Брежневу Маркс был не нужен, да и Ленин тоже. Но их замшелая догматика довлела над страной, над культурной, общественной, личной жизнью людей, а главное – над экономикой. Коммунизм – это уничтожение частной собственности на средства производства, в которой Маркс видел источник эксплуатации человека человеком. Поэтому в СССР всё было национализировано и огосударствлено, а частная предпринимательская деятельность пресекалась законом. Но в системе товарно-денежных отношений экономика без частной собственности и предприимчивости людей (особенно в нижнем и среднем звене) непродуктивна и неэффективна. Поэтому в послевоенные времена советская экономика оказалась менее эффективной, чем западная, стала проигрывать, хотя в годы «сталинского рывка» было наоборот. В развитых капиталистических странах был создан благополучный средний класс, служивший опорой стабильности и процветания общества и страховкой от пролетарских революций. Люди на Западе стали жить намного лучше, чем в СССР, отчего Советский Союз стал проигрывать и пропагандистскую войну. Информационная и коммуникационная закрытость советского общества порождала неверные представления о Западе, как об обществе благополучия, свободы, демократии и прав человека. Простые люди, а особенно властная элита, хотели «жить как там». Бесплатное образование, медицина и жилье, которым советская власть обеспечивала людей, воспринимались как нечто само собой разумеющееся, а вот дефицит товаров повседневного спроса «душил» всех. По выходным дням советские работяги, отработав трудовую неделю, отовсюду ехали в Москву, чтобы затовариться продуктами питания и «шмотками», кои в столице можно было достать. Эти воскресные электрички в народе прозвали «колбасными».

СССР был обществом товарного дефицита, потому что в экономической политике компартии и государства превалировало производство средств производства, а не предметов потребления, хотя дефицитный прессинг для народа и власти был разным. Пока народ добывал в поте лица хлеб насущный и всяческий дефицит, партийно-государственная верхушка по советским меркам жировала. Для нее существовали спецраспределители (их называли «халявками»), где «слугам народа» выдавали дефицитные продукты питания и товары. Власть имущих подкармливала и «торговая мафия» на местах, так что этот социальный слой чувствовал себя комфортно в дефицитном советском обществе. Когда эти «слуги народа» на партийном съезде в Кремлёвском дворце пели под фонограмму как бы свой гимн: «Вставай, проклятьем заклейменный // Весь мир голодных и рабов», – то смотреть на этих «голодных и рабов» (коих ждали внизу на раздаче элитный коньяк, черная икра и разные деликатесы) не было мочи.

Партийный билет стоил дорого, в прямом и переносном смысле слова. В народе говорили: «Без партбилета ты букашка, с партбилетом – человек». Членство в КПСС открывало путь к карьере, привилегиям и дефициту, поэтому в партию лезли карьеристы, мерзавцы и воры. Правящая верхушка разлагалась, погрязла в роскоши, ударилась в скупку дорогих предметов искусства и драгоценностей, которые контрабандой вывозились за границу и там за валюту продавались. Кремлевские дамы щеголяли в бриллиантах, какие раньше носила царская аристократия. Галина Брежнева и супруга Щёлокова обожали «камешки». Но настоящим графом Монте-Кристо в Кремле был многолетний секретарь Президиума Верховного Совета СССР Михаил Георгадзе, которого Андропов, придя к власти, сразу взял за грудки. Сотрудники КГБ провели обыски в доме и на даче кремлевского чиновника и нашли 8 кг драгоценных камней, 100 золотых слитков, два золотых унитаза (думали, что с золотым напылением, но оказались из чистого золота!), 40 млн рублей, 2 млн долларов, груды ювелирных украшений, а также коллекцию живописи, включавшую шедевры Рубенса, Ван Дейка, Айвазовского и мастерской Леонардо да Винчи. Всего на 6 миллиардов рублей!! Бывший грузинский механизатор, попавший в Кремль еще при Сталине, наворовал больше, чем весь Узбекистан! Хотя это неудивительно. Георгадзе пристроил на теплых местах в Москве сотни своих земляков, благодаривших его. Говорили, что он был «крестным отцом» всей советской «грузинской мафии». Поняв, что крупно влип, Георгадзе перед арестом застрелился.

Советское общество было расколото по многим линиям, но самая глубокая трещина пролегла между роптавшим на кухнях обозленным народом и зажравшейся коммунистической партократией. Привилегии партийной номенклатуры народу обрыдли, на борьбе с ними сделал политическую карьеру Ельцин. Нам с высоких трибун вещали: «Народ и партия едины», – а на самом деле между ними разверзлась пропасть. Долгое время партократия опиралась на рабочий класс, который в советском обществе пользовался особым почетом и имел социальные привилегии. Но со временем и рабочие превратились для партийных бонз в людей второго сорта, хотя прямо об этом не говорили. Позднее советское общество, состоявшее из «людей» и «букашек», было обречено на гибель, потому что рано или поздно «букашки» захотели бы стать «людьми» – без красного партбилета с профилем Ильича в кармане, а просто потому, что ты человек. Чем дальше, тем сильнее становилось это желание. Ну а зажравшиеся, ни на что не способные партократы, словно ничего не видя, пировали во время чумы.

* * *

В конце 1990-х годов бывший член высшего советского руководства, главный идеолог перестройки А.Н. Яковлев написал: «Давным-давно, более 40 лет назад, я понял, что марксизм-ленинизм – это не наука, а публицистика – людоедская и самоедская. Поскольку я жил и работал в высших „орбитах“ режима, в том числе и на самой высшей – в Политбюро ЦК КПСС, – я хорошо представлял, что все эти теории и планы – бред, а главное, на чем держался режим, – это номенклатурный аппарат, кадры, люди, деятели».

В сталинскую эпоху был создан крепкий партийно-государственный аппарат, который жесткими методами руководил страной в годы Великой Отечественной войны, послевоенным восстановлением и взлетом Советского государства. Но после смерти «вождя народов» этот аппарат – становой хребет советского строя – начал разлагаться и гнить, и со временем деидеологизация и разложение охватили почти всю советскую правящую верхушку.

Вот что потом признал помощник Генсека ЦК КПСС А.С. Черняев: «У меня не то что принципов, у меня убеждений никогда не было. Да, я был 48 лет членом партии, но никогда – убежденным коммунистом». А ведь он долгие годы работал в Международном отделе ЦК и был заместителем заведующего отделом. А вот что сказал о высших партийных кадрах брежневской эпохи тот же Яковлев: «Главное, на чем держался режим, – это номенклатурный аппарат, кадры, люди… Деятели были разные: толковые, глупые, просто дураки. Но все были циники. Все до одного, и я – в том числе. Прилюдно молились лжекумирам, ритуал был святостным, но истинные убеждения держали при себе». По мнению Константина Брутенца, хорошо знавшего кремлевский ареопаг, из 25 высших партийных бонз лишь двое (главный идеолог партии М.А. Суслов и заведующий ее международным отделом Б.Н. Пономарёв) были убежденными коммунистами и верили в коммунизм. Отчасти к ортодоксальным марксистам-ленинцам можно было отнести А.А. Громыко и Ю.В. Андропова, хотя последний, возглавляя КГБ СССР, при подчиненных заявлял: «Какой там, к черту, развитой социализм, нам до простого социализма еще пахать и пахать».

За полвека в СССР произошло перерождение партийно-государственного аппарата. Если в 1930-е годы сталинская гвардия в тяжелых условиях, жертвуя многим, под прессом репрессий строила социализм, то в 1980-е годы страной, якобы строившей коммунизм, правила элита с буржуазным сознанием. Эти люди с красными книжечками в карманах хотели богато жить, иметь роскошную недвижимость, ездить на дорогих иномарках и отдыхать на Канарах. Коммунизм и светлое будущее человечества они видели в гробу с красным знаменем, хотя на партийных форумах говорили правильные слова, а народу вдалбливали чушь про социальное равенство, справедливость и коммунизм. И это была старая гвардия КПСС. В спину им дышали комсомольские вожаки, мечтавшие о том же. В 1950-е годы комсомольцы-добровольцы пели: «Надо нам, ребята, жизнь красивую прожить», – имея в виду служение Родине, трудовые подвиги. Комсомольцы 1980-х вкладывали в эти слова совсем другой смысл. А в лихие 1990-е «новые комсомольцы», наряду с «продвинутыми» партократами, красными директорами, торговой мафией, подпольными цеховиками и криминалитетом, составили социальную базу алчной буржуазии, строившей в России дикий капитализм. Эти люди сполна реализовали себя, но «обуржуазились» будущие владельцы ЮКОСа, Сибнефти и иже с ними гораздо раньше. Конечно, не все партийные функционеры и госчиновники были такими, среди них было много, как принято говорить, честных коммунистов. Но они были довольны жизнью и пассивны, а разложившаяся часть советской элиты, желавшая бóльшего, представляла собой активную, набиравшую силу «буржуазную» прослойку правящего режима, которая трансформировала под себя советское общество и определяла его судьбу.

Народ был не слеп, всё видел. Это вызывало широкое недовольство и возводило стену между народом и властной элитой, которые жили в разных мирах. Появились даже два рода кладбищ: для партийной верхушки и для «плебеев». Браки между представителями верхов и низов советского общества были большой редкостью. Дочь сталинского героя-шахтера Алексея Стаханова, жившего в известном московском Доме на набережной, после смерти отца вспоминала, что обитавшие в этом доме «шишки» брезговали ее отцом и не ездили с ним в одном лифте, что морально убивало Стаханова. Верхушка общества жила по советским меркам хорошо, а народ выкручивался как мог. В Ростове-на-Дону накануне 1982 года гуляла частушка:

Эта частушка родилась не на пустом месте. В материалах дела о ростовской «торговой мафии» отмечен поразительный факт: в центральный гастроном Ростова в месяц завозилось лишь 5 кг копченой колбасы, вся остальная колбаска уходила «налево». Ее аппетитно ели местные торгаши, прикормленные ими партийно-государственные чиновники и бандиты, потрошившие тех и других. Такое творилось везде. Я жил тогда в Грозном, где находилась половина нефтеперерабатывающих заводов СССР. Город снабжался продовольствием по 1-й категории, и я хорошо помню, как в начале 1970-х полки грозненских гастрономов были полны продуктами, а через десять лет они были полупусты, львиная доля продуктовых товаров уходила куда-то «из-под полы». Советская распределительная система торговли рухнула повсеместно (где-то сильнее, где-то слабее), и везде «торгаши» обирали народ. В Москву завозили продукты со всей страны. Относительно неплохо снабжались Киев, Минск и столицы прибалтийских республик, в остальных местах в магазинах временами что-то «выбрасывали». Зато столы «слуг народа» везде были полны, пусть даже без особых яств. Привилегии партийно-государственной верхушки вызывали ненависть народа, поэтому на борьбе с ними делали себе политическую карьеру лидеры перестройки.

Дефицит продовольственных, бытовых товаров и услуг стал бичом советского общества и ввергал советских людей в «первобытное» состояние. Когда в 1990 году в центре Москвы на Тверской улице открылся первый в СССР ресторан «Макдоналдс», то за бутербродами и картошкой фри с томатным соусом выстроилась километровая очередь! Американцы смотрели на москвичей, как на папуасов из Новой Гвинеи. В советских гастрономах нельзя было купить западные алкогольные напитки (те же виски). Их продавали в гостиницах «Интуриста» или в особых местах, куда вход простым смертным был заказан. Это считалось «тлетворным влиянием Запада». Зато в гастрономах было полно дешевой отечественной бормотухи («Солнцедара» или портвейна «777»), которой травили народ. «Идеологической миной» считались не только пластинки с западной рок и поп-музыкой, но и джинсы. В свободной продаже их не было, а на черном рынке они стоили как две месячных зарплаты инженера! Чтобы купить автомобиль «жигули» или приличный мебельный гарнитур производства СССР или «братских» социалистических стран (других не было), нужно было записаться в очередь на годы вперед. Но если «подмазать» завскладом, то проблема решалась быстро, поэтому заведующие товарными и продуктовыми складами были очень уважаемыми людьми, не то что «простой инженер» (врач, учитель) в сатирической миниатюре Аркадия Райкина. Иначе, как дикостью, всё это не назовешь.

От дефицита хорошего нижнего белья, косметики и предметов личной гигиены особенно страдали советские женщины, которые шли на всё, чтобы это добыть. Женские гигиенические прокладки на Западе выпускали с начала 1920-х годов, а в СССР их выпуск наладили лишь 1989-м. В хрущёвские времена этот вопрос обсуждался в правительстве, но некий партийный бонза сказал: «Зачем советской женщине какие-то прокладки, она же коммунизм строит!»

По доктрине КПСС, советские люди должны были жить в умеренной бедности при умеренных потребностях, а люди хотели жить хотя бы так, как позволяла зарплата. Деньги у многих были, а потребных товаров и услуг не было. Это вызывало широкое недовольство людей, особенно молодежи. Дефицит превратился в политическую проблему. Ее можно было быстро решить, открыв границы для «фарцовщиков-челноков» и разрешив частную предпринимательскую деятельность. Розничную торговлю, производство товаров народного потребления и сферу бытовых услуг надо было отдать в руки частнику, что означало появление класса буржуазии. Но коммунистическая идеология исключала частную собственность и существование буржуазии. НЭП был лишь кратким вынужденным отступлением от этого священного табу. За частнопредпринимательскую деятельность по советским законам полагалось от 3 до 5 лет тюрьмы, а за крупный подпольный бизнес могли и к стенке поставить.

Государство гасило экономическую активность граждан, что было абсурдом. Частники всё равно работали, но в тени. Они производили нужные людям товары и услуги, наживаясь и не платя государству налоги. Теневая экономика, словно раковая опухоль, разрасталась, порождая криминал и слой богатых дельцов, которые коррумпировали политическую и правоохранительную сферу. Теневую экономику надо было выводить из тени, но мешала замшелая партийно-государственная идеология, которая превратилась в преграду на пути развития общества и государства, став серьезным дестабилизирующим фактором, угрожавшим существованию советской общественно-экономической системы. Умные люди в КГБ, отчасти в партийном и хозяйственном аппарате это понимали, но провести ревизию догм марксизма-ленинизма не решался никто, а правившее кремлевское старичьё уже ни на что не было способно, отчего пропасть между партийно-государственной надстройкой и реальной жизнью фатально углублялась.