Через пару дней Косых смог созвониться со следователем и договориться о встрече.

Арсен Давидович сидел в своём кабинете, изучал поступившие документы. На неуверенный стук в дверь отложил бумагу в сторону:

– Заходите, кто там?

Павел Иванович прошёл в кабинет:

– Добрый день! Мы с вами договаривались.

– Да, да, здравствуйте, присаживайтесь. Вы по какому делу?

Косых сел на предложенный стул:

– Если помните, я адвокат по делу Сомова. Был у него недавно в следственном изоляторе с вашего разрешения. А потом разговаривал с его женой и дочерью. Мне сказали, что вы приглашали Фому, внука арестованного, для проведения медицинской экспертизы.

– Ах да, – вспомнил следователь, – но что-то они не торопятся, а у меня сроки!

– Арсен Давидович, а что будет, если ребёнок не приедет? Насильно же не повезёшь его к доктору?

Мамедов пожал плечами, в лице появилось раздражение:

– Вы думаете, мне заняться больше нечем? Сижу здесь баклуши околачиваю? – раздражённо произнёс он. – Пошлю к вам сотрудников с детским психологом. Может, вы специально ребёнка терроризируете, не пускаете его ко мне, чтобы своего подопечного освободить. Заберём парня в интернат. Там выясним причину отказа и обследуем. В зависимости от результатов будем решать.

Косых с волнением покачал головой:

– Да, серьёзная ситуация, я с мальчиком поговорю, чтобы он всё понял.

– Уж поговорите, не думаю, что ему захочется в интернате жить! Там контингент не очень приличный, бывшие бродяги, побегушники из дома и даже малолетние преступники есть. У вас всё?

– Ещё один вопрос, – поспешил Павел Иванович, – мы не можем найти сына Семёна Сомова – Алексея. Уверен, что он владеет важной информацией об отце, всё же родственник!

Следователь усмехнулся:

– Важной информацией для кого? Для вас или для меня?

Косых напрягся:

– Мне кажется, мы оба хотим объективного расследования обстоятельств дела.

– Конечно объективного, – согласился Мамедов, – расслабьтесь, я помню, вы тоже раньше в следствии работали?

– В военной прокуратуре, – уточнил Косых.

– Ну да, и что же вас тревожит?

Павел Иванович решил быть откровенным:

– Парень на войну пошёл добровольцем, каждый день звонил, уже две недели молчание. Никто ничего не сообщает. Обращались к военкому, он тоже не в курсе.

– Я понял вас, – лицо следователя помрачнело, – такие времена. Постараюсь помочь. Что я могу сделать? Направлю запрос в военкомат и всё. Давайте его данные.

– Сомов Алексей Семёнович… – Косых полез в записную книжку, чтобы посмотреть точную дату и место рождения с пропиской.

Следователь записал всё на отрывном календаре, лежащем на столе:

– Отправлю запрос сегодня, – сообщил он. – У вас всё?

Попрощавшись, Косых вышел из кабинета следователя и сразу поехал в дом Сомовых.

Около ворот стоял милицейский джип «Патриот», и Косых почувствовал сильное волнение: «Неужели так быстро сбылось обещание следователя и Фому собираются забрать в интернат?» Его кинуло в жар, и это придало сил – мгновенно взбежал по цементной лестнице на террасу.

Здесь, сидя за столом, мирно пили чай женщины, потчевали молоденького белобрысого младшего лейтенанта: угощали вареньем.

Все резко уставились на взволнованного Косых, который старался отдышаться.

– Павел Иванович, что случилось? – обеспокоенно приподнялась Ольга.

– Да так… показалось. – Косых упал на свободный стул, вопросительно посмотрел на сотрудника.

– Это наш участковый Владимир Сергеевич, – грустно пояснила Соня, – он пришёл по поводу Толика.

– А… – совсем успокоился Косых, протянул сотруднику руку и представился, затем попросил у Ольги чаю.

Та пошла на кухню за бокалом.

– Владимир Сергеевич сказал, что сегодня передал матери Гордея разрешение на захоронение, – с грустным видом сообщила Соня. – Так что на днях будут похороны.

– А что так долго держали? – поинтересовался Косых.

Участковый пожал плечами:

– Пока вскрытие было, экспертиза. Как отказной материал подписал у начальства, так и справку оформил.

– Ну и что же там экспертиза показала? – усмехнулся Косых. Он совсем успокоился и, получив кружку с чаем, потянулся за пирогом. – Русалки его утащили?

– Нет, обычная асфиксия, – спокойно сообщил участковый, – единственная непонятная деталь – это прижизненная рана на голове. Но, возможно, когда лодка переворачивалась, ударила его бортом. Он ведь был уже в воде, но ещё дышал.

– Может, уключиной?

– Не похоже. Металл бы голову пробил, а здесь рана продолговатая была. Эксперт сказал, неглубокая, и щепочки в ней остались древесные, скорее, его могло лодкой оглушить в воде.

– А мальчики не видели? – уточнил Косых.

– Говорят, что нет, но их тоже можно понять, – Владимир усмехнулся, – представляю, как я бы перепугался, выпав из опрокинутой лодки.

– Жалко парня, хоть и пьяница, но всё равно, – посочувствовал Павел Иванович. Посмотрел на женщин: Елена с Ольгой продолжали чаёвничать. Соня сидела, беззвучно склонив голову, по её щекам текли слёзы.

Участковый тоже посмотрел на неё и стал собираться:

– Извините, если я что-то не так сказал. Спасибо за угощение, поеду на службу! – встал из-за стола и спустился к воротам.

Женщины проводили его кивками.

– А зачем он приходил-то? – не понял Косых.

– Профилактическую беседу с нами проводил, чтобы детей одних не отпускали в лодке кататься, – сообщила Ольга.

– А ещё там должны быть спасательные жилеты! – добавила Елена.

Косых посмотрел на Соню – она продолжала тихо плакать.

На следующий день состоялись похороны Анатолия.

Жена покойного договорилась с ритуальным агентством, пригласила местного батюшку. Всё было чинно и по-христиански.

Бабушки крестились, нашёптывая молитвы, кто помоложе, просто стояли со скорбными лицами. Большинство сельчан вздохнули с облегчением – уж больно шумным бывал временами Анатолий.

Только лицо Сони было залито молчаливыми слезами. Они катились без остановки, вытекая из красных воспалённых глаз. А когда гроб стали заколачивать, она внезапно бросилась на колени, обняла крышку, не давая сотрудникам агентства закончить свою работу.

Косых быстро подошёл к Соне и помог ей подняться, увел в сторону. А затем они незаметно ушли домой.

Закопав гроб на деревенском кладбище, водрузив крест, все направились к дому вдовы Анатолия. Здесь уже были накрыты длинные сколоченные соседскими мужиками столы с лёгкими закусками и спиртным. Народ расселся по лавкам, начались проводы.

Гордей с Фомой тоже участвовали в похоронах, вместе держались на кладбище. А когда все расселись за столами, стали звенеть посудой и разливать водку, пошли в дом.

Воспользовавшись отсутствием матери, Гордей прокрался в её спальню и вытащил из-под кровати вещевой мешок отчима, принёс в свою комнату, где ожидал его приятель.

– Вот! – с таинственным видом произнёс он, бросая его в ноги Фоме.

– Что это? – не понял тот.

– Все секреты Толика! Он мне никогда не разрешал их трогать!

Мальчики присели возле баула и стали его развязывать, выкладывать на пол всё, что хранилось внутри.

Так перед ними предстали картонные коробочки с разными патронами, несколько тротиловых шашек с привязанными запалами, сигнальные ракеты и конверты разного размера с документами и вложениями внутри. В одном из карманов лежала настоящая граната «лимонка». Гордей взял её в руку, взвешивая:

– Вот, это о ней рассказывал Толик! Она настоящая!

Фома выпучил глаза:

– Зря ты так рюкзак бросаешь! Надо осторожней! Если взорвётся, ничего не останется!

– Не боись! – усмехнулся Гордей. – Толик меня учил: выдёргиваешь кольцо, кидаешь, взрыв только через четыре секунды! Рыбу можно глушануть!

– Лучше положи её на место, – опасливо попросил Фома, – рыбу глушат тротилом, вон его у тебя сколько!

Гордей с интересом взял в руки толстый небольшой бумажный конверт. Стал вынимать содержимое. Это были фотографии с войны. Подбитые танки, пушки, незнакомые разрушенные деревни, группы солдат в камуфляже, выписки из приказов о поощрении.

Фома достал из мешка старенький пакет с насквозь протёртыми уголками – из него выпали снимки, запечатлевшие молодого Толика. Его путешествие по горам, прыжки с парашютом, спуск на горных лыжах, подводные съёмки.

Почти на всех изображениях рядом с ним была молодая девушка, лицо которой показалось знакомым. На одной фотографии было только женское лицо, и Фома его узнал. На обороте подпись: «Навеки твоя Соня». Такое же фото он видел однажды в альбоме матери, только без подписи. Страшная догадка точно удар током поразила мальчика – значит, они были давно знакомы! Он стал внимательно рассматривать остальные фото – на них тоже была молодая мама. Она обнималась с Толиком, целовала его, лежала на руках…

Гордей заметил взволнованное лицо друга, взял у него фотографии, стал поочерёдно рассматривать, прочитал подпись, в лице мелькнула догадка, ухмыльнулся, ехидно заметил:

– А ещё он тебя сынком звал постоянно! Подарки дарил! Видел, как твоя мать бросилась на гроб?

– Этого не может быть! – воскликнул Фома. – Мама не могла его знать! Она бы мне сказала! Она всегда говорит мне правду! И я бы тогда, я бы тогда… – Неожиданно к горлу мальчика подкатил удушливый комок, в глазах защипало. Он поднял голову, чтобы слёзы не выкатились наружу, и бросился на улицу. Задрав лицо вверх, пробежал мимо поющих под гармонь соседей, устремляясь к берегу озера.

Немного успокоившись, он стал плутать вдоль воды, вышел к мосткам, где была привязана лодка Толика. Залез в неё и, присев на корточки, опёрся спиной об лавку, запрокинув голову, стал смотреть в чистое безоблачное небо. Оно будто сочувствовало ему, нависая огромным воздушным голубым куполом, качая мальчика в уютной земной колыбели.

Глаза закрывались, и Фома думал о матери, дедушке и двух бабушках. Ему неожиданно показалось, что он никогда их не знал. Они были рядом и заботились о нём каждый по-своему. Он хорошо помнил, как они выглядят, какие у них голоса и походки. Но что они хранили внутри себя, о чём они думали – теперь стало для него загадкой. Ему неожиданно показалось всё вокруг грандиозным придуманным спектаклем с турецкими и российскими декорациями, за которыми скрывается истинное положение вещей и выглядывает оно наружу только в короткие промежутки времени. И от такой несправедливости мальчик почувствовал глубокую обиду и неудовлетворённость. Закрыл глаза, чтобы ничего не видеть.