Сначала мальчики заехали домой к Фоме, но там никого не оказалось, а затем поехали к Гордею. Оставили велосипеды и пошли на кладбище пешком по грунтовой извилистой дороге, окружённой с обеих сторон высокой травой.

Неожиданно раздался громкий оружейный залп, от которого друзья испуганно присели и посмотрели друг на друга. А затем ещё два через одинаковые промежутки времени.

– Это что? – Гордей вытаращил глаза на приятеля.

Фома вспомнил разговор бабушки с адвокатом:

– Павел Иванович говорил, что похороны Лёшика будут торжественными с почётным караулом и прощальным залпом из оружия. Ведь он на войне погиб!

– А… – согласился Гордей, – получается, что и деду твоему слава досталась, а он ведь преступник – женщину убил!

– Получается так, – грустно согласился Фома. – Но Павел Иванович говорил, что по-настоящему преступником может признать человека только суд. А поскольку суда не было, значит, он сейчас невиновен! А он же тоже родине служил на подводной лодке. И к тому же воспитывал Лёшика! Так что, наверно, этот салют им обоим.

Гордей усмехнулся.

Фома переложил пакет с продуктами из одной руки в другую.

Мальчики продолжили путь.

Гордей некоторое время сосредоточенно молчал, а затем неожиданно спросил:

– А что же тогда на похороны Толика никто не приехал стрелять в воздух? Он тоже воевал и руку потерял в борьбе с нацистами.

– У него суд был, – пояснил Фома.

– Ну да, – согласился Гордей. – Да и на фронт он не добровольцем пошёл, а по принуждению, чтобы из тюрьмы выйти…

Когда мальчики зашли на погост, две свежие могилы были уже почти засыпаны землёй.

Рабочие продолжали делать подсыпку, трамбовали лопатами холмики из песка. В изголовьях могил поставили два красивых деревянных креста, окутанных траурными лентами с золотыми надписями. А внизу – цветные портреты деда Семёна и Алексея.

Народу вокруг было много, вся деревня пришла провожать покойных. Некоторые ещё продолжали идти на гору, заслышав оружейные выстрелы.

Пять бойцов в камуфляже с автоматами стояли в ряд, ожидая команды офицера.

Косых вместе с Поповым и ещё несколькими мужиками укладывали на могилы венки, расправляли большие флаги, укрепляя их, закапывая глубже в землю.

Фома поискал взглядом родственников.

Бабушка Лена в чёрном платке беседовала с батюшкой, что-то рассказывая, смиренно кивала, крестилась. Тот объяснял, указывая перстами в сторону.

Бабушка Оля и мама суетились у сколоченного деревянного стола, расставляли пластиковые тарелки и стаканчики, вскрывали упаковки с нарезками, приглашали гостей помянуть умерших.

Фома тихо подошёл к ним и передал мешок с продуктами.

– Спасибо, миленький. – Бабушка выставила сметану на стол, распаковала хлеб. Внимательно посмотрела на внука, пригладила его светлые вихры: – Что-то я хотела… совсем памяти нет! – Неожиданно хлопнула себя ладошкой по лбу и полезла в кармашек на груди, достала серебряную иконку на шнурке, поцеловала её и одела на внука. В глазах появились слёзы. – Командир Алёшеньки ладанку передал, носи, миленький, пусть тебя Господь убережёт, раз сыночка не смогла! Не успела я с ангелом моим попрощаться, гроб не открывали, начальство так велело, вот только это и осталось…

Фома продолжал стоять, глядя на бабушку, чувствуя, как по коже на груди холодит кусочек металла, перевёл взгляд на свежие могилки. От воспоминаний о Лёшике и его отъезде в глазах защипало. Снова вспомнил свой сон и электричку: «Осторожно, двери закрываются!»

Бабушка наклонилась и поцеловала в лоб отрешённого внука, а затем перекрестила:

– Ну, иди, миленький, иди!

Соня замерла, глядя на сына и Ольгу, по щеке тоже скатилась слеза, глубоко горестно вздохнула и снова продолжила раскладывать по тарелкам кутью, расставлять по столу, наливала в стаканчики кисель.

Павел Иванович присоединился к женщинам, обратился к присутствующим:

– Давайте помянем ушедших, – достал несколько бутылок водки, расставил на столе, вскрыл пробки.

Руки мужиков потянулись к спиртному. Бутылки пошли по кругу.

Офицер скомандовал, и бойцы с автоматами направились к автобусу, сам пошёл за ними следом. За первым автобусом уехал и второй с нанятыми подвыпившими грузчиками и копателями.

Из оставшихся гостей – кто успел, нашёл место на деревянных лавочках, сбитых на скорую руку. Остальные ходили с тарелками и стопками, подкладывали себе еды, подставляли посуду под водку, старались не толкаться.

С уходом военных население активизировалось, голоса стали громче. Шептались: «Что за непруха свалилась на деревню? Сначала Толик утоп, теперь ещё двоих земле придаём?»

Гордей дёрнул Фому за футболку:

– Пойдём вон там посидим, чтобы глаза не мозолить! – показал на низенькую лавочку у заброшенной могилы в кустах.

Фома кивнул, и они отошли от стола, скрылись в зелени, стали оттуда наблюдать. Сразу заметили, что Попов и Косых сидят рядом. Одеты, как и раньше: Попов в своём спортивном костюме, а адвокат – в деловом чёрном. Казалось, что они были рады встрече и общению. Постоянно перебрасывались словами и даже одновременно поднимали стаканчики с водкой, выпивали.

Спустя некоторое время детей отыскала взглядом бабушка Оля и принесла им на лавочку два стаканчика киселя и тарелку с кутьёй:

– Помяните, миленькие, дедушку и Алёшеньку!

Мальчики для вида взяли по щепотке риса в рот, запили тягучим ароматным напитком.

– Ну вот и славненько, – улыбнулась женщина, вернулась к общему столу, продолжила хозяйничать.

Фома с Гордеем посмотрели друг на друга кислыми физиономиями, затем стали выбирать из кутьи изюм, класть в рот. Кисель им понравился, и они опорожнили стаканчики полностью. Продолжали наблюдать из своей засады.