Моросящий холодный дождь с ветерком до костей пробрал фермера Ивана Савельевича и двух его седоков, дородных женщин, хотя все трое с усердием гребли веслами, сидя в дюралевой лодке. Одна была на корме то и дело подгребала то слева, то справа, выравнивая и ускоряя ход. По движениям людей можно определить, что все трое не первый раз на веслах, и лодка шла ровно, не зыркала по сторонам, как пьяный какой, хотя волна на стрежни била в нос с нарастающей силой. Идти не меньше километра мимо длинного острова, а там через протоку ещё метров сто, где берег отлогий и тянется просёлочная дорога, по которой Иван не раз ходил к сватам в Алёшки на праздники, а то и на пир после осенней страды, поскольку сват тоже хлебороб. И как тут не потянуть горилку, правда, Иван предпочитал больше медовуху со своей небольшой пасеки. Держал для себя. А вот младший сын полюбил пчеловодство и собирался увеличить пасеку в пять раз и брать товарный мёд. А чего не брать, когда тут и липовые рощи есть, и люцерна на поливе, да и гречиха на десяти гектарах ежегодно на его же земле – медоносы прекрасные, можно сказать, незаменимые.

По дороге, конечно, надежнее идти в отступ. Слышно было от знающих людей, что весь левый берег скрозь в минных полях, за ними рвы да неприступные для танков и другой техники бетонные надолбы в шахматном порядке, убегают аж до Запорожской области. Далее колючка висит рулоном. Прикоснись к ней, она тебя сама закрутит так, что не выпутаешься живым. Далее траншеи солдатские с укрытиями, блиндажами, бани и госпитали. Вот куда, слышно, отступили российские ребята. Не выкурит их оттуда никакой укроп с натовцем. Правда, дюже много артиллерии ствольной и реактивной навезено в Херсон за последние дни. И всё западное, устрашающее своей мощью и громадностью.

Наконец клюнула лодка в берег, темень хоть глаз коли. Но у Ивана чутье, как у собаки, не промахнулся, рядом с дорогой ткнулся. На мысу острова заметил, что-то на плаву стоит, не то катер, не то баржа на мели. Иван мокрый весь, за шиворотом дождь струйкой стекает, холодит поясницу, а от самого пар валит, так нагребся, что дыхание стало перехватывать. Было сунулся к дороге, бабы за ним, тут окрик:

– Стоять! Кто такие? – и затвором, слышно, передернул невидимый человек.

– Беглые с того берега, сынок. Из кутузки бежали, не стреляй, мы без оружья, старик да две бабы.

– Больно много говоришь. Руки-то подыми, и женщины пусть поднимут. Вот так, выходите на дорогу, не стойте в траве.

Иван зашагал смелее к дороге, женщины за ним. Только вышли, тут перед ними второй с автоматом.

– Куда вы шли?

– Нам бы пока от дождя укрыться, вымокли, обсушиться, не то простудимся, а так в Алёшки к своим подадимся. У нас руки голые, из вещей ничего нет, только то, что на себе. Мокрое.

– Документы есть?

– Какие ж документы, коли из кутузки сбежали, только что на морде документы нацисты оставили, удостоверьтесь.

– Иван Савельевич правду говорит, – сказала одна из них густым тяжёлым голосом. – Паспорта в столе у того ирода кулакастого остались.

– «Сельский», проводи людей в укрытие, пусть там с ними разбираются.

Из темноты вышел третий солдат с автоматом, в шлеме и в плаще с капюшоном, как и двое первых. Он подошёл к Ивану, обшарил его карманы, подмышки, то же самое проделал с женщинами, скомандовал.

– По дороге марш, дойдём до развилки, свернём налево.

Иван тяжело двинулся, за ним женщины, запахнув на себе плотнее мокрые демисезонные куртки, натянув поглубже береты.

– Вы, сынки, дюральку подальше на берег вытащите. Всё ж добро, жалко, коль собьёт волной, унесёт. А то и вам пригодится, – не мог не наставить на дело солдат потомственный хлебороб-хозяин.

– Не беспокойся, батя, выдернем, спрячем для дела, – пообещали дозорные.

В подсобке караульного помещения, врытого в землю, с электрообогревом, при свете электрической лампы дозорные увидели на лице Ивана то, как красноречиво чернел кровоподтек на всю левую щеку. У женщин не лучше, у одной от синяка заплыл правый глаз, у второй в кровь разбитые губы разбарабанило так, что говорить она нормально не могла.

– Кто вас так разукрасил и за что? – спросил Егорычев, находясь здесь в качестве дежурного.

– Украинский командир, – несмело сказала дама с синяками, – пытали нас всё про голосование в сентябре. За что голосовали? Мы отказывались признаваться, думали, они к нам с добром отнесутся, коль я да Наталья молочное стадо не бросили, остались доить. Не поверили, и с кулаками.

– Валентина наша начальница в сельсовете, говорила нам, уходите на левый берег, так я, дурья башка, эти тоже под стать мне, не поверили ей, остались. Я фермер, они доярки. Дом, землю, технику как бросить, коль наживал всю жизнь. Правда, жену с сыновьями в Алёшки спровадил, а сам с добром своим остался. Думаю: неужто тронут хлебороба потомственного. Мои предки от Екатерины Великой в этих краях хлеборобили. В том веке наши прадеды столько горя хлебнули, что и нам досталась горькая пена! Вся Россия взбунтовалась, вздыбилась, посеяв разор и смуту, а у нас поначалу, до германца, не было того хаоса что в центре. Мои деды как пахали хлеба, так и продолжали пахать. Думали, обойдёт их смута. Рано рты раскрыли – всех Гражданская война под ружьё загнала. Вроде как бы отвоевались, снова за плуги взялись, денно и нощно в борозде, в работе. Земля у нас маслом стелется перед тем, кто её любит, и маслице то впрок такому человеку. Раздобрели деды да отцы наши, из нужды выбились, кроме лошадей да быков, на трактор деньжат с урожая собрали. Ан нет, голытьба всю справную родню хуторскую Новоселова деда с сыновьями в кулаки причислили, согнали с земли, хозяйство растащили, дедов в кальсонах на севера кинули. Поумирали деды, только сыновья их выжили. В тридцать четвертом году разрешение ЦИКа вышло: восстановить бывших кулаков в гражданских правах, но в индивидуальном порядке. Вот мой дед Новоселов, тогда двадцатилетним парубком был, вернулся в родные края. Но дом наследнику не вернули. Тогда он в колхоз вступил. И что вы думаете, на тракторе первый шёл. Потом война. Танкист, бывший сын кулака и сам кулак орденоносцем стал. Обгорелый пришёл домой в сорок пятом и снова сел на трактор. И я от него науку перенял. Люблю орать землицу, хлебушек золотой брать! Думаю, он любой власти нужен, не тронут. Тронули. Руки назад заломили, в контору повели. Прямо с трактора сняли. Пары в последний раз чернил я. Люблю порядок, чтобы по-хозяйски на зиму было всё сделано.

– Больно складно говоришь, дед, вот чай поспел, берите по кружке, пейте с галетами, лучше согреетесь. – Бакатов подал на стол три пол-литровых фарфоровых кружки, налил крепкой заварки, кипятка. Пачку галет вытащил из пакета, перед чашками положил по несколько штук. – Пейте, закусывайте. Еще подбросим.

Иван Савельевич и женщины с благодарностью, обжигаясь, дуя, маленькими жадными глотками стали пить чай, прикусывая галеты. Бакатов глубоко понимал рассказ фермера. Правда, работал на стройке, но земледелием занимался на своём приусадебном участке постоянно с матерью и отцом. Картофель, овощи были всегда свои, да и поросёнка под центнер, бывало, держали, кур-несушек ораву. Яйцо куриное свое годится хоть куда. В стряпню, в супы, в картошку толчёную или яишню на сковороде со сливочным маслом или свиными шкварками. Немалый приварок к столу и зарплате, чем гордился в разговоре перед Егорычевым и лейтенантом.

Чашки у беглецов быстро опустели, и Анатолий добавил кипятка. Заварка к тому времени круче напрела, и чайный аромат разлился по блиндажу. Он и сам хлебнул горяченького, слушая рассказ.

– И что же дальше случилось? – спросил Егорычев.

– То и случилось – мордобой от того, что меня этот зверь спросил: «Почему остался? Шпионить?..»

«Не захотел хозяйство нажитое бросать», – ответил ему.

«Почему семью не оставил с сыновьями?»

«Они меня не больно-то слушают. Шибко самостоятельные. Считай, развод вышел с женой».

«Коль утекли твои выродки, то выходит, против нас голосовали на референдуме?»

«Кто их знает? Я ихний бюллетень не видел, а свой испортил».

Тот, что задавал вопросы, встал из-за стола, подошёл ко мне и глядит в упор.

«Врёшь, по глазам вижу, врёшь».

«Вру не вру, а не проверишь!»

– Он хрясть мне в скулу, сбил с катушек. Подскочил и пинками давай поднимать, орет: «Я тебя слегка только погладил, а ты с катушек! Врёшь, вражина, такого мужика не просто сшибить, поднимайся!»

«Изобьёте, как я стану работать? Мне в пору озимые надо подкормить. Вон какие стоят, хлебушком сыпанут изрядно».

«Ладно, работай под нашим надзором. Я тебе в охранники такого же хлебороба дам, а пока посиди в кутузке, подумай хорошенько, что с нами лучше быть честным».

Кутузки в селе специальной нет, приспособили первый этаж конторы с решетками, окна досками зашили, у дверей часовой. В кутузке две вот эти бабеночки оказались, доярки наши. Битые, в синяках. И я задумал побег. Как пришёл мой страж, я и говорю: «Надо бы сёдня начать подкормку озимой, завтра дождь ливанёт. На сколько дён, только бог знает, урвать надо ведро для подкормки. Пойди, доложи начальнику».

Стражник согласился со мной, поскольку сам пахарь. Вернулся, говорит: «Начальник разрешил, пошли». На дворе утро стояло, до ночи чёрта можно переделать. Тому стражу я вразумляю: «Чтобы споро дело шло, баб возьмём в качестве грузчиков, чтоб самим кули с удобрением не таскать». Мужик согласился, и мы пошли. Поля мои сразу за околицей и стан в двух километрах. Мы туда, а через полчаса загудел мой трактор. Девчата неспешно загрузили в агрегат минералку.

– У меня в лагушке ведро первоклассной медовухи есть, выпьешь, чтобы не скучать? – спросил стражника.

– Чудной ты, Ваня, кто ж откажется, подавай!

Я ему нацедил бидон медовухи, сам кружку дерябнул. Я за рычаги, страж – за медовуху. Весь бидон оприходовал, спит, бедолага. Она хороша для сна. Времечко уж к вечеру. Я девчат в охапку и – бегом на берег Днепра. Он рядом, в камышах лодка-дюралька запрятана, как в схроне стоит. Я на ней рыбалил. Зашли так, чтоб след в камышах не остался, светло же ещё, до ночи час ждать. Вот смеркалось, мы и погребли. Я с закрытыми глазами пройду Днепр в этом месте, так и держу курс на мыс острова, заметил, какая-то там посудина стоит. Не то катер, не то баржа. Сердце обмерло: ото как напоролись на кого-то. Нет, пронесло. Дождь да ветер нам в подмогу. Ткнулись в берег, и вы тут нас окликнули.

– Стой, Иван Савельевич, вы точно на мысу видели судно, или со страху померещилось?

– Видел, девчата мои даже головы пригнули от страха.

– У меня глаз вострый, – сказала Наталья с разбитыми губами, шепелявя, – да и сидела я, как сорока на колу, влево-вправо надо мне веслом править, и видела катер энтот большой, вроде как с пушкой. У Ивана Савельевича зрение село, а у меня – вострое. Из-за леса вам катер не увидать. Там коса каменная идёт, так он за косой той стоит. Ты что же, Иван Савельевич, забыл про косу?

– Есть там такая, каждый год намывает в половодье. А за косой лагуна. Вот там-то, однако, и стоит катер.

Егорычев с Бакатовым многозначительно переглянулись.

– Давай, рядовой, к лейтенанту, расскажи о находке, – понизил голос Егорычев, и к Ивану Савельевичу: – По-вашему, какая завтра погода – дождь?

– Пожалуй, нет, за ночь весь выхлюпает. Но морок будет. Эх, будь сейчас лагун с медовухой со мной, махом бы озноб снял!

– Случись у вас медовуха под рукой, так и не вымок бы, не продрог, по реке бы не шастал в непогоду. Я вам аспирину могу дать, и парацетамол есть в аптечках, как?

– Давайте, добрый вы человек, куртки наши хоть выжимай, мы сильно продрогли. Хорошо, чай согрел, спасибочки! – сказала та, что с синяками.

Бакатов возразил:

– Мне, товарищ старший сержант, на берег надо, блиндаж далеко отсюда, не поймут меня ребята, коли долго задержусь. С лейтенантом как-то сам свяжись. Все равно ночью, при дожде, мы как котята слепые.

– Возражение принимаю, двигай на службу. Подожди, осмотрись на берегу, сможем ли оттуда работать?

– Вряд ли, открытый берег, ни кустика. Трава в пояс жухлая.

– Как же караул?

– Ночной секрет. На день там окоп замаскированный под лисью нору. Нам бы такой не помешал.

– Вот видишь, как всегда, твои возражения дают пищу для размышлений. – Егорычев ткнул кулаком приятеля в грудь, улыбнулся. – Двигай!

Бакатов ушёл. Егорычев остался дежурить, соображая, что до шести часов, до его смены, он привязан к караульному помещению и вряд ли удастся раньше связаться с командиром, который тоже дежурит в «отеле» связи и мечтает на досуге и в тишине о встрече со строгой и властной волонтершей Катериной.