Март. Гаштольда, марш. земского Яна Николаевича Радивила, воеводу полоцкого Петра Станиславовича Кишку, князя Полубенского, нескольких князей Заславских и мн. др. И вот князь Андрей Юрьевич Заславский 28 ноября, с ведома всех гостей, усыновляет сына Константина Ивановича, Илью, и записывает ему треть своей части в Заславе и во всех отчинных имениях, мыто в Остроге, Заславле, Луцке и все благоприобретенные имения[397]. Сам бездетный, князь Андрей, по обычаям того времени, иначе и не мог передать Константину Ивановичу своих имений, чтобы не возбудить бесконечной тяжбы со стороны своих прямых наследников[398].
Мы сомневаемся, чтобы такая светлая личность, как митрополит Иосиф, мог деятельно участвовать в этом грязном деле, равно как и прочие гости-свидетели. Сомнение возбуждается и тем, когда и кем заявлено это свидетельство. Оно заявлено в 1546 году, чрез 16 лет после смерти Константина Ивановича, Богданом Феодоровичем Корецким, Андреем Михайловичем Коширским и др., кажется, весьма враждебными Константину Ивановичу и особенно Беате, вдове Ильи Константиновича, по делу которой и дано ими это показание. Из лиц, близких к Константину Ивановичу, не было ни одного. Не видно также, чтобы и Кузьма Иванович Заславский воспользовался этим показанием – по крайней мере, оно не было принято во внимание при разборе дела королем…
Если приобретение имений наводит некоторую тень на личность Константина Ивановича Острожского, то в делах по управлению именьями он является в замечательно хорошем свете. Так, Константин Иванович получил Ростоки и Поречье по наследству от С.Ю. Гольшанского; между тем эти именья оказались спорными. По суду с Болбасовичем Острожский был признан законным владетелем, но, видя, что Болбасович от этого делается почти нищим, Константин Иванович уступил ему именье под условием военной службы к Острогу[399].
В 1514 году соседка Здетела, Бартошевич, наслала на неманский паром Острожского своих людей, которые ограбили здетельских рыбаков, порубили паром и побили много людей. Острожский, имевший королевскую грамоту на право держать паром, не ответил обычным тогда, а для него особенно сподручным, насилием, но только пожаловался королю[400]. В 1520 году Константин Иванович просил свою сестру, княгиню Заславскую, удержать ее подданных от нанесения «кривд» кузьминским имениям его и только тогда, когда замечательно вежливое письмо его не было принято во внимание, приказал своим людям отвечать тем же[401]. Несмотря на это, когда та же Заславская пожаловалась Константину Ивановичу, что его подданные рубят ее лес и пасут скот на ее земле, Острожский в предупредительных выражениях отвечал княгине, что все ее убытки будут немедленно удовлетворены[402]. Так же отнесся Константин Иванович к жалобе «плебана» новгородского, когда княжеские подданные наделали много порубок в спорной Стволовичской пуще[403].
Отношения его к своим подданным были весьма хороши: он освобождал их от королевских платежей, строил им церкви и не давал их в обиду. Понятно, почему жители Полонного указывали на правление Острожского как на образцовое[404]; понятно также, почему подданные других богатых вельмож бежали во владения Константина Ивановича и добровольно не соглашались уходить от него к прежним владельцам, что даже возбуждало жалобы[405].
Понятно, что такая мягкость и миролюбие снискали Константину Ивановичу общее расположение и еще более увеличивали его материальное благосостояние. Так, брат жены Константина Ивановича, латинский луцкий бискуп Павел, первый ренегат из рода князей Гольшанских и последний мужской представитель рода, уступил Константину Ивановичу свою часть в Гольшанах, Шешолах, Глуске и Романове, а потом еще отвел ему плац в Гольшанах для постройки дома[406].