Муза истории Клио, как известно, любит преподносить людям сюрпризы. В тот самый день, когда в России грянул дефолт, в Вашингтоне с покаянным обращением к народу выступил по телевидению президент Билл Клинтон. После семимесячного упорного отрицания любовной связи со стажеркой Белого дома Моникой Левински, он был вынужден признать сей прискорбный факт, а также факт своего лжесвидетельства, что является в США серьезным преступлением, в связи с чем республиканцы и некоторые демократы в конгрессе начали процедуру импичмента.

Это был сильный удар по администрации Клинтона и шансам демократов на будущих выборах. Надо было что-то предпринимать. И вот… «Публично признав себя лжесвидетелем, – пишет Тэлбот, – на следующий день президент, не обнаружив ни малейших признаков смятения, собрал своих министров и советников, чтобы принять важные военные решения: в связи с терактами против американских посольств в Найроби и Дар-эс-Саламе подвергнуть ракетному обстрелу объекты связанных с бен Ладеном террористов в Афганистане и Судане». Хотя никакого отношения к амурной истории эта акция не имела, 80 ракет, выпущенных американцами за 48 часов по объектам в двух странах (в Хартуме они разбомбили фармацевтический завод), были истолкованы всюду как попытка Клинтона отвлечь внимание Америки и всего мира от скандального казуса с мадам Левински.

Но это был не единственный «подарок» коварной греческой музы. Акцию Вашингтона осудили повсюду в мире, а среди главных ее хулителей неожиданно для Билла Клинтона оказался его друг Борис. Явившись 23 августа наконец из своего уединения к народу, он осудил ракетные обстрелы как «бесчестные и возмутительные, достойные сожаления» удары из-за спины. Обилие эпитетов было признано показать всем, а главное россиянам, глубину возмущения российского президента, который в том же обращении к соотечественникам объявил, что отрешил от должности председателя правительства Сергея Кириенко и его заместителя Бориса Немцова. «Гневное осуждение американского ракетного обстрела и сопутствовавшее ему сообщение об изгнании Кириенко и Немцова были петардами из одного ряда, – замечает Тэлбот. – Президент Ельцин, несколько освободившись наконец от многодневной „работы с документами“, почел уместным и целебным отвлечь внимание россиян от дефолта и катастрофического обвала рубля».

В Москве началась возня с выбором нового главы правительства. Борис Березовский пытался реанимировать Виктора Черномырдина, и его кандидатуру рассматривали в Кремле. Но партия «Яблоко» неожиданно предложила на премьерский пост министра иностранных дел, многоопытного и мудрого Евгения Примакова, чья персона нашла широкую поддержку в Думе. Шла подковерная схватка за власть, и в самый напряженный момент Ельцин позвонил Клинтону и попросил его срочно прибыть в Москву. Такая поездка позднее была намечена, но Ельцину, переживавшему потрясение от дефолта, встреча с американским президентом нужна была позарез.

По большому счету Клинтону, над головой которого витал меч импичмента, было не до того. Но Ельцин, которого его царедворцы и олигархи на глазах всего мира вываляли в дерьме, настойчиво просил Клинтона приехать. С другой стороны, ситуация в России была тревожной. Американские эксперты не исключали, что в стране возможны острые социальные и политические катаклизмы. Белому дому нужно было определиться. И в конце августа 1998 года заместитель госсекретаря и друг президента Строуб Тэлбот вылетел в Москву, где ему надлежало оценить ситуацию и ответить на вопрос: следует ли президенту Клинтону, как того домогался Ельцин, прибыть в ближайшие дни в Россию, чтобы помочь своему строптивому другу.