Через пару дней Косых подвёз Елену в следственный изолятор, дал в руки разрешение и подсказал, куда идти оформлять пропуск, сам остался в зале ожидания, напутствовал:

– Вместе нет смысла идти, вам, наверно, наедине надо поговорить, так что я тебя здесь подожду.

Елена кивнула, поправила волосы под чёрным платком и направилась к магнитной рамке.

Через пятнадцать минут она уже сидела в пустом следственном кабинете, а ещё через полчаса привели Сомова.

– Здравствуй, Семён, – холодно поздоровалась Елена, не поднимаясь со стула.

По её равнодушному тону он понял, что объятий не будет, сел напротив через стол. Посмотрел в грустное лицо бывшей супруги, почувствовал, что предстоит серьёзный разговор, пожал плечами:

– Привет!

Некоторое время они молчали, разглядывая друг друга, никто не решался начать. Наконец Елена собралась с силами:

– Ну как ты? – спросила она с лёгкой заинтересованностью.

– Нормально, – отозвался Семён. – Как Фома себя чувствует? Не перестал на меня обижаться?

– А что, было за что? – встрепенулась Елена.

– Да перестарался малость.

– Ничего себе малость! Ты забыл, по какой статье арестован? Следователь меня вызывал. Он уверен, что ты виновен. Про нашу жизнь в Видяево расспрашивал, о дочке.

Сомов усмехнулся:

– И что же ты ему рассказала? Как бросила нас и уехала в монастырь?

Елена погрустнела:

– Ты знаешь, почему я стала уезжать. Ради тебя солгала, сделала тебе липовое алиби. Я была уверена, что ты ни при чём! Я все эти годы молилась, чтобы так оно и было. Ездила по святым местам, но никогда не чувствовала удовлетворения… прощения не было!

– Это тебе не было прощения! – возмутился Сомов. – Смоталась разок, помолилась и хватит. Раз не арестовали, значит, помогло. Зачем тебе снова надо было уехать? А потом ещё и ещё! Мы когда с дочкой в Санкт-Петербург перебирались, я случайно письма её нашёл.

– Какие письма? – удивилась Елена.

– Её письма к тебе!

– Я ничего не получала.

– Как бы ты их получила, если твой адрес не дом и не улица? – усмехнулся Семён, – Она тебе их послать не пыталась. Писала просто для того, чтобы почувствовать тебя рядом. И ответы за тебя сочиняла, в ту же коробочку складывала. Так вы и переписывались с ней всё это время, несколько лет – мама и дочка! Она эти письма одноклассникам показывала, которые расспрашивали о матери! А что она должна была в школе сообщить, что ты её бросила? За что?

Глаза Елены расширились от ужаса.

– Ты их читал? О чём она писала?

– Спрашивала, где ты, как живёшь, что делаешь, думаешь ли о нас? Рассказывала, как она и папа скучают по тебе. А потом сама же и отвечала за тебя – писала другой рукой. Рассказывала о неизвестных городах, странах, православных соборах и скитах… Наверно, в интернете это находила. Как ты думаешь, что чувствовала девочка-подросток, когда перечитывала письма, что сама писала? Что творилось у неё в душе? Как я мог ей помочь? И это в переходном возрасте. Теперь я думаю, что она молодец, оказалась сильной. Не стала таблетки глотать или наркотики нюхать. Как-то справилась сама. А ведь многие не справляются! Или ты интернет не читаешь?

Елена склонила голову, по её лицу тихо потекли слёзы, плечи начали вздрагивать.

Сомов замолчал, смотрел на бывшую жену, вспоминая, как встретил её, будучи курсантом-подводником, как весело и беззаботно проводили вечера. Как встречала на берегу из дальнего похода. Стояла тростиночкой в чёрном кожаном плаще с букетом цветов, обнимала, плакала от радости. И слёзы вроде те же, да не те! В лице отразилась щемящая тоска:

– Какие грехи ты замаливала в монастырях, совершая материнский грех? – зло спросил он.

Елена перестала плакать. Достала платок и промокнула глаза:

– Я рассказала Павлу Ивановичу, что мы с тобой поссорились в тот вечер, когда убили соседку сверху, и ты ушёл. Больше не возвращался.

– Зачем ты мне это говоришь? Я уже забыл давно, что там случилось! Столько времени прошло! У меня новая жизнь. Я молюсь по нескольку раз в день. Здесь хорошая церковная библиотека – я выучил молитвы, которых раньше и не слышал. Если они мне помогут – значит, Бог действительно есть.

– Если ты виновен, Бог тебя накажет, – тихо произнесла Елена. Несколько раз перекрестила бывшего мужа и, не прощаясь, вызвала караул.

Когда Сомова оставили в комнате для допросов ещё на полчаса, он начал возмущаться – наступало время обеда. А поскольку питание в тюрьме было не очень наваристое, Семён старался еду не пропускать – калорий едва хватало на полноценную утреннюю зарядку. Он продолжал держать себя в форме, и физические упражнения помогали не терять веру, поддерживали душевные силы.

Надзиратель пояснил: «Адвокат ждёт своей очереди».

Вскоре появился Павел Иванович. Улыбнулся и, протянув руку, поздоровался. Сел на табурет через стол.

– Это ты её привёз? – вместо приветствия спросил Семён.

– Ну да, – подтвердил Косых, – хотела пообщаться с тобой наедине.

– Пообщались, – хмуро заметил Семён. – Мне кажется, ты специально её ко мне притащил! Всё успокоиться не можешь! Снова меня пытать будешь? Ну да, вспомнил я, как было дело! Немного поссорились с женой в тот вечер после дня подводника. Пришли домой, а потом, чтобы успокоиться, я из дома ушёл. Вышел, прогулялся немного, никого не встретил. Развеялся на свежем воздухе, а потом вернулся. Вот тогда эту девушку и нашёл на лестнице. Стал ей делать искусственное дыхание, массаж сердца. Соседи с первого этажа увидели, и мы затащили её к ним! Ну, дальше ты всё знаешь! Устроит тебя такая версия? А Елена, чтобы меня подстраховать, придумала сценку с бушлатом. Я клюнул, что у меня свидетель появился. Какое-никакое алиби…

– Так Елены с тобой не было? – прервал его Косых.

– Нет, она дома была.

Павел недовольно поморщился:

– Почему же вы мне правду сразу не сказали? Спектакль разыграли с твоим бушлатом.

– Ну а как ты думаешь? – Семён повысил голос. – Если бы я такое рассказал, у меня ни одного доказательства в мою пользу не оказалось! Сразу тюрьма! Это сейчас уже ты меня знаешь, и мы можем рассуждать и вспоминать прошлое. А тогда кто я был для тебя? Очередной рядовой подозреваемый. Вот Елена и придумала этот финт с бушлатом, заодно и алиби мне сделала.

– Артисты! – покачал головой Косых.

Неожиданно в лице Сомова отразилась злость.

– А что ты всё копаешь то старое дело? Тебе заняться нечем? Вцепился как клещ. Родственников моих пытаешь! Ты же защитник мой, а не следователь! Столько времени прошло! Забудь об этом деле, понял? Или я вообще откажусь от адвоката!

– Ну ладно, ладно, успокойся, Семён. Просто крутятся в голове эти противоречия.

Павел не хотел нервировать своего друга и в душе ругал себя, что каждый раз при встрече возвращается к давнему делу. Так уж происходит: сначала Соня неожиданно его огорошила, когда ехали от следователя, а потом Елена подтвердила её слова. Ну а теперь и сам Сомов согласился с ними и пояснил, как всё было на самом деле. Вполне реальная ситуация.

Но что-то в душе Косых не давало покоя. Он вспомнил, что после прекращённого уголовного дела по факту убийства Петровой его продолжали одолевать сомнения. И даже когда началась дружба, устраивали совместные пикники, катанья на коньках по речке, пили водку в дружеской компании, он постоянно думал – мог ли его друг убить эту девушку? Глядел на его крепкую ладонь, держащую стопку, и представлял её сжимающей белую женскую шею. Как плотная фигура Семёна наваливается на хрупкую потерпевшую, бьёт широким коленом в сплетение, рвёт на ней одежду. И тут же больное искажённое презрением и ненавистью лицо начальника уголовного розыска Михайлова, его слова о тухлятине…

Павел внимательно посмотрел в синие глаза Сомова:

– Слушай, Семён, а тебе снится Людмила Петрова?

Тот вздрогнул:

– Убитая Людка-то? – скривил улыбку, наполнив лицо снисходительным равнодушием. – Нет. С чего это? Если бы ты меня не спрашивал постоянно по этому поводу, я бы её забыл совсем. Давай так и сделаем, я тебя прошу как друга – не напоминай мне больше о ней! Ни слова! Договорились?

– Договорились! – кивнул Косых. – Больше никогда тебе об этом не напомню.

Сомов улыбнулся открытой довольной улыбкой, протянул через стол руку, и адвокат её пожал.

– Ну а что там с моим внуком? – поинтересовался Семён.

– Вроде как совесть просыпается, – улыбнулся Косых, – ни в чём не признаётся, но в полицию ехать отказывается и экспертизу проходить не хочет.

– Мой характер, – кивнул Сомов, – твердеет парень. Вырастит мужиком. И чем это мне грозит?

– Возможно, следователь прекратит уголовное дело за недоказанностью. Реабилитации, конечно, не будет, но это уже другой вопрос. Может, когда Фома признается… тогда можно будет дело возобновить через прокуратуру.

– Нет, – прервал Сомов, – вы на него не давите! Пусть у него будет время всё обдумать. А когда я выйду, мы между собой сами разберёмся. Ну а что нового в деревне?

– Толик утонул на рыбалке, – сообщил Косых. – Поплыл с сыном и Фомой. Лодка перевернулась, ребята доплыли до берега, а он запутался в траве – так сказали сотрудники МЧС.

– Да, – огорчился Семён, – с одной рукой много не наплаваешь.

– Мальчишки сказали – он пьяным был, увязался с ними рыбу ловить, а на одном месте в лодке усидеть не мог. С носа на корму ходил постоянно, вот и кувырнулись!

– Жалко героя, – Сомов покачал головой, – на фронте не убили, так здесь жизнь свою положил. Что поделаешь – судьба. Ну а как там женщины?

– Переживают… – Косых недовольно поморщился: – Не хотел тебе говорить… Алексей пропал.

– Давно?

– Уже неделя. Не отвечает на телефон. До этого звонил каждый день.

– Ну, это ничего, найдётся! – уверенно успокоил Сомов. – Там в некоторых местах, чтобы позиции не расшифровать, вообще связь запрещена, а может, просто телефон потерял или сломался. Вернётся героем парень! Женим его, детей нарожает!

– Тебя один арендатор разыскивает, – вспомнил Косых, – специально приехал и заселился в домик. Говорит, что с тобой встречался в Видяево, а сам в Архангельске на берегу служил.

– А как зовут?

– Попов Дмитрий… – Отчества не помню! Примерно моего возраста. Такой щупленький, волосы на голове жидкие, лоб скошенный, ходит с биноклем. Улыбается – все передние зубы золотые.

Сомов покрутил головой:

– Золотые? Что-то не припомню, может, и виделись. Больше двадцати лет прошло, как я уехал из гарнизона. Волосы жидкие! Вон у меня вообще теперь нет, а какая грива была рыжая, а ты седой как лунь, а был чернобровым, я помню.

– Ну ладно, мне пора. – Косых нажал на кнопку вызова охранника и вышел из-за стола.

Приятели обнялись.

После того как Павла выпустили из кабинета, пришли за Семёном и отвели его в камеру. Там уже на столе в ярких пластиковых мисках стоял остывающий обед.

Лимон допивал чай, внимательно посмотрел на своего сокамерника:

– Ну как там у тебя дела?

– Нормально! – улыбнулся Сомов. – Внука совесть замучила, отказывается экспертизу проходить и в полицию не хочет идти! Хороший всё-таки парень растёт!

– Это твой адвокат его запугал? Молодец! Детьми легко управлять, только надо уметь это делать, ключик подобрать, у меня получается!

– Да вы что? – возмутился Семён. – Никакого давления не было, адвокат интеллигентный человек. Просто ребёнок осознал свой проступок и передумал.

– Да-да, – хитро улыбнулся Лимон, кивая, – я так и поверил, чтобы парень, которого ты изнасиловал, сам отказался… прямо мать Тереза!

– Не веришь и не надо! – прервал его Сомов, доедая суп. Активно принялся за второе.

Лимон не стал больше приставать с расспросами:

– Давай заканчивай, посуду вымой, и партийку в шеш-беш замутим.

Сомову неожиданно в голову пришла тревожная мысль:

– Послушай, ты же опыт большой имеешь общения в судах. Какой срок давности за убийство с изнасилованием?

– Ты имеешь в виду тот раз, когда служил подводником на Севере? – уточнил Лимон. – Сколько времени прошло?

– Ну да это примерно… тридцать лет назад.

– Да… – Лимон покачал головой, – думается мне, у них в кодексе написано пятнадцать. Так что можешь смело распрягаться! Уже два раза ничего не будет! Суд обязательно состоится, но дело прекратят за сроком давности. Могу помочь явку с повинной написать грамотно.

– Да нет, это я так.

– Но ты знаешь, – спохватился Лимон, – там есть такая запута, если ты совершил после давнего преступления ещё одно, сроки как-то лихо сдвигаются, и может не слабо прилететь. Так что если тебе развратное ребёнка присовокупят – мало не покажется!

Лимон увидел, как в глазах Сомова мелькнул испуг. Сильное коренастое тело с кривыми ногами замерло посреди камеры на несколько секунд, а затем снова двинулось к умывальнику, держа грязную посуду в руках.

«Попался, – подумал Лимон, – теперь будет что оперативнику рассказать».

После ужина Баранова вызвали на допрос и, пройдя по коридорам под охраной надзирателей, он с улыбкой на лице зашёл в кабинет своего куратора – молодого капитана, сел на стул.

Стол уже был накрыт для чаепития с колбаской и сыром. Лимон с удовольствием принялся за еду. Удержаться не мог и стал бубнить, набив рот:

– Вот зуб даю, начальник, точно он мокруху забацал с изнасилованием. Помните, я прошлый раз вам говорил. Когда этот подводник служил где-то на Севере. А внука его адвокат припугнул. Он сегодня приходил и сказал, что тот отказывается давать показания. Расспрашивал меня о сроках давности. Я ему рассказал, что при повторном совершении преступления сроки продляются, так он прижух посреди хаты как на параше, чуть не обделался!

– Молодец, – похвалил оперативник, вытащил из стола несколько чистых листков писчей бумаги и положил перед агентом, – давай заканчивай с едой и заполняй сообщения!

Баранов продолжил жевать быстрее, согласно кивал головой…