«Смутное, ужасающее чувство единства сил природы, – говорит Гумбольдт, – сродно и дикому. Внешний мир бессознательно сливается у человека с его внутренним миром чудес. Но один не есть чистое отражение другого. Что у одного делается основанием натуральной философии, то у целых племен остается плодом инстинктивной восприимчивости. Здесь-то, в недрах темного чувства, заключается и первое побуждение к религии». Обращаясь к первоначальному миросозерцанию славянского народа, мы примечаем из сохранившихся преданий, что первым проявлением природной впечатлительности и восприимчивости славянской натуры было именно это общее смутное, ужасающее чувство единства сил природы. Оно было, вместе с тем, и первым актом естественно-религиозного творчества духа народного. Впервые вставши ногой на девственную землю, летом покрытую растительностью, зимой – снегом, ощутивши тепло или холод, свет пли тьму, получив пищу из рук матери-природы или от природы же испытав неурожай и голод, взглянувши на величественные чудеса звездного неба, услышав первый страшный грохот грома, или буйно-могучее, буреломное движение воздушного океана, – славянин, зверолов или пастух, вот уже невольно весь стал и дитя, и раб, и ученик природы. Всецело преданный всеми живыми чувствами первобытной натуры неотразимо-могучим и бесконечно-разнообразным впечатлениям мира, он тотчас бессознательно, инстинктивно ощутил все величие и могущество окружающего его непостижимого мироздания, полного чудес, полного могучих, вездесущих, непонятных сил… «Он почувствовал, что есть что-то могучее в окружающем его мире, имеющее сильное влияние на его собственное существование; отделивши себя от остальной природы, он увидел свою слабость и ничтожность пред тою силою, которая заставляла его испытывать жар и холод, свет и отсутствие света, которая могла дать ему пищу и лишить пищи. Природа явилась человеку и могучею силою, требующею полного и безотчетного подчинения, и матерью, которая вскормила его собственною грудью. Он признал ее за нечто высочайшее и повергся перед нею с смиренным чувством младенческого благоговения. Человек был еще дитя, которое впервые улыбалось блестящей, красивой форме и впервые чувствовало боязнь при взгляде на что-нибудь безобразное пли ему чуждое. Для него еще не существовал анализ. Вся природа представлялась цельною, единою; вся она являлась одним великим чудом; слово «божество», вылетевшее из уст человека, обняло собою все богатство и все разнообразие образов и сил, составляющих природу. Отсюда понятно, что языческая мифология начинается с единобожия, но единственно вследствие отсутствия анализа: божеством является неделимая природа. В период своего младенчества славянин был погружен в жизнь непосредственную; он любил природу с детским простодушием и с напряженным вниманием следил за ее явлениями, которыми определялись его естественные нужды. В ней находил он живое существо, сочувствующее человеку: в ней видел он родное. Сам не сознавая того, он был поэтом, жадно всматривался в картины обновляющейся природы, с трепетом ожидал восхода солнца и долго засматривался на старые, но девственные леса. Первые наблюдения, первые опыты его ума принадлежали окружающему физическому миру, к которому тяготели и религия человека, и его познания: и та и другие составляли одно целое, были проникнуты одним пластическим духом поэзии. Оттого в наивных поверьях славянина столько тёплого, столько изящного!»[89]

Крестьянская семья на пашне. Художник А.А. Попов

С дальнейшими наблюдениями над природой, с постепенным накоплением новых и все более и более разнообразных впечатлений ум славянина, естественно, вызывался к мысли, к работе над этими данными живой, непосредственной наблюдательности. От новости и разнообразия внешних физических впечатлений ум доходил до разнообразия. новых представлений, до распознавания многоразличия и особенностей самых явлений природы. Таким образом, естественно начался анализ первоначального общего, религиозно-монотеистического воззрения на природу. И как точка зрения на мир все-таки сохранялась та же – мифически-религиозная, по причине невозможности другого образа воззрений, при отсутствии рационального познавания действительных, сокровенных сил и законов физического мира, то и анализ общего понятия о природе как едином божестве, имел характер мифически-религиозный. Особенно выдающиеся явления природы, более уловимые для впечатления, более ощутительные в быту физические силы отделялись прежде и обоготворялись в особенных божествах. При таком раздроблении общее понятие о божестве, воплощающее в себе всю природу, как единую, мало-помалу затемнялось, потому что с ним не соединялась определенная субстанция. Могущество, старейшинство, благотворное влияние, соединявшиеся с этим понятием, переносились на других главных богов. И первоначальная религиозно-монотеистическая точка зрения на мир, таким образом, естественно переменилась на религиозно-политеистическую. По вере в одушевленность сил и явлений природы, по единственно возможному в первобытном родовом состоянии славян пониманию анализа, деления в форме живого процесса рождения и родового выделения, раздробления, и религиозно-политеистическая точка зрения на мир была, в частности, космогонико-теогоническая. По мере того как расширялся естествонаблюдательный кругозор или взгляд на явления природы, распознавалось их многоразличие, так или иначе представлялось их взаимное отношение и происхождение, ощущалось или подмечалось их влияние, на жизнь природы и человека, – по мере того, и в одно и то же время, в одном и том же процессе или акте мысли и фантазии, и мир творился, или составлялась космогония – одно явление мира производилось от другого, и боги рождались, или составлялась теогония – апофеоз или персонификация явлений и сил природы в образе живых существ, богов, и наконец, творилось природоподражательное, естественно-изобразительное слово. Таким образом, и космогония, и теогония, и мифология или эпос, и миросозерцание развивались вместе. И развитие природы, и распознавание составных частей, стихий и явлений ее, и развитие или нарождение богов природы – все это сливалось в космогонико-теогоническом процессе религиозно-политеистического миросозерцания[90]. Мир казался славянам-язычникам и постепенным откровением или органическим развитием, и вместе жилищем богов, рождавшихся один от другого, начиная ab uno deo, от единого божества, олицетворявшего в себе общее понятие о природе, нисходя, потом от Сварога – бога неба, небесного света вообще до детей Сварога – солнца-царя, огня сварожича и т. д., пока Перун, бог грома и молнии, снова не был признан верховным господом вселенной[91].

В Солнечной системе, после тьмы ночной, первобытного человека, естественно, прежде всего и с особенною ощутительностью поражал свет. Свет составляет не только животворную силу, но и главное обозначающее или оттеняющее начало и условие красоты мира и созерцания этой красоты. Конечно, и дознанная теперь скорость света (77 000 лье в секунду) едва достаточна для приблизительного понимания громадных, беспредельных размеров видимого мира. Но все же и для первобытного человека, ясный солнечный свет обусловливал возможность обзора наибольшего пространства окружающего мира. Вследствие такого впечатления света на кругозор человека славяне назвали мир светом, белым светом. Как греческ. κόσμος определяет собственно понятие о прекрасном, гармоническом, изящном устройстве мира, латинское mundus тоже означает чинный, блестящий, стройный порядок мира, так и славянское название мира белым светом выражает собственно понятие о световой материи, о блеске и красоте видимого, освещаемого небесным светом мира. Точно так же литовск. swietas, древнепрус. switai, волош. lume, венгер. vilag означают свет и мир[92].

Идолы (славянские), эскиз. Художник Н.К. Рерих

Затем, вместе с расселением славянских племен, как говорится в актах, по земле и по воде, по рекам, на лесех и в полех, вместе с колонизационным распространением славянских земских миров и с устройством из целого пространственного объема, из естественно-земской совокупности их целого земского, географического мира, всего мира, в миросозерцании славянорусском развилось новое, более тесное представление о физическом мире, о вселенной. Тогда народ еще не мог рассматривать и понимать внешнюю природу в отвлеченности от себя самого, от своего земского кругозора и быта. Как все его земское, бытовое мироустройство было чисто естественно, определялось непосредственно натуральными условиями и двигателями, шло, например, по переделам речным или по веревке, т. е. по измерению земель веревкой или по ухожьям бортным, бобровлим, рыболовлим и т. д., или, наконец, так, куда шел топор, шел плуг, шла коса и соха: так и миросозерцание славяно-русских племен не выходило из этой узкой, тесной геометрической или географической среды земского мироустройства. И в позднейшее время, в XVII веке, поселенцам островов Белого моря и Северного Поморья материк Русской земли казался целой Вселенной: так они называли ее[93]. Точно таким же образом, и первоначально, в эпоху своего расселения по огромным пространствам Северо-Востока и географического распространения миров, славяне, по своим понятиям о вселенной и мире, назвали вселенной, всем миром и все это, исполненное могучих сил, необъятное никакими механическими произведениями, непостижимое для человеческого ума, бесконечное космическое пространство. Иначе и сил, и средств не хватало у первоначальной неразвитой мысли, неспособной к глубоким и обширным отвлеченностям, и у первобытного природоподражательного языка младенчествующего народа, чтоб выразить в полном объеме идею космоса. Узкий геометрический или умственный кругозор славян, не простиравшийся далее пределов их географического, земского мироустройства и миросозерцания, только и мог выработать для выражения общего понятия о мире два таких естественно-бытовых слова, как весь мир и Вселенная, которые одни во всем языке наглядно, чувственно-образно выражали представление о самом наибольшем воображаемом пространстве. И не одни славяне первоначально так суживали в своих воззрениях беспредельный объем мира. Почти во все времена, до великого открытия Торунского каноника, люди считали себя и населенную ими землю центром, средоточием мира, пока Коперник не разбил это невежественное самообольщение человечества. Греки назвали мир также от узкого района и средоточия своих или вообще человеческих поселений – οἰκουμένη и Μεσόγεια. Ульфила перевел эти слова по-готски midj-ungard, а греческ. κόσμος перевел manasêps, что означает virorum satus, семя мужей, людей, и родственно греческ. λαóς, народ. Немцы и скандинавы представляли и называли мир midgardr, mittingard, mediegard и т. п. Так точно и славяне, по пространственному объему и кругозору всего своего земского мироустройства и миросозерцания, как по возможно наибольшей геометрической или географической величине, называли и весь космос вселенной и миром, от умозрительной комбинации всех своих земских миров и поселений, взятых в совокупности. В таком значении славяно-русское понятие о мире встретилось с христианским греческим мировоззрением, и в таком смысле употреблено в первом переводе на славянский язык Евангелия и Апостола. В древнем переводе чтений Евангелия и Апостола слова весь мир употреблены, как равнозначительное греческ. κόσμος. Например: явися вьсему миру – φανέροσον σεαυτὸν τῶ κὸσμω (Иоан. VII, 4); прежде сложения всего мира: πρὸ καταβολῆςυ κὸσμω (Ефес 1,4). В таком же значении слово[сочетание] весь мир употреблено в известных договорах с греками. Русские, заключая мир с греками, хотели створити любовь… с всеми людьми греческими на вся лета, дондеже сияеть солнце и вьсь мир стоит, т. е. светит солнце и существует Вселенная. Впрочем, слово «мир» и отдельно без «вѣсь» употреблено в значении κόσμος, как это видно, например, из следующего выражения второго договора Олега с греками: «в лето от зьдания миру», и проч. Греческ. οἰκουμένη переводилось почти однозначным словом вьселенная[94].

В то время, когда начался мифологический анализ явлений природы и производимых ими на человека впечатлений и когда славяне вели еще звероловный или пастушеский быт и только что переходили к земледельческому, необъятная и непонятная громада мироздания возбуждала в пытливых умах бездну вопросов, давала бездну живых образов и впечатлений живой, пылкой фантазии славянина, рождала множество новых своеобразных, наивных представлений в его младенческой мыслительности. Пытливая любознательность все больше возбуждалась. Между тем славянин, зверолов или пастух, ясно, подробно и отчетливо знал только то, что он ловил зверей, пас скот, топил очаг, ходил по полям и т. п. И вокруг, в необъятном пространстве Вселенной, особенно в звездной природе, все было для него изумительно, таинственно, загадочно, непонятно, невыразимо. Зооморфический эпос не успевал и во всей цельности и яркости не мог комбинировать бесконечные, поразительные впечатления природы в самые разнообразные и причудливые мифические образы самой широкой, игривой, животворческой юной фантазии. Ни разнообразные песни, всецело посвященные природе, полные самого теплого, самого живого сочувствия и созвучия с природой, ни коло хороводное – этот весенне-жизненный, естественно-социальный символ солнца, ни обрядовые игры и забавы, такие наивно простые, естественно-художественные и здоровые увеселения старых и молодых поколений обоих полов в гостях у природы, на полях, на лугах, вовсе не выражали в своих символических формах и в эпических изображениях природы не только всей широты, высоты, полноты и глубины неба и земли, но и тех впечатлений, образов и дум, какие непрерывно порождала природа в пробуждавшейся мысли и фантазии. Впечатления и представления, наконец, становились для пробужденной пытливой любознательности неотразимыми, невольными, даже мучительными вопросами. И вопросы эти копились по мере накопления новых впечатлений и представлений. Работа анализа совершалась деятельно в любознательном, пытливом уме, начавшем различать и обозначать особыми названиями отдельные явления и части мира. При неразвитости в мышлении силы отвлечения и обобщения, возникали уподобления, сравнения, а отсюда – пословицы, притчи (παραβολὴ, παρψία). Явилась сродная с ними загадка – первый акт рождавшейся потребности познавания природы, первый смелый вопрос пробужденного разума о таинственных силах и явлениях мира. Как все тяготело человека к внешнему, окружающему миру, исполненному тайн и чудес – и быт, и верования, так и пословица и загадка прежде всего остановились на вопросах о мире, о Вселенной. Как скандинавскому преданию, известному под именем Речи Вафтруднира (Vafþrúðnismál), бог Один, скрывшись под видом путника (gândràdr), соперничая загадками с великаном из рода йотунов, именем Ватфруднир, задавал ему загадки прежде всего о мире, из космогонических преданий скандинавов: «Откуда произошли вначале земля и небо? От чего у нас месяц, что ходить над людьми, и от чего у нас солнце? От чего у нас день, что ходит над народами, и от чего у нас ночь с новолунием?» Так и по славяно-русскому эпосу, перед временем распространения на Руси христианства Владимиром, уже занимали пытливые умы народные такие загадки:

В эту-то эпоху загадочного, приточного образа мировоззрения, еще во времена пастушеского быта наших предков – славян, образовалось общее образно-пастушеское воззрение на вселенную, и, восприняв впоследствии некоторые оттенки земледельческого культа, сохранилось в крестьянстве доныне. Когда настала пора миросозерцательного анализа и естество-испытательной загадки, пытливый, но не дальнозоркий ум пастухов-славян ясно примечал на беспредельной темно-голубой синеве звездного неба разнообразие светил, замечал особенность или отличие земли от солнца, луны и звезд, но не мог обобщить все это разнообразие мировых тел в одно общее представление о Вселенной, не мог обнять всей беспредельной, необъятной целости космоса, не мог понять внутреннего состава, механизма и движения мироздания и все это выразить в общем, отвлеченном определении. Доступная, непосредственно ближайшая точка кругозора была одна – пастушески-бытовая. И вот пытливый, любознательный ум славян-пастухов, гадая о чудесах звездного и земного мира, брал образы для выражения своих впечатлений и наблюдений от своего пастушеского, скотоводного быта. Но мог ли такой ничтожный, узкий кругозор, как первобытно-пастушеская точка зрения, обнять бесконечное, необъятное пространство космоса, вдруг, во всей его цельности, полноте и гармонии? Мог ли ум младенчествующего народа понять законы и механизм мироздания, для объяснения которого нужны тысячелетние труды современных гениев, мог ли, следовательно, выразить идею Космоса, на что нужен гений Гумбольдта! Поневоле младенчествующий, пастушеский ум созерцал и представлял чудеса Вселенной так, как они непосредственно, наглядно казались простому глазу, различал и комбинировал только отдельные, наиболее поразительные части Вселенной, а фантазия облекала эти воззрения и представления образами пастушеского быта, заимствуя их из земско-бытовой действительности и наглядности. Недостаточными оказывались образы быта – их восполняли впоследствии чертами земледельческих и домашних понятий, а позднее, когда стали познавать книжную мудрость, прибегали и к более или менее отвлеченным представлениям. И все-таки от времен отдаленного пастушеского быта до настоящего времени наш простой, сельский народ почти нисколько не подвинулся дальше первоначального, узкого, пастушески-земледельческого и домашне-очагового воззрения на Вселенную. Деревенский мужик наш, а также и необразованный купец и мещанин, сколько умен, находчив, хитер, ловко изворотлив в практике житейской, особенно в практике мирской, закрепленной вековым смыслом и опытом народным, столько же, к прискорбию, близорук, невежественен и суеверен в миросозерцании, в чем, впрочем, вовсе не он один виноват… Весь опутанный, заваленный, задавленный житейскими заботами, коснея почти в первобытном состоянии непосредственно натурального сельского и городского хозяйства, весь погруженный, так сказать, в землю, в земледелие, да в простое, элементарное ремесло, простой народ наш едва ли когда и возвышает серьезно, пристально, пытливо свою мысль в беспредельные высоты мироздания, едва ли может, при теперешних бытовых и умственных условиях, оторваться от земного кругозора и возвыситься до общего, возможно отчетливого, разумного представления и обобщения тех чудес, какие раскрывает нам «Космос» Гумбольдта. Он и теперь не имеет общего, разумно-сознательного понятия о мире и не мыслит иначе об нем, как в старой форме притчи, загадки, пословицы. В своем вековечном мирском слове, в загадке и пословице, он доселе повторяет, с небольшими изменениями, то извековечное общее воззрение на Вселенную, какое образовалось во времена пастушеского быта и отчасти восполнилось в последующий период земледельческой культуры. Привнесены только некоторые черты из средневековой истории полеводства и скотоводства, например, представление звезд под образом скота монастырского, астраханского, или книжное представление о стоянии неба и земли, и т. п. Вот какие воззрения на Вселенную высказывает наш сельский народ, в форме загадок, в своих пословицах: «Велико поле колыбанское, много на нем скота астраханского, один пастух, как ягодка» (небо, звезды, месяц). «Поле поливанское, много скота ивановского, один пастырь и два яхонта» (небо, звезды, Бог, луна и солнце). «На море на коробанском много скота тараканского, один пастух королецкий» (небо, звезды, месяц). «Широко поле карагайское, на нем много скота тараканского, один пастух, ровно ягодка (то же). «Есть поле сиянское, в нем много скота монастырского, один пастух, словно ягодка» (небо, звезды, месяц). «Полна печь перепечей, середи печи коровай» (небо, звезды и месяц). «Расстелю рогожку, насыплю горошку, поставлю квасу кадушку, положу хлеба краюшку» (небо, звезды, месяц, воздух, дождик). «Два стоящих, два ходящих и два минующих» (небо и земля, солнце и месяц, день и ночь). «Два стоят, два ходят, двое промеж ними часы стерегут» (небо и земля, солнце и луна, день и ночь). «Цветет без цвету, стоит без ответу, без коренья, выше лесу, чаще рощи, без умолку, без перемены» (папоротник, конь, камень, светел месяц, часты звезды, реки, воля Божья). «Поле войлочное, огород кожаный, овцы аржанские, пастух уховский» (небо, земля, лес, леший). «Сколько до неба высоко, по земле широко, до мертвых далеко? Если б высоко, то там бы гремело, а здесь бы не слыхать было; если б широко, то солнышко в семичасовой день не обошло бы кругом; а умер отец и дед – так их и нет. Два быка бодутся, вместе не сойдутся» (небо и земля).» Стоит дуб-стародуб, на том дубе-стародубе сидит птица-веретеница; никто ее не поймает: ни царь, ни царица, ни красна девица» (мир, небеса и солнце)[95].

Иллюстрация Б.В. Зворыкина к «Сказке о мертвой царевне»

Из этих воззрений народных видно, что некоторые из них перешли в народные пословицы, через грамотников, из книжной литературы, из азбук и прописей, из апокрифической беседы трех святителей, из сборников. Старая книжная, особенно апокрифическая литература, сохраняющаяся и теперь в массе народной, не чужда была космологических загадок. Например, в повести о Дмитрии киевском купце и его сыне добромудром Смысле» читаем: «Рече царь (Несмеян Гордиевич): тебе глаголю, детище, загадку мою: много ли тово, или мало от востоку и до западу, – скажи ми? И глагола детище: загадку твою отгадаю: тово, царю, ни мало, ни много – день с нощию: солнце пройдет в круг небесный и от востоку и до западу единым днем, а нощию единою солнце пройдет от севера до юга; то тебе, царю, моя отгадка». В рукописной прописи 1749 года встречаем такие общие космологические загадки: «Вопрос. Сколь высоко от земли до небес, а от небес до земли, а от земли до бездны, сколь глубоко? Ответ. Небесную высоту невозможно человеку исповедать, точно измерил от небес до земли и от земли до бездны сатана – за гордость свержен бысть с небеси. Вопрос. Два стоят и два идут и два минуются. Ответ. Два стоят – небо и земля; два идут солнце и луна, два минуются день и нощь»[96]. В апокрифич. беседе трех святителей: «В. что есть дивнея всего человеку? – Толк: небо и земля дивно и все дело Вышнего. В. рече: что высота небесная, широта земная, глубина морская? Иван рече: Отец, Сын и Святый Дух». В одном Солов. сборнике эта космологическая загадка решается так: «В. что есть широта, и долгота, и высота? Толк: знаменует убо высотою небесная, глубиною же преисподняя, широтою же и должиною последняя конца всесильною державою содержима. Си бо образ божественный Давид воспел есть, глаголя: аще взыду на небо – се есть высота; аще сниду во ад – се есть глубина преисподняя, аще возму крыле мои рамо – се есть солнечное восхождение, се есть широта; аще вселюся в последних моря – се есть западные страны, се есть должина»[97]. Такими пустыми миросозерцательными загадками занимались древние книжники, грамотники. Сами они ничего не писали о природе и вот только и переписывали такие отрывочные и большей частью бессмысленные заметки о физическом мире, пропитанные восточным спиритуализмом и догматизмом. Настоящего понятия о мире книжники, грамотеи, так же, как и безграмотный народ, не имели, читали, например, такие определения мира: «Мир трояк: первый мир невидимый, различные родове ангельские, разумные духи световидные; второй мир – небо и земля и вся яже в них; третий мир в грядущем веке. Сей весь мир сын Божий сотвори»[98]. Или повторяли византийские уподобления мира яйцу, возникшие еще на востоке из мифов о космогоническом или мировом яйце. Например: «О велице дни и о яйце свидетельство Иоанна Дамаскина: небо и земля по всему подобны яйцу: скорлупа аки небо, плева яко облацы, белок яко вода, желток яко земля» и т. д.[99]

Давид-псалмопевец. Икона

Своеобразные и заимствованные народные понятия о мире особенно характерно выразились в разных сказаниях о начале и конце мира. Почти все индоевропейские космогонические предания, в основных началах, ведут свое происхождение от пламенного восточного воображения. В древности не знали современных наук геогнозии и геологии, которые, на основании опытов, раскрывают нам грандиозную картину естественно-исторического самообразования мира. Тогда только занимались мифологической космогонией и, еще частнее, теогонией, так как землю считали центром мироздания. При отсутствии положительных знаний, при пламенности восточной фантазии восточные космогонии наплодили множество разных фантастических учений о мироздании. Все эти восточные сказания, на разные лады мифологически варьировавшие учение об образовании земли из яйца разных птиц, из воды, при содействии огня и проч., перешли в начале христианской эры к первоначальному христианству и, в смешении с еврейским и христианским космогоническим учением, породили разные гностические учения о мире и его происхождении. А из этих источников, через апокрифы, перешли и к славянам. Древние космогонические предания славян, источник которых теряется в общих индоевропейских сказаниях и которые сохранились до нас в обломках, в отрывочных сказаниях, например, в предании об образовательных элементах царе-огне и царице-воде, об острове Буяне на море-океане, о космогоническом яйце, о голубях, участвовавших в творении мира, об огненном море и огненной реке или нептуническом и вулканическом процессе земной внутренности, о дубе первопосаженном, об участии в творении мира чернобогов и белбогов[100], и т. п. все эти смутные языческие предания смешались в Средние века с восточнохристианскими, и в частности, с апокрифическими, манихейскими и гностико-богомильскими сказаниями. В новой, христианско-апокрифической формации они выразились разнообразно. В одних преобладает апокрифо-космогонический, язычески-гностический и манихейско-богомильский дуализм. Мир творили, по этим сказаниям, два начала: предвечное, высшее существо Саваоф (ὀ σαβαωϑ)[101] и противоположное ему темное, злое существо – сатана (ó σατανας), по нашим народным сказаниям, сатанаил и черт. Так излагается это космогоническое мировоззрение в известной апокрифической беседе трех святителей, возникшей под влиянием восточно-гностических и манихейски-богомильских учений и занесенной к нам первоначально, вероятно, из Болгарии или Сербии. В одной редакции ее, вероятно, сербо-болгарской, сообщенной нам В. И. Григоровичем, так изображается творение мира: «Прежь земли бысть Господь Саваоф – в трех комарех на воздусех. И помысли себе Господь Саваоф, безначальный отец, и тако отригну от сердца и роди возлюбленного сына Божия господа нашего Иисуса Христа, из уст своих Дух свой святой испусти о голубике образе. И рече Господь: буди небо хрустальное на столпех железных, на седмидесяти тьмах тысящь и будите озера и облаки и звезды и свет и ветр, и дуну из недр своих, рай на востоце насади: мраз – от лица Господня, а гром – глас господень в колеснице огненней утвержден, а молния – слово господне из уст Божиих исходит, а солнце – от нутренния изы господни, понеже Господь лицу своему. И рече Господь: буди тма столпов на воздусех. И рече Господь: буди на земли море тивириадское, вода соленая. И сниде господь по воздуху на море тивириадское и узре Господь плавающего на том море гоголя, и ста над ним Господь и рече ему: гоголе, ты кто еси? И рече: сатана аз есмь. И рече Господь сатане, понурися в море, и вынь земли и камень, и преломи на двое, из левые руки даст сатане половину камени, удари Господь жезлом на камень. И сотвори Бог от искрь огненных Михаила архангела и Гавриила – взлетели ангели. сатана ж из камени (сотвори) бесовскую бесчисленную силу богов. И рече Господь: будите тридесять три кита на море тивириадском, и буди на тех китах земля»[102]. Это сербо-болгарское воззрение сильно отразилось в нашем народном космогоническом миросозерцании. На разные вариации оно повторяется почти во всех концах Русской земли. Не только крестьянские грамматики, но и дьячки, особенно старые, доселе переписывают апокрифич. беседу трех святителей в свои сборники и тетрадки. По всем этим сказаниям, мир творили Бог и сатанаил или черт вместе: сатана все больше портил «творил безобразные создания – гадов, мошек или неровности земные – горы и т. п., а Бог творил все высшее и прекрасное, все приводил в порядок и гармонию. Мир производится ими из горсти земли, или из песка, либо камня, взятого со дна морского, и проч. Разные варианты и образчики современной, чисто русской народной редакции космогонической части апокрифической беседы изложены нами в другом месте. Не повторяя их здесь, мы приведем простонародный русский рассказ о сотворении мира из сборника г. Якушкина: «Стал господи мир творить, где народу жить. Распустил он море-окиян: надо землю сеять. Прибежал лукавый черт, да и говорит Господу: “Ты, Господи, все творишь: весь мир сотворил, окиян-море напустил; дай мне хоть землю насеять!” “Сей!” – сказал Господи. Сеял, сеял лукавый – никакого толку! “Опускайся ты, лукавый, – сказал Господи, – на самое дно моря, достань ты, лукавый, горсть земли». Опустился лукавый на дно моря, захватил лукавый горсть земли; вынырнул: глядь – всю землю водою размыло. Опустился в другой – то же: в горсти лет земли. Опустился лукавый в третий раз, и, по Божьему повеленью, оставалась за ногтем песчиночка. Бог взял ту песчиночку и насеял всю землю, с травами, с лесами, со всякими для человека угодьями. “Будем с тобою, Господи, братьями родными, – сказал лукавый Господу, – ты будешь меньшой брат, я большой!” Господь усмехнулся. “Будем, Господи, братьями ровными”. – Господи усмехнулся опять. “Ну, Господи, ты будешь старший брат, я меньшой!”– “Возьми, – говорит Господи, – возьми меня за ручку повыше локотка: пожми ты ручку ту из всей силы”. Лукавый взял Господи за ручку выше локотка; жал ручку изо всех сил; устал от натуги, а Господи стоит да только усмехается. Тут Господь только взял лукавого за руку: лукавый так и присел. Господи наложил на лукавого крестное знамение, лукавый и убежал в преисподнюю. Люди, да еще святые люди, нарицаются сыны Божии; а лукавый хотел к Господу в братья залезть»[103]. Этою сентенцией заключается русский рассказ, соответствующий известной сербской сказке в сборнике Вука Караджича[104].

Седьмой день. Саваоф почивает. Лубок

В других народных русских сказаниях о мироздании, под влиянием старых мифологических и новых, библейско-христианских представлений, выразился своеобразный антропомофически-космогонический эмпатизм. Или просто различные части мира производятся из тела Божия, а человек – от важнейших и существенных составных частей природы. В известном космогоническом стихе о Голубиной книге так изображается происхождение мира и человека:

Это космогоническое мировоззрение, особенно предание о сотворении человека из составных физических элементов, глубоко вкоренилось в народные верования. В беседе трех святителей, с небольшими отменами. постоянно повторяется такое представление: «Г. р. от коликих частей сотворен бысть Адам? В. р. от осьми частей: от земли тело, от моря кровь, от солнца очи, от камени кости, от облака мысли, от огня теплота, от ветра дыхание, от света… (по вар.) дух»[105]. Это космогоническое представление о составе человеческой природы доселе живет в русских суевериях, и именно как догмат в расколе духоборцев. Вот их учение о происхождении человека: человек создан из земли, а Бог вдунул в него дыхание жизни. До падения он имел тело лучшего, совершеннейшего сложения, или, по их выражению, он был в мирном теле. Они говорят, что тело в человеке – от земли, кости – от камня, жилы – от кореня, кровь – от воды, волосы – от травы, мысль – от ветра, благодать – от облака. Это суеверие достойно замечания еще потому, что служит дополнением к стиху о Голубиной книге и совершенно согласуется с немецкими и другими древнейшими преданиями. В немецкой поэме о четвероевангелии XII века так же представляется создание жил из корней, волос – из травы, ума – от облака и глаз – от солнца:

По одной колядке карпатских русов, мир творят два голубка, сидящие на дубовых древах, которые одни только во всем свете поднимались из всемирного, необъятного океана. И творили они мир из камушка и песочка. Чтобы видеть, как отдаленное предание сохраняется в памяти народа, хотя и в неясных, неопределенных намеках, приведем ее сполна:

Вяйнемейнен. Художник Р.В. Экман

Эта колядка имеет связь с целым космогоническим эпосом. Миф о сотворении неба и земли от птицы ведет свое начало с Востока. По еврейскому преданию, Дух Святый, в виде голубя, носился над мировой материей и оживотворял ее. По ассирийско-вавилонскому мифу, вначале положено было в Евфрат огромное яйцо Неба, рыба выбросила его на берег, голубь высидел это яйцо, и из него начал твориться мир. По Геродоту, баснословная птица феникс, которую некоторые также считают за голубя, юная птица времени, первая образовала из мирры (смирны) яйцо, положила его к своему отцу и скрыла в святилище Гелиоса в Египте: из этого яйца развился мир[108]. По финскому эпосу, вначале, когда ничего не было, кроме моря, орел свил гнездо на колене Вяйнемейнена и положил в него яйцо: Вяйнемейнен, почувствовав в себе теплоту, ухватился за колено; яйцо упало в море, и он сотворил из него землю, солнце, месяц и звезды. Касательно двух дубов, упоминаемых в колядке, должно заметить, что дуб – дерево мировое, священное, принадлежащее преимущественно Перуну. Под образом дуба-стародуба народ наш созерцает Вселенную. Так в пословице своей он гадает о вселенной: «Стоит дуб-стародуб, на том дубе-стародубе сидит птица-веретеница; никто ее не поймает; ни царь, ни царица, пи красна девица» (мир, небеса и солнце)[109]. О всемирном дубе в одной выдержке из рукописи проф. Григоровича читаем: «Вопрос: Скажи мне, что держит землю? Ответ: Вода высока. – Да что держит камень? – Четыре золотые кита. – Да что держит золотых китов? – Река огненная. – Да что держит тот огонь? – Другой огонь, еже есть пожечь, того огня две части. – Да что держит тот огонь? – Дуб железный, еже есть первопосажден от всего же, корение на силе Божией стоит». В беседе Панагиота с Фрязином Азимитом так описано мировое древо жизни: «А посреди рая древо животное, еже есть божество. И приближается верх того древа до небес. Древо то златовидно, в огненной красоте. Оно покрывает ветвями весь рай. Имеет же листья от всех дерев и плоды тоже. Исходит от него сладкое благоуханье; а от корня его текут млеком и медом 12 источников». Этому всемирному древу соответствуют греческое космическое дерево Μελία, ясень[110], и особенно скандинавское мировое дерево Иггдрасиль (Iggdrasil), которое обнимает небо, землю и преисподнюю (Holle. Flammenwelt, Todtenwelt). Дерево это – ясень fraxinus (askr); ветви его простираются на весь мир и достигают до неба; три корня простираются на три конца: один – на небо, по асам, другой – по hrimspursen, третий – по преисподней; под каждым корнем течет чудесный источник, именно: из-под небесного корня – Urdabrunr, из корня риз (из рода эльфов, норн) – Mimisbrunr, из корня преисподнего – Hvergelmir. все эти источники священны. Песня des Wartburger Krieegs так изображает это всемирное дерево:

Наконец, надобно заметить относительно образования мира и то, что не только в простом православном народе и духовенстве, но и в самой большой части образованного класса, и не только у нас, но и на Западе, доселе еще господствует еврейское космогоническое мировоззрение. Великая новая наука геология, возникшая только в конце прошлого столетия в столь короткое время и уже в своем детстве сделавшая такие блистательные положительные успехи, одержавшая такие могущественные победы над предрассудком и суеверием, выказавшая столь поразительное свойство увлекать человека до высочайшего вдохновения, – эта великая, положительная наука, на основании нетленного песочного и каменного архива первобытного мира, представила нам в новом, ясном свете систему мироздания, раскрыла истинно-чудесный процесс образования космоса, развития мировых тел, вследствие действия могучих сил, неразлучных с мировым веществом. Образование планетной системы, по великому закону всеобщего тяготения, из газовидного шарообразного мирового вещества, образование земли из эфирного воздухообразного вещества, которое постепенно обратилось в жидкое, расплавленное и застывающее тело, переплавление застывшего, развитие коры, ее превращение водою в многослоистую скорлупу, проламывание последней внутреннею жидкою массою, постепенное заселение земли и ее преобразование в поверхность, годную для лучшей растительности, выше развитых животных и человека, – вот что представляет действительно чудесный естественно-исторический процесс развития мироздания[112]. Этот космический процесс, естественно, объемлет миллионы лет, и для обозначения его продолжительности недостаточно времени в тысячу раз дольше древности истории человечества.

Знаменитейший из астрономов – Лаплас – восклицает: «Философ, покажи мне руку, которая метнула планетами по направлению касательных их круговращений». Новейшая наука указывает, что эта рука заключается в силах, которые неразлучны с веществом и вполне подтверждают, что они обусловливают нынешнюю форму мира, не могущего быть иначе, по их законам. До такого убеждения в самодеятельности сил космического вещества дошел теперь человеческий разум. Но что было тогда, когда и не подозревали присутствия подобных сокровенных сил и законов мира? Каких деятелей предполагали в сохранении и управлении Вселенной? На это отвечает уж не геология, астрономия и физика, а народная мифология. Как Демокрит, характеризуя гелленский космологический политеизм, восклицал о каждом месте – «войди, и здесь боги!» Так и все народы, в эпоху младенческого, мифологического миросозерцания весь мир наполняли богами и духами. Такое же религиозно-политеистическое, многоблочное мировоззрение развивалось и у славян перед временем принятия христианства. Вовсе не зная и не подозревая в мире деятельности сил, сопряженных с веществом и с механизмом мироздания, славяне-язычники повсюду в природе видели действующими богов и других высших, сверхъестественных существ: в небе видели, например, Сварога, в солнце – Хорса, Дажьбога, в громе и молнии – Перуна, в огне – Сварожича, в воде и воздухе – вил и русалок, в деревьях – див и т. д. Церковь, хотя с большим и продолжительным трудом, но мало-помалу успела привить к сохранившейся у славян вере в единого верховного бога природы веру в библейско-христианского Бога как Владыку и Повелителя мира. Сама церковь вполне усвоила это восточно-библейское мировоззрение. По этому миросозерцанию, весь мир есть непосредственное проявление воли и деятельности Господа, грозного владыки и повелителя вселенной. Не только все на земной планете, но и весь звездный мир представляются существующими для службы человеку и для безусловного исполнения воли вездесущего и всемогущего владыки мироздания. В таком смысле церковь передавала свое воззрение на мир массам русского народа. Так, например, в древнем Слове св. отец о посте преподавалось такое мировоззрение: «О братия, сестры, отцы и матери! Как нам не бояться Господа своего и не творить волю его! Он сотворил небо и землю и море и все, что в них находится; взяв от земли, сотворил наше тело, и не только тело, но и душу вдохнул и живыми нас сделал. Он сотворил также ангелов, архангелов, херувимов и серафимов, престолы и господствия; сотворил солнце и месяц и звезды, озера и реки и источники, все горы и холмы, ветры, снеги и дожди, скотов, и зверей, и птиц и гадов, и всякое земное древо. И все это боится Бога и трепещет и не преступает его повеления, но все пребывает в своем уставе. Служа роду человеческому, не преступая повеления его, земля дает плоды свои в достояние людям: жита, траву, древа, цветы, плоды всякого рода земных овощей, – нам на потребу и на пищу скотам и зверям, птицам и гадам и всякому земному дыханию. Свет, освещая землю, исполняет повеление Божие. Солнце, осияя и грея всю землю, восходя и заходя и служа людям, также исполняет повеления Божии. А также луна и звезды стоят на страже всю ночь, восходят и заходят, дают свет людям, показывают всем путешествующим путь по морю, по рекам и по озерам. Точно так же и море и озера и реки и источники служат людям: переносят на кораблях, посредством ветров, по повелению Божию, из города в город; служат путем, летом через море перенося в ладьях и челнах, а зимой на возах; напояют водами, кормят всякими рыбами, омывают нас: так нам служат, боясь творца своего. Так же и огонь творит, повинуясь Господу, служа людям: греет, варит, печет, производит жар, сушить все совершая нам на потребу. Если же чего Господь не повелит творить, то все стоит в уставе своем, не смея ничего сотворить; если же чему Господь повелит что-либо произвести, то произведет по Божию повелению и усмотрению; само по себе ничто не смеет производить: ни земля, ни море, ни реки, ни озера, ни источники, ни кладези, ни горы, ни пропасти, ни огонь, ни звери, ни гады, ни рыбы, ни мороз, ни снег, ни ветры и никакая тварь. Или и этому не поверите, безумные люди! Так помыслите и рассудите, чего нет в нашем теле? В нашем теле – огонь, зима, глисты, черви; но все лежит недвижимо, боясь Бога, не смея ничего причинить нашему телу; если же Господь повелит чему-либо в нас произвести недуг, то тяжкую болезнь произведет в нашем теле и, по Божию повелению, причинит смерть. Все братие боится Бога и трепещет повелений его… А мы Господа Бога своего забываем и не исполняем волю его. А как нам не чтить его? Ибо сам говорит нам в “Пчеле”, почему, человече, ты меня не умеешь почитать? А я для тебя свет сотворил, небо простер п землю на водах основал, море налил горстью, песком оградил: для тебя сотворил озера и реки и источники; для тебя солнце, луну и звезды украсил; для тебя всякое древо насадил и траву произрастил: для тебя огонь сотворил, пустил дождь и снег. И все это меня боится, и трепещет, и не преступает повелений моих»[113].

Бог Саваоф. Художник В.М. Васнецов

Такой взгляд на мироправление проник и в памятники народной письменности. Здесь вся природа представляется послушною служебницею, покорною рабою Господа Вселенной, глубоко сочувствующею правосудию Его, соболезнующею о грехах людских, готовою всеми силами своими наказать людей – за оскорбление Владыки мира. С особенною изобразительностью выразился этот образ воззрения на природу в следующем апокрифическом «Слове от видения Павла апостола»: «Тако глаголет Господь пророком: доколе согрешаете и прилагаете грехи на грехи, и прогневаете сотворшаго вы…. Вся бо тварь велению Божию повинуется; только человецы преступают Божию заповедь[114]. Солнце многажды бо моляшеся Богу глаголя: Господи, вся содержай, и доколе неправде человечь терпиши и беззаконии многих! Вели, Господи, да их пожгу, да не творят зла. И глас ему бысть глаголя: аз вся си сведех, и видит око мое, по трыплю им, покаянию дая время; аще ли не покаются, то сужу им тогда. Месяц же и Звезды молящеся Богу глаголюще: нам, Господи, дал еси область светити в нощь: доколе призрим на беззаконное блудство, и кровь проливаему, и давление детей, и разбойство, и татьбы? Повели нам, да погубим зло творящая человеки. И бысть им глас глаголишь: видит вся око мое, но чаю обращения их; аще ли не каются, сужю им тогда. Море же и реки вопияху молящееся Богу: рци нам, Господи, да потопим злые человеки, иже по нам плавающи, разбивают и творят злая. И бысть глас к ним: Аз вся та видех, но аще не покаются, сужу им тогда. И зе иля возопи и просящися на человеки; аз, Господи, паче тварей всех осужепа есьми: не могу блуд, разбоя, татьбы и влохвования, клеветы и прочих трьпети злоб, яко сын досаду родителем творит, и дщи матери, и брат брату: много неправды человецы творят: повели ми, Господи, да не проращу всеянных за злоб их, да гладом изомрут. И бысть глас глаголя: аз убо видех вся и ничто ся мене не утаит, вся бо суть обнажена пред очима моима; аще кто ся не покает, аз сужю ему»[115].

Под влиянием таких церковных и апокрифических богословских воззрений на физическое мироправление, мало-по+малу глубоко укоренилась и в народном миросозерцании вера в мировую державу единого Бога Вселенной, вместо владычества многочисленных языческих богов природы. Солнце, месяц, гром, молния, дождь, земля, самые священные божества в цикле земледельческого мировоззрения, низошли с высоты религиозно-языческого апофеоза, божественного миродержавия – и уступили место единому Богу. Творцу вседержителю Вселенной. Мысль эта чрезвычайно изобразительно выражена в одной карпато-русской песне, где светлое солнышко, ясный месячок и дробен дождичек представлены в гостях у земледельца соперничающими друг перед другом своим благодетельным влиянием на жизнь природы, и над ними – владычествующий Бог, повелевающий и солнцу, и луне, и дождям:

Богословское воззрение на физическое мироправление перешло и в народные пословицы, в этот кодекс своеобразного народного миросозерцания. В сборнике Даля под словами: Бог – вера, множество пословиц вроде следующих: «Все от Бога, всяческая от Творца. У Бога-света с начала света все доспето. Божеское не от человека, а человек от Бога. Велико имя Господне на земли. В нале Бог, и в велике Бог. Божья вода по Божьей земле бежит. Божья роса Божью землю кропить. Даст Бог день, даст Бог п пищу. После стрижки Господь на овец теплом пахнет. С Богом хоть за море. Не конь везет, Бог несет. Бог души не вынет, сама душа не выйдет. Все в мире творится не нашим умом, а Божьим судом. Грозную тучу Бог пронесет. Без Бога и червяк сгложет. Бог не захочет, и пузырь не вскочит. Бог не Макешь (или: Мокошь, языческое божество), чем-нибудь да потешит. Коли Богу угодно. Коли Бог велит. Как Бог попустит. Умная голова, разбирай Божьи дела. Божье тепло, Божье и холодно. Бог вымочит (дождем), Бог и высушит. Который Бог вымочит, тот и высушит. Власть Господня, воля Божья. Под Богом ходишь – Божью волю носишь. Господня воля – наша доля. Бог не Никитка, не выломает лытки. Коли Господь не построит дома, и человек не построит. Утром Бог, и вечером Бог, а в полдень и в полночь никто же, кроме Его», и проч. Такие благочестивые представления нашего народа, к сожалению, часто доходят до авося и разиновщины.

Естественно-исторический процесс развития мировых тел, планетной системы еще не кончился теперь, и с могучей силой совершается, по известным законам космического вещества и тяготения, в разных частях мироздания. Взглянем ли, например, на небо? Сквозь новые, большие телескопы, мы увидим там около 4000 туманных-пятен, как бы слившихся светящих точек тусклого блеска. Многие из них однообразны, круглы и эллипсоидальны. Вот эти чуть светящие туманные пятна, по выводам современной астрономии, суть нечто иное, как развивающиеся звезды и звездные системы – огромные световые массы, которые в течение сотен и тысяч лет постепенно сгустятся и обратятся в мировые тела и системы миров. «То, что теперь кажется одним туманным пятном, со временем будет блестеть группою звезд, и была пора, когда повсюду существовало нечто иное, как безграничная масса тумана», – говорит один из знаменитейших астрономов, Медлер. Заглянем ли во внутренность Земли! Там не прекратилась, например, мирообразовательная вулканическая деятельность. Внутренняя деятельность земли с гигантским могуществом приподымает почву на большем или меньшем пространстве, и эта сила доныне преобразует земную поверхность, вид которой, следовательно, не установился еще окончательно. Когда закончится этот процесс установления земной планеты, ныне решительно невозможно определить. Несмотря, однако ж, на эту незаконченность мирообразовательного процесса, суеверие человечества, не дознавши еще, в темный Средний век, космических законов самосохранности мира, давно стало ждать разрушения и кончины мира. Даже Ньютон, великий Ньютон, законодатель «всемирного тяготения», вычислив силы, рождающиеся от взаимного действия планет и спутников, пришел в недоумение от ужасающей сложности этих сил и думал, что сложная система не заключает в себе элементов самосохранения и что рука Всемогущего должна по временам исправлять необходимый беспорядок. В век Лапласа ученые общества с сокрушением смотрели на приближающееся разрушение Солнечной системы. На такой важный вопрос Парижская академия наук почла обязанностью обратить внимание ученых всего света. Знаменитый творец «Небесной механики», Лаплас открыл тайну остойчивости, самосохранения солнечной системы, доказав, что: 1) все планеты обращаются по одному направлению; 2) орбиты их весьма мало отличаются от окружностей, и 3) как их взаимные наклонения, так и наклонения к эклиптике имеют незначительные величины, и проч. Далее, и в самой Земле, в самых разрушительных, вулканических ее процессах, есть благодетельные условия самосохранения земной планеты. Например, постоянное изменение земной поверхности внутренней силой необходимо для поддержания ее обитаемости. В противном случае земные влаги, при своем стремлении уравнивать, со временем уничтожили бы все неровности, так что, наконец, вся поверхность нашей планеты покрылась бы морем. Точно так же вулканы составляют необходимые ходы, соединяющие поверхность земли с ее раскаленною и отчасти расплавленною внутренностью. Если перемена формы земной оболочки упругостью паров составляет необходимость, то существование деятельных вулканов можно назвать благодеянием. Пока огнедышащая гора дымится, предохранительный клапан огромного парового котла открыт, и внутренность нашей планеты, постепенно освобождаясь от паров, не угрожает повсеместными разрушительными землетрясениями. Несмотря, однако ж, на это, суеверные люди именно в землетрясениях видели верный признак конца мира и ждали его от внутренней вулканической и плутонической деятельности Земли.

«И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной…». Фрагмент иконы

В нашем народном миросозерцании суеверное ожидание кончины мира стоит в связи с языческими преданиями. Как произошел мир, по языческой космогонии, от царя-огня и царицы-воды и основался на китах, так и будущее разрушение его приписывается тому же огню подземному и мифическому огнеродному чудовищу океану – киту великому. Мы видели, какое представление господствовало в старинной книжной космологии о подземном огне, имеющем пожечь мир, и об огненной реке. «Вопрос: скажи мне, что держит землю? Ответ: вода высока. – Да что держит воду? – Великий камень. – Да что держит камень? – Четыре золотые кита. – Да что держит золотых китов? – Река огненная. – Да что держит тот огонь? – Другой огонь, еже есть пожечь, того огня две части. В апокрифической беседе трех святителей по Солов. сборн. № 925 также представляется, что «земля плавает на великом море и держится на китах, а вокруг и на дне моря – железное столпие, стоит на огне неугасимом». По другому варианту, в огненном море или в огненной реке живет плутоническое или вулканическое чудовище – великорыбье, огнеродный кит или змий Елеафам: кит этот, хотя и пребывает в море-океане, но из уст его исходят громы. пламенного огня, далеко вылетающие, яко стрелено де ю, из ноздрей его выходит дух, яко ветр бурный, который раздымает огнь геенский[116]. Этот-то кит, на котором основана будто бы земля и который сам держится огненною рекою, по народным сказаниям, и разрушит мир: если он задвижется, заколеблется, то потечет река огненная, и настанет конец мира. Такие мифологические понятия перемешались потом с христианскими и даже целиком удержались в народе. Так, например, в «Повести града Иерусалима, или О Волоте Волотовиче» сказано о светопреставлении от кита: «Земля стоит на осьмидесяти китах рыбах меньших, да на трех рыбах больших… А рыба рыбам мать кит рыба великая: как та рыба кит взыграется и пойдет во глубину морскую: тогда будет свету преставление». Мифологическое предание об огненной реке уже в XVII в. перешло в духовные народные стихи о кончине мира и Страшном суде, как мы знаем по одному Соловецкому сборнику, и доселе повторяется. Например, в одном стихе о Страшном суде читаем:

Вулканическое существо, мифический огнеродный змий, в христианских народных сказаниях заменяется уже Антихристом, так как уже в XII веке волхвы под влиянием христианских понятий называли своих богов бездны антихристами. В немецких средневековых сагах точно так же представляется конец мира, как и в наших народных сказаниях. Муспилли (Muspilli) откроется при светопреставлении: тогда земля и все, что на ней есть, загорит огнем пламенем. По Эдде, Сурт (Surtr), высшее вулканическое существо, восстанет со всеми силами Муспилли, поднимет брань с богами и победит их, а мир весь зажжет своим огнем-пламенем. В немецкой поэзии образ Сурта уж тоже смешивается с христианским представлением об Антихристе, которое первоначально основалось на 11-й главе Апокалипсиса и потом из иудейских идей развилось далее. Как по немецкой саге о Муспилли, когда наступит разрушение мира, то снова явится Илья-громовержец, а по земле всей разольется огонь-пламя, и воспламенятся горы, загорит небо и земля (prinnit mittilagard), затмятся солнце и луна и будет землетрясение (Landskіâlfti, erdibunga)[118]: так точно и по нашим народным стихам о светопреставлении и Страшном суде, при конце мира явится во плоти молниеносный Илия, потечет река огненная от востоку солнца до запада, и пламя запышет от земли до небеси, солнце и месяц померкнут, звезды спадут с неба, и мир кончится[119].

Сурт с огненным мечом. Художник Дж. Ч. Доллман

Суеверные ожидания кончины мира в Средние века сильно смущали дух народный как у нас, так и на Западе. Возникши вместе с учением хилиазма, предсказания конца мира усилились под влиянием астрологии. К нам они проникли частью из Византии, частью с Запада и усилились под влиянием церковных и политических событий русской истории с XV до XVIII столетия. На Западе в то время, особенно начиная с IX и X столетия, эти предсказания связывались исключительно с астрологическими комбинациями. Так, например, в 1179 году астрологи разослали во все страны письма, в которых предвозвещали на 1186 год кончину мира и человеческого рода и тем навели на всех панический страх. Еще больший ужас возбудило предсказание Иоанна Стоффлера, что в 1524 году мир погибнет от нового потопа. Ужас проник во все сословия в Германии, Франции, Испании, Италии, Голландии, Англии и Скандинавии. Люди делали нелепейшие приготовления для своей безопасности, строили ковчеги и т. п. Правители потребовали мнения об этом у своих придворных астрологов и священников: между теми и другими возникла самая ожесточенная письменная война. Потом новый ужас возбудил Киприан Леовитиус, придворный математик курфюрста Отто Генриха Пфальцского, по звездам предсказавший кончину мира на 1584 год. Столько же шума наделал ректор Пауль Нагель в Торгау, предсказав на 1624 год наступление тысячелетнего царства. Многие предрекали кончину мира на 1643 год. В этом году, именно 2 марта (н. с.), должно было быть так называемое наибольшее, восьмое и последнее соединение Юпитера с Сатурном в голове Овна. По смыслу одного древнего астрологического предания, мир был сотворен при этом соединении, потому при нем же должен был и разрушиться. Из лютеран одни (например, Раймер) полагали конец мира в 1673 году, другие, например, Меланхтон – в 1680 году, третьи – в 1688-м. А некоторые, принимая в основание своих гаданий то же самое апокалиптическое пророчество, которым руководился, например, и наш писатель книги о вере в своих гаданиях. Год кончины мира относили на тот же самый 1666 год, когда и наши суеверы ждали конца мира[120].

Латино-немецкие астрологические предсказания конца мира проникли и к нам, особенно с XVI века. В России уж и без того настроены были к ожиданию конца мира. С самых первых веков христианства на Руси переведено было и в высшей степени распространилось известное слово Ипполита о кончине мира. В XVI и XVII веках его постоянно читали в многочисленных сборниках. В это время самая большая часть памятников церковной письменности наполнена была сказаниями о кончине мира[121]. К тому же тяжелое впечатление, произведенное на русских падением Константинополя, сопровождавшимся будто бы, по хронографам, необыкновенными явлениями на небе, помрачением солнца и т. п., потом подошедший в тот же век конец «седьмой тысящи лет от создания мира», а с ним вместе – и окончание старого миротворного круга – все это сильно настроило невежественные умы к суеверным предположениям о кончине мира[122]. А тут как раз явился среди русского народа, для распространения латинских заблуждений, известный «Николай Немчин родом, латинянин верою». На основании астрологических наблюдений он предсказывал «о лете 32, что будет в то лето вселенныя странам и царствам и областем и градом и обычаям и достоинствам и скотом и белугам морским вкупе всем земнородным несумненное пременение и изменение: в то лето неузрится солнце, по российскому счету лет 7032 от начала мира[123]. На такое сочинение Николая Немчина писал ответ инок Елеазаровой обители Филофей к псковскому дьяку Мисюрю Мунехину. Филофей, хотя и не верил астрологическим предсказаниям Николая Немчина, но по современным судьбам мира и церкви заключал, что близко уже кончина мира. «О царствах и странах, – писал он, – пременение не от звезд приходит, но от вседающего Бога… Да внемли, Господа ради, в которую звезду стали христианские царства, яже ныне попрани от неверных… Девятдесят лет как греческое царство разорися, и не созиждется… И да веси, христолюбче, яко вся христианская царства приидоша в конец, и снидошася во едино царство нашего государя» и т. д. Поэтому царю и народу Московского государства Филофей советует «не на звезды уповать, а на вседающего Бога» и усердно молить его о предотвращении от Русской земли последнего времени, скончания, предреченного в апокалипсисе[124]. Затем страшные смуты, ознаменовавшие рознь всех великих царств и государств великого Московского царствия, уния и борьба православия с папским католицизмом, разные суеверные сказания о небесных видениях, наплыв иностранцев, преобразования Московского государства по иноземным обычаям, моры, явления метеоров, беспрестанные народные бунты второй половины XVII в., такие сочинения, как толкование XV Слова Кирилла Иерусалимского об Антихристе Стефана Зизания и Слово об Антихристе, напечатанное в книге о вере, исправление книг Никоном, собор в роковой для астрологов-суеверов 1666 год и, наконец, радикальные реформы Петра Великого – все это сильно поддерживало и развивало в суеверных и невежественных массах бредни о конце мира. И вот, в царствование Алексея Михайловича, и особенно с царствования Петра Великого, суеверные люди раскола возвели уже в догмат ожидание близкой кончины мира, и везде, по городам и селам, распространяли его. При политическом оттенке этого учения ясно высказалось верованье и в чувственного Антихриста, и в действительную близость конца мира. Как сильно действовала на суеверие народа проповедь о кончине мира, можно видеть из следующих слов Игнатия Тобольского: «Нынешнии еретицы, – говорит он, – ужас сатанинский падающе: яко уже настоит день второго Христова пришествия и кончина настоящего века: и год от года, и день от дне смущающе народы, а сказующе: яко в сий год, и в сий день будет кончина века. И сего ради их скверного учения, простой некий народ и верова словесен сим: и ови убо оставили домы, и бегали за ними, яко овцы за волками, и погублена быша от них: овии огнесожжением самовольным душепагубне, овии же и доныне еще бесноватии скитающеся. и помирают без тайн божественных»[125]. В XVIII веке суеверное, мистико-апокалиптическое ожидание конца мира дошло до ужасных суеверных проявлений: живые ложились в гробы и со дня на день ждали кончины мира. Суеверы фанатически верили, что пришел уже разрушитель мира – Антихрист и проник не только в гражданский, но и в физический мир, в стихии, огонь, воду, воздух и землю. И, к прискорбию, надо заметить, что эти ожидания конца мира, проистекающие единственно от крайнего незнания системы мира, доселе еще волнуют суеверов раскола, да и многих, весьма многих православных[126].

Икона «Страшный суд», Новгород, XV в.