Гера Бурятин не был тяжёлым после осколочных ранений в лесу от гранаты и после оказания первой помощи бригадой Гордиенко направлен в госпиталь города Геническ, ставшим областным административным центром. Ранения не повлекли серьезных последствий со здоровьем, потерянную кровь молодой крепкий организм и медицинский уход и надзор восстановили в течение месяца. Врачебная комиссия признала его годным к строевой службе, и он попал в тот же полк в качестве стрелка. С помощью отмазки перебраться в хозяйственную роту не удавалось. Волей-неволей он был обязан серьезно втягиваться в службу, ибо боевое братство расхлябанности не терпело, как не терпело хитроумных парней, склонных потянуть слабину над кем-либо. У каждого в руках заряженное оружие, ситуации бывают всякие, выравнивая отношения друг к другу. То, что Гера всегда имел крепкие мышцы, метко стрелял, ставило его в равное положение со «стариками» стрелков полка. Командир отделения не раз замечал за ним нервное возбуждение во время ведения огня и не придавал этому никакого значения. Кто будет обращать на такие мелочи внимания под постоянным огнём противника, ведя его при появлении цели?

Весной, можно сказать в конце распутицы, расчет Гладышева доложил о наращивании активности на острове «В». Укороченными ночами движение катеров с правого берега на отстроенную за зимние месяцы базу резко усилилось. Всеми средствами разведки было установлено, что на остров переброшена большая партия оружия, боеприпасов, горючего, продовольствия и прибыла усиленная охрана. В лагуне сосредоточены плавсредства, что оказалось для наблюдателей не шилом в мешке, а реальным обеспечением всего необходимого для штурмовиков, которые пойдут на захват плацдарма на левобережье, но пока находятся на правом берегу реки. Перебрасывать на остров живую силу, под нос противнику, генерал Содоль не решался.

Ничего подобного не могла сообщить агентурная разведка, но доносила, что на правом берегу достаточно моторных лодок быстроходных катеров, самоходных барж, чтобы поднять живую силу на борт и в одну из ночей перебросить на предполагаемый плацдарм у Крынок. Штурмовики будут питаться с базы острова «В». Командиру 65-го полка Иванову, державшего всё это время под наблюдением строительство базы врага, находясь на сопредельной территории, поставлена задача: уничтожить склады. Штаб имел выверенные координаты строений, проработанный план операции с достаточным огневым обеспечением артиллерии крупного калибра, а также для зачистки территории с помощью легких плавучих средств и вертушек для доставки десанта.

В назначенный час, на рассвете, когда враг, как сонная тетеря, теряет бдительность, на остров обрушился ураган огня. Били ракетами и фугасными снарядами огромной разрушительной силы. В подтверждение, что цели поражены, на острове расцвели огненные султаны детонирующих снарядов и мин огромного количества, вспыхнули склады горючего. Высадившийся на остров с левого берега Днепра десант на моторных лодках ответного огня морпехов не получил, поскольку их попросту там не было.

Среди десантников находился Гера Бурятин. Он и его товарищи шли к острову на резиновых лодках с моторами, пришвартовались, стремительно высадились на берег, вереницей с короткими перебежками углубились в лес, готовые в любую секунду открыть огонь. Работать не пришлось, за них потрудились артиллеристы. Срисованные операторами координаты целей оказались точными. От стрелков требовалась только зачистка, но и она в этом огненном аду почти не понадобилась. Ещё стоял грохот на северном берегу острова, а стрелки вышли к бетонному сооружению, возле которого остывал труп охранника. Перед бункером зияла огромная воронка, глубиной в пять метров. Сам же бункер оказался слегка покореженный. Но парни знали то, что в таких случаях бывает с фигурами, находящимися внутри под метровой толщей земли. Верхний лаз не имел двери, а ниже она была сорвана.

Со вскинутыми на боевом взводе «ксюхами» трое десантников прошли в сам бункер вкопанного в землю с нарушенным, но не проломленным железобетонным перекрытием. Картина, что предстала перед ними в свете переносных фонарей, показалась Бурятину дикой, сюрреалистичной. Несколько офицеров вповалку. Кто под обломками мебели, кто посреди бункера. Двое всё ещё корчились в судорогах, у каждого из ушей обильно сочилась кровь, глаза вылезли из орбит, грудные клетки деформированы, с выпирающимися из-под одежды костьми. Руки и ноги вывернуты в каком-то безумном положении. Такой силы была ударная волна разорвавшегося фугасного «Тюльпана». Бурятин, шедший вторым, увидел эту жуткую картину, остановился, у него от ужаса перехватило дыхание, он упал на пол, стремясь сорвать с груди свой знаменитый бронежилет, спасший когда-то ему жизнь, захрипел, судорожно двигал руками, но освободиться от «шкуры дракона» не смог.

– Гера, что с тобой, кажется, никто не стрелял? – лучи двух фонарей высветили корчащегося в нервном припадке солдата.

– Сдаётся, он не переносит трупы, – сказал командир отделения сержант «Серый». – Я раньше тоже замечал за ним эту слабость. Подумал, ничего, привыкнет.

Он склонился над стрелком, сбросил с его головы шлем, стал хлопать по щекам.

– Гера, не малодушничай, это наши враги, нацисты, офицерский состав. Они не чикаются ни с кем, – сказал сурово сержант. – Купленные роботы.

– Жалость на войне – дорога в один конец. Ты же сам был ранен, – сказал «Напарник».

– Был, – Гера от хлопков ладошками по щекам очухался, сел на полу. – Был ранен, но такое возмездие бесчеловечное. Это ж какая боль человеку!

– У любой войны натура палача. Эти цветочки нам навязали, но мы их срежем и букет водрузим на братскую могилу участников, – жёстко сказал сержант.

– Боль по-настоящему наши предки ощущали во всех войнах до нас. Умирали от ран без обезболивающих. А сейчас чуть царапнуло, укольчик! Тогда только спиртом боль глушили, если он был. Отрезали ноги, руки, представляешь – пилой по костям шкрябали. Вот это боль. Моему прадеду в партизанском отряде левую руку пилили. Орал, а терпел, потому что жить хотел. Иначе бы огнёвка[13] спалила, – говорил «Напарник» с грустью в голосе. – Вставай, Гера, ты физически крепче меня, а вот нутро у тебя кисель киселём, протухшее.

– Мне теперь понятно, почему Бурятина из Казахстана «мобка» заарканила и сюда выдернула. Сбежать хотел от ужаса.

– С чего ты взял, сержант?

– Да вот ОБС¹ докатилось от приятеля «птичника».

Бурятин поднялся с пола, зло сказал:

– Действительно, худая ОБС[14], я знаю этого «птичника», он мою невесту увёл. Злобствует. В лесу вовремя нашей облавы, можно сказать, я его спас от растяжки, шёл первый и зацепил в темноте. Упал с осколками в боку, а он меня бросил, как дохлую собаку. Жаль, не успел с ним посчитаться на гражданке. О чём он тебе трепался?

– Ни о чём, только то, что ты земляк и был в бегах от мобилизации.

– Не в бегах, а в командировке в Астане. Вернулся и по долгу, от греха подальше, явился в военкомат. У меня нет ложного патриотизма, как у некоторых. Многие притворяются патриотами, идут на фронт за хорошие выплаты. И погибают. Бабки в пользу родственникам капают. Как на эти гробовые можно спокойно хлеб есть и водку жрать? Я в деньгах не нуждался, зарабатывал в строительной фирме прилично.

– А-а, так ты бизнесом занимаешься. Мы в разных весовых категориях.

– Ошибаешься, я работаю у ловкого и успешного домостроителя вместе с отцом-управляющим.

– Ладно, коли так. За страх во всех войнах платили и платят, мы тут Америку не открываем. Только теперь более щедро отслюнивают бабки. За работу платят, как профессионалам-костоломам. Но мы не из того теста, что наёмники со всего света, сюда рванули за доллары. Вот смотри, британский офицер с холеной рожей дьяволу душу отдал. О нём, что ли, лить крокодиловы слёзы? Его, что ли, тебе жаль?

– Эти шакалы всегда обогащались войнами через чужие руки. И сейчас жируют, стравив славян. Я слышал слова одного иностранного политика: «Самая лучшая для нас операция – это когда русские воюют с русскими», – с ненавистью сказал «Напарник». – Только я бы заткнулся насчет зарплаты. Для сравнения и размышления: московский курьер получает в среднем 130 тысяч рублей в месяц, и никакого риска для жизни. Вечерами кафешки, девочки или семейный круг. Рядовой солдат, то есть мы с тобой, около 200 тысяч рублей в месяц. Под страхом смерти! И никаких девочек и семьи. Чувствуешь разницу? Но всё равно упорно идём в бой.

– Правильно, мы защищаем Русский мир, свою страну с особой цивилизацией, где никогда не было распрей среди наций или народностей. Все на равных живут.

– Не только у нас. Есть во многих странах разные нации. Иран, например, США, Индия. И религии все есть, – не согласился Бурятин.

– Есть, не спорю, а язык свой не забывают. Укропы признают только извращенно русский. Запорожские казаки, которых укропы считают своими родоначальниками, говорили на русском с местным наречием. Современный украинский выдумали наши недруги. Враги горазды на всё, лишь бы мы встали на тропу войны. До чего дело дошло: отрицают нашу Великую Победу. Отрицать так же бессмысленно, как, скажем, отрицать закон Ома. Нацию придумали, она просто младенец с американской соской, ей немногим больше ста лет. Ни Иван Грозный, ни Петр Первый, ни императоры Александры эту часть своей империи не называли Украиной, а называли Малороссией. Это же факт. Чего тут копья ломать. Откололась выдуманная нация от нашей цивилизации, вылупилась, недоношенная, в нацистского грифа с подачи Запада, который хочет взять реванш за поражение Германии. Пусть выкусят. Этой войной мы укрепим свой суверенитет, потерянный в ходе развала Союза, и государственная цивилизация будет необратима.

– Откуда ты такой начитанный, «Серый»? – с ехидной подковыркой спросил Бурятин.

– Мама педагог, историк, натаскивала.

– Ладно, сержант, замнём эту тему, тошнит от неё. Особенно если смотреть на Геру. Я тоже поначалу жмуриков боялся, особенно наших «двухсотых». Сейчас привык и буду бить эту погань, пока земля от неё не очистится, – сказал «Напарник».

– Согласен, закрыли тему. Мы обязаны документы изъять у офицеров, особенно вот у этих, британцев – извечных наших врагов. И я это сделаю с наслаждением, – сержант двинулся в глубину каземата.

Личные документы офицеров, штабные бумаги и карты, что можно быстро отыскать и извлечь, были взяты. Группа, выполнив свою задачу, вышла наружу, отошла к левому берегу острова. В просветах между деревьями то и дело появлялись штурмовики полка, прочесывавшие остров. Изредка звучали короткие автоматные выстрелы, шумел пожар на складах и в лагуне, заволакивая сушу и широкую протоку едким дымом.

– Наша задача выполнена, – сказал сержант, – без лишней самодеятельности стоим здесь, ожидаем дальнейшей команды взводного. Думаю, все точки расставлены.

Ураганный настрой и ход боя, решительные действия солдат, выполнивших свою задачу, обернулись ленивым безразличием.

«Живу дальше», – подумал каждый, а может, о чем-то другом, важном или необязательном, но парни дружно уселись на песчаную с пожухлой травой землю, с наслаждением закурили. Справа сначала защёлкали одиночные взрывы, затем громогласно ахнуло, едко потянуло горящим бензином и автолом. Солдаты из любопытства повернули на взрывы головы, продолжая спокойно курить без верного предположения, что взлетел склад с горючим. И только выкурив сигарету, Бурятин, укрощая сердитые нотки в голосе, сказал:

– Ты меня упрекаешь, сержант, Казахстаном. Я этого упрека не принимаю. Скажу правду: да, я пошёл на эту войну по принуждению, но молча, так сказать, выполняя конституционный долг. Мне не нужна никакая другая земля, нам с отцом хватает дел в Сибири. Зачем нам поруганные и истоптанные войнами земли?

– Я же только что объяснял: мы защищаем Русский мир. Над ним кто только не надругался. Хватит. Дашь откусить палец, оттяпают кисть, а потом всю руку оторвут. Эти земли исторически наши.

– Знаю не хуже тебя. Наши со времен Киевской Руси, – зло сказал Бурятин. – Пришли монголо-татары, разгромили раздробленную Русь. При Екатерине Суворов с Потемкиным били басурман всех мастей, да поляков вернули эти края в лоно империи, обустроили. Недаром города были названы в честь императрицы и её фаворита. Но вот народная власть в лице большевиков, огромная часть которых приплыла из США и Канады совершенно иной веры, получили по зубам от Петлюры и других ярых националистов. Чтобы пришлым комиссарам зубы окончательно не выбили, все земли Новороссии пожаловали укропам. Так, если кратко и общими словами. Я с вами должен исправлять эти перекосы, платить жизнями, увечьями?

– Ты гляди, целую лекцию прочитал! – восхитился «Напарник». – На месте сержанта я бы назначил тебя, Гера, политическим пропагандистом. Только, боюсь, в болото уведешь.

– Уведу я или не уведу, а вот на слуху у меня слова из песни: «Зачем нам, поручик, чужая земля?»

– Речь в песне идёт о турецкой земле, куда бежали остатки Белой гвардии под натиском красных, – сказал сержант. – Твой пример невпопад.

– Пусть, по-твоему, невпопад, но одно важно: эти пришлые уничтожили цвет российской армии и интеллигенции. Выбили «белую кость», чтобы легче управлять быдлом. В этой песне есть другие жуткие строки: «А в комнатах наших сидят комиссары, и девочек наших ведут в кабинет». Зачем ведут еврейские комиссары дворянок, курсисток в кабинеты?

– Сдаётся мне, что твои предки из дворян или офицерства? – глядя в упор на Геру, сказал «Напарник».

– Офицерство всегда было дворянское, но нет, мои предки – переселенцы-крестьяне. Пришли в Сибирь до Столыпинской реформы[15].

– Ты себе противоречишь: то тебе не нужна чужая земля, то ты плачешься о загубленном дворянстве и девочках-курсистках.

– А тебе, я смотрю, не жаль тех, кто всегда вел русскую армию к победам над врагом, кто учил и создавал промышленную державу, которая считалась накануне Первой мировой войны среди ведущих стран, кормила хлебом и маслом европейские народы? А потом в хлебородной стране трижды вспыхивал голод!

– Я же говорю, – ушёл от ответа сержант, – ты половинчатый человек. Определись!

Сержант увидел своего взводного. Тот вынырнул из задымленного леса, приказал:

– Все трофеи с собой, и – уходим, пока укропы не очухались и не накрыли нас кассетками. Уйдём – пусть лупят сами себя.

В то время, когда в разрушенной базе шёл этот разговор, над островом закружила вертушка, облетая место задымленного побоища, ещё раньше появилось несколько дронов-разведчиков, один из них вел оператор старший сержант Егорычев. Всё, что он видел, а видел развороченные блиндажи, горящие склады, перевернутые и раскиданные пушки, а в лагуне – горящие катера, потопленные самоходные баржи. Видел звенья наших штурмовиков и стрелков, высаживающихся на остров. Он ощущал, насколько война радешенька, когда тюльпаны взрывов рождают похоронную музыку, плач матерей и жен, которые на всех континентах плачут на одном языке – языке горя. Война и горе – это почти синонимы. Коль война – значит, горе. К сожалению, не для всех участников – наладчиков войны, к которым относятся управители, финансисты, заводчики. Если бы для всех, то войн попросту бы не существовало, и он бы не наблюдал за прохождением военной операции, не ужасался радостно от разрушений.

Вот появилась взятая в плен совершенно подавленная уцелевшая небольшая группа охранников. Мужикам повезло выжить, хорошее тоже бывает на войне, для них ужас кончился. Для него, Вячеслава Егорычева, продолжается.

Всё, что старший сержант видел с гулко бьющимся сердцем, а также обучающиеся операторы из дивизии, что получали урок практической атаки с помощью расчета Гладышева, фиксировалось на видео, передавалось в штабы полка и дивизии. Только не фиксировалось его нервическое состояние и количество адреналина, который повышает силу и энергию, помогает в стрессовых ситуациях справиться с волнением. Хватит ли его, не надорвётся ли организм? Военный пожар водой не зальёшь, в нём сгорает всё живое, разрушается недвижимое, а также необъяснимое человеческое счастье, сотканное из неизвестных волокон жизни, которые очень уязвимы и ранимы. Ему видится, как он неизбежно грубеет в своих чувствах к товарищам по оружию, к самому себе, старается вести себя рационально, не поддаваться эмоциям в достижении поставленной цели. Если же потерпит фиаско, то жестко будет брать себя в руки, анализировать все за и против, чтобы не наступить вторично на грабли. СВО вытаптывает из него юношескую беззаботность, формирует в нём независимый характер, далеко не тот, что был даже в годы контрактной службы. Он тогда уже понимал суровую реальность военного. Теперь он ощущает реальное значение: кто в бою опускает руки, тот теряет голову. Повисев над островом до тех пор, пока штурмовики не стали отчаливать на свой берег, зафиксировал панораму и вернул аппарат домой. Егорычев знал, что командиры дивизии и полка удовлетворенно констатировали факт свершившегося разгрома базы, сидевшей фурункулом под носом.

– Федор Иванович, жду к концу дня подробный рапорт о проведённой операции, на отличившихся операторов и «бога войны» – наградные, – раздался по радейке сочный и довольный голос командира дивизии.

– Есть! – машинально козырнул полковник Иванов, перебрасывая свою рацию с правой руки в левую.