Обычно Роберт Гейтс делил с Брентом Скоукрофтом отпуск Джорджа Буша в штате Мэн, причем Гейтс проводил с президентом первую половину отпуска, Скоукрофт – вторую. 17 августа 1991 года был канун пересменки, и Гейтс вручил президенту ежедневную сводку новостей ЦРУ, где в разделе о Советском Союзе было сказано: «Вероятность того, что консерваторы вступят в дело в ближайшие дни очень высока». А на следующий день, в воскресенье…
«Я вернулся в Вашингтон, а мое место рядом с Бушем занял Скоукрофт, – вспоминает Гейтс. – Обычно он ложился спать поздно. И около половины 12-го ночи (18 августа в Вашингтоне, утро 19 августа в Москве. – А. М.) он позвонил мне и сказал, что слышал по CNN, что в Москве, вероятно, произошел переворот. Может, я что-то уже знаю об этом? Не могу ли я справиться в ЦРУ? За ночь пришла информация о домашнем аресте Горбачёва и о тех, кто совершил путч. Похоже было, что в нем участвовали все – военные, КГБ, Министерство внутренних дел, партия. Казалось, успех путча неизбежен. Но к утру у нас в Вашингтоне появилось ощущение, что что-то не то, чего-то в московском путче не хватает. Почему по-прежнему работали телефоны и факсы – и в Москву, и из Москвы? Почему почти не изменилась рутинная жизнь? Почему не была арестована демократическая оппозиция – ни в Москве, ни по стране? Как этот новый режим допустил, что оппозиция забаррикадировалась в здании парламента и туда свободно приходили люди? У нас появилась мысль, что организаторы путча, может быть, не смогли собрать все свои силы и ситуацию еще можно как-то спасти.
Утром, – продолжает Гейтс, – когда президентский самолет уже направился в Вашингтон, я получил письмо от Ельцина президенту Бушу. Ельцин был за баррикадами в здании парламента, заявлял о своей решимости сопротивляться и призывал президента Буша поддержать сопротивление путчу. Это было сильное письмо, и я позвонил на борт № 1 Скоукрофту, чтобы зачитать его. После совещания с президентом Скоукрофт вышел к журналистам в салоне самолета и сделал намного более жесткое заявление, нежели то, с каким выступил президент Буш утром, когда у нас еще не было полной информации о происходящем в Москве».
А вот как описывает события того дня уже знакомый нам сотрудник Совета национальной безопасности США Фриц Эрмарт: «Я оставил дома семью, которая праздновала женитьбу сына, и бросился на работу. Пришел в конференц-зал, где все основные эксперты по Советскому Союзу спешно пытались выяснить, что происходит и составить предварительный доклад. Мне показалось, я понял, что надо делать – отправился в свой кабинет к компьютеру и включил поиск по ключевым словам, которые выводили на информацию о состоянии советских вооруженных сил. И через 15–20 минут исследования с удивлением обнаружил, что ничего странного и чрезвычайного с вооруженными силами не происходит! Это было в первую ночь путча и казалось невероятным. Но на основании этих данных я сделал вывод, что эти люди в Москве были не в состоянии даже организовать военную поддержку своего переворота. Они планировали путч, как дворцовый переворот. Он должен был пройти в рамках помещений Политбюро. Они не понимали, что произошло с их страной. И вот тогда (утром 20 августа. – А. М.) мы сделали первый прогноз, что попытка переворота окажется неудачной».
Утром 19 августа (вечер 19-го в Москве) президент Буш попытался позвонить Горбачёву в Форос, но не смог. И тогда он решил позвонить Ельцину в российский Белый дом, хотя все были уверены, что это ему не удастся. «Но к нашему изумлению, – пишет Гейтс, – его тут же соединили. Организаторы путча даже не отключили телефонные линии в здании парламента! Звонок Буша стал большой поддержкой для Ельцина и его сторонников. А единогласное и категоричное осуждение путча со стороны западных лидеров, несомненно, помогло оппозиции. Оно морально поддержало ее и заставило организаторов путча засомневаться в своих действиях».
Между тем, несмотря на первые обнадеживающие прогнозы ЦРУ, напряжение в вашингтонском Белом доме не спадало. Основным источником информации из Москвы было телевидение. «Во вторник, двадцатого, всю вторую половину дня и весь вечер, как и 21-го августа, мы не отрываясь смотрели CNN, – вспоминает Гейтс. – Пойдет ли армия на штурм здания парламента? Мне казалось, что Ельцин повел себя геройски и остался один, как символ демократического лидера, лидера всех реформаторских сил в СССР».