Полковник Иванов после операции на животе лежал в том же отделении подземного госпиталя, куда поступали раненые 65-го десантно-штурмового полка. Из полуночного сна его вывел поднявшийся шум в отделении, в котором размещали раненых с марша. Федор Иванович прислушался к голосам. Из коридора доносился стук колес каталок и стоны раненых. Откуда и какого подразделения, понять было невозможно, но полковник шестым чувством уловил, что это ребята его полка. Он собирался встать и выяснить, хотя ему запретили двигаться в течение суток. Прошло всего лишь несколько часов после несложной операции на животе. Шум не прекращался, раненых было много. В палату вкатили перебинтованного пациента, стали переносить с каталки на свободную кровать, стоящую слева от него. Света было достаточно, чтобы разглядеть человека. Он узнал в нём прапорщика из взвода охраны штаба полка.

Прапорщик был в сознании, пристально смотрел на Иванова.

– Товарищ полковник, вы тоже ранены? – с недоумением, как бы невпопад спросил он.

– Что случилось со штабом полка? – не отвечая на вопрос прапорщика, торопливо спросил Иванов, боясь ответной правды.

– На десятом километре взвод охраны и ещё какие-то машины с людьми попали на мушку корректировщика. Основные штабные машины успели проскочить.

– Каковы потери?

– Точно не знаю, но большие. Били крупным калибром. Командир взвода в тяжелом состоянии, но он успел сообщить в полк об ударе и организовать ликвидацию корректировщика.

– Где сейчас командир взвода?

– Нас везли сюда вместе. Он, пожалуй, в операционной, а может, в реанимации.

В коридоре шум от поступающих раненых смолк, и полковник понял, что поток раненых закончился, персонал успокоился, он решил вызвать к себе дежурную сестру, чтобы выяснить число пострадавших. Кнопка вызова находилась на стене в проёме между кроватями, дотянувшись до неё, нажал. Через несколько секунд в палату вбежала взволнованная медсестра.

– Сестра, это я вызывал. Со мной все в порядке, скажите, сколько раненых поступило из моего 65-го полка?

– Пока десять человек. Пятеро в тяжелом состоянии, их оперируют.

– Что значит «пока»?

– На место происшествия ушли две машины, чтобы вывезти остальных.

– Остальных! Это сколько? – болезненно поморщился пациент, что не ускользнуло от сестры.

– Товарищ полковник, этого пока никто не знает. Я не имею права вас расстраивать отрицательной информацией.

– Вы считаете, мне будет легче лежать и терзаться от неизвестности, какой урон понёс мой полк?

– Я так не считаю.

– Обещайте мне, как вывезут всех раненых и убитых, вы мне сообщите результат.

– Я передам вашу просьбу лечащему врачу. Постарайтесь уснуть, – сказала медсестра и удалилась.

– Прапорщик, есть убитые? – не мог успокоиться командир полка.

– Есть, товарищ полковник. Наш противник не прост, как мы сначала думали.

– Я к такому выводу пришёл давно. – Он хотел добавить: «Что никогда не смотрел на специальную военную операцию иллюзорно, если точнее, на странную необъявленную войну», но передумал, дабы не давать прапорщику неверное толкование его взглядов на действительность.

Сам же полковник вернулся к своему ранению, не как просчету в действиях, а о причинах, более тяжёлых. В каждом событии бывают часы и дни, которые потом вспоминаются либо с удовлетворением от свершившегося, к чему шёл упорно, на пределе сил и возможностей, и от этого счастлив, либо огорчён тем, что потерпел крупную неудачу и ругаешь себя за непростительные промахи, не внял угрозе или не увидел её. Таким часом был удар по его полку на марше. Потери, видимо, большие, словно полк ходил по-сталински в атаку всем составом и попал под артобстрел и пулемётный огонь. Потери невосполнимые. После своего неожиданного ранения отдал приказ начальнику штаба, он его помнит дословно: «Андрей Осипович, думаю, это работа корректировщика. Прикажи прочесать окрестности и оставайся за командира». Что же случилось, не прочесали лесопосадку, вдоль которой шла просёлочная дорога, или враг умело обошёл облаву и, воспользовавшись своей скрытностью, ударил? Это предстоит выяснить, но как бы то ни было, а напоролись на тяжёлый удар, который в конечном счете вытекает из просчетов в выборе идеологии, её значении в боевых действиях, а поражение – зачастую результат пренебрежения таковой.

Майор Высочин, его однокашник, стал украинским националистом, хотя такой же русский, как и я. Почему? Образ жизни изменила экстремистская идеология и его пропаганда. Для неё неважно, какой ты национальности – русский или белорус, татарин или украинец, важно то, как эта идеология сдабривается финансово. Арабская капиталистическая Ливия процветала, людям платили нефтедоллары, в отличие от нашей страны, имеющей нефтяную и газовую экономику. А вот благополучную страну разгромили. Причина – гегемону не нравилось возрождение Ливии, ее самостоятельность и процветание. И не только националисты виноваты, а купленные граждане недалекого ума. Купились на натовскую пропаганду о правах человека, свободе и ценностях, без объяснения сути этих ценностей. И посеяли в стране хаос. Как посеян он был в 1917 году в период двух революций, избиения сословий, то есть своего коренного народа. Что надо было и как говорить лейтенанту Высочину, бывшему комсоргу командного училища, чтобы он стал офицером националистического батальона «Азов»? Страх за жизнь? Возможно. Некуда было деваться? Пленный его сын, тяжелораненый, но нами спасенный, не отказался от националистической идеологии, ругая нас оккупантами. Этот молод, ему проще запудрить мозги и заразить бациллой украинской державности. Ей без разницы, кто ты таков, главное, чтоб ты был ярым русофобом и шёл громить москалей. Но его отец, зрелый человек, воспитанный при социализме с мозгами лидера, кем стал!

Идеологию вершит хозяин-доллар в тесной связке с лондонской идеей тайной колонизации мира через законодательные акты государств, особенно славянских. Например, исключение национальности, что было сделано при президенте Ельцине. Я гражданин Российской Федерации. Татарин, хакас, калмык, мордвин – тоже граждане Российской Федерации. В Венгрии – венгры, в Германии – немцы, во Франции – французы. Хороша ли для меня такая обезличка? Что скажут по этому поводу политологи? Если хорошо, надо доказать и узаконить нацию «россиянин», как существует самоназванная нация в США – американец. Между тем весь Запад нас, россиян, называет русские. По языку. И это правильно, несмотря на многонациональный состав, присутствие в стране всех религий. Народы России хорошо знают русский язык, он государственный, он удобен. Возможно, это и будет на первое столетие единой идеологией. И внедрять её надо с детского сада, школы, вуза. Сейчас государственной идеологии нет, а есть долларовая, предпринимательская. Она выстраивает человека в тот ранжир, какой задаёт купленная власть государства, в котором живёшь. Когда это началось для украинцев? С Брестского мира или раньше? Дался мне этот Брестский мир! Или позднее, с выбранной формы государства, с тех необожженных кирпичей социализма, о которых говорил Владимир Ульянов в конце своей жизни, столкнувшись с массой проблем нового государственного строительства, делая ошибки за ошибками.

О чём пишут и спорят теперь современные философы? Есть ли крупного масштаба теоретики, обжегшиеся на большевизме, полном сломе частной собственности? Он не знает. Как бы крупные мыслители рассматривали украинский конфликт: решаем ли он мирным путём или фашизм надо выжечь огнём ракет? Можно ли эту бациллу уничтожить во всём мире, ведь она поселилась на всех континентах, или хотя бы держать в строгой изоляции, вплоть до ампулы? Кто может взять на себя такую миссию, какая идеология? Коммунистическая не оправдала надежд, не выстояла под напором доллара – родины США. Гуманистические идеи терпят крах. Но только они могут созидать в труде и в мире. Идея построить коммунизм хороша. Но как это сделать? Идея утолить жажду в пустыне верная. Но как найти родник? Конкуренция между людьми и странами всегда была и будет. Пока здоровая конкуренция только в спорте, основа там – мирная почва: сила духа, мышц, таланта. Что и говорить, там сумасшедшая конкуренция, порой исчисляемая долями секунд, но пока без крови. Такова идея спорта, такова воля спортсменов и организаторов. Есть, конечно, допинговые скандалы, но, опять же, бескровные. Спорт как эталон мирной борьбы надо брать в основу мироустройства?

Федор Иванович устал от невесёлых дум и впервые обвинил себя в поражении полка. Есть толкование того, что тогда можно судить о слаженной работе коллектива, если в отсутствии директора предприятия, скажем, в течение месяца, предприятие по-прежнему работает стабильно, значит, директор умело создал подушку прочности своим руководством. Если коллектив быстро стал давать сбои, значит, руководитель – дрянь. Приемлема ли такая трактовка на войне? Сейчас он на это ответить не может. Ревизоры тут снаряды и мины.

Он признает свою вину – вину на своём полковом участке. Кто ж в ответе, не этот же прапорщик, что попал под огонь врага по полковому недосмотру. На ком лежит вина отступления из Херсона? Не на командире полка и не на командире дивизии – на командующем армией, не сумевшего отразить натиск врага и удержать стратегически важный город? Нашлись объективные причины: разрушение Антоновского моста, обрезанное снабжение армии и города. Он уж не раз сетовал на эту рукотворную причину. Чьё рук творчество? ВСУ, конечно, и шапкозакидательство со стороны нашего высшего командования. Головотяпство или хуже? Враг разрушил мост – основную артерию снабжения. И добился результата – отступление русских. Если не хватает живой силы, чтобы отбросить противника за пределы границ Херсонской области и удержать в своих руках город, то почему же до сих пор наши доблестные ракетчики не уничтожают мосты через Днепр, Днестр, Южный Буг? Покажите, где парализованы основные автомобильные и железнодорожные магистрали, перерезаны логистические узлы, разрушены военные аэродромы, которые принимают транспортные самолеты из США и Европы? Жалко разрушать творение рук человеческих, сжигать потраченные громадные народные средства? Главнокомандующий не имеет права на такую жалость, коль решился начать специальную военную операцию. Нашествие римлян на Дакию заставило царя даков взяться за оружие и выступить с войском против захватчиков. Прежде царь обязан принести в жертву своего сына. И он мужественно принес такую жертву.

Какие политические соображения не дают использовать всю мощь армии, какие скрытые от народа обязательства, ибо жалость на войне оборачивается трагедиями в квадрате? Или тут что-то иное, очень страшное?

Иванова до сих пор кошмарят воспоминания о перестройке, проходившей в годы его учебы в училище, и её последствиях. Теперь, потрясенный разгромом штабной колонны полка, он обостренно, кстати, и не раз, возвращается в те времена, связывая их с нынешней войной, с утратой цены нашей Великой Победы над Германией и, в глобальном масштабе, с фашизмом. Мы не шагнули в то благополучие, в достаток народа, которые он заслужил своей борьбой, не возвеличили страну до того уровня, какой по праву должны получить победители, а кровь, пролитая нашими гражданами, стала бы оберегом от всех бед и напастей в будущем и не давала бы опустить знамена могущества державы. Та война продолжается в этой войне, в которой я участник. Не могу сказать, что не было предупреждений. Первым стала, пожалуй, Фултонская речь Уинстона Черчилля[8] в США, которая стала началом холодной войны; промежуточные столкновения в Корее, во Вьетнаме, Афганистане, гонка вооружений, не дающая вкладывать рубль в социалку, в быт, в культуру; сокрушительный разгром СССР в 1991 году; реставрация бандитского капитализма. От всего этого династия Романовых бы сошла с ума или потеряла дар речи.

И было от чего. На протяжении десятилетий шла гигантская холодная война по дискредитации советской власти, эпилогом которой стала перестройка с дефицитом товаров, недовольство народа такой политикой.

Возникает правильный вопрос: а чего вдруг союзники сразу же после победы над Германией всполошились и разработали план низложения Советского Союза?[9] Ответ прост: триумф молодого социалистического производства (надо подчеркнуть – молодого!), шагающего семимильными шагами, скрутившего шею фашизму, идеология равенства и братства – испугали империалистов, и началась коварная, можно сказать, всемирная работа по нейтрализации новой формации.

И вот СВО как запоздалый реванш? Если мы не выиграем, нас сомнут, государство исчезнет, как исчезли скифы, гунны, половцы. Как бы не наделать в этой борьбе непоправимых ошибок. Первую все же допустили: вошли в бой без глубокой разведки сил и настроений противника, его морального духа и экономического потенциала с недостаточно сильной армией, без явных военных союзников, кроме Белоруссии; и, конечно, бесконечная уступчивость. Дружественные страны в этой связи не в счёт. Главным разрушителем плодов Великой Победы, не буду называть промежуточные личности, разумеется, является ненавистный народу генсек Горбачев[10].

«Каков актёр, если не гений, – не раз восклицал Федор Иванович, – каков хамелеон с поразительным свойством софистского красноречия!»

Горбачев, попади он в театр драмы или комедии, блестяще играл бы днём заботливого отца нации, ставящего перед собой сверхзадачу – привести народ к изобилию и счастью, а ночью, без всякого грима, – алчного ростовщика и коварного обманщика, и тоже со сверхзадачей – стать богаче всех банкиров, пусть даже ценой заклания своих близких. Если он был прекрасный актёр, то более талантливыми были его режиссёры. Многоактный спектакль перестройки, где главную роль играл Горбачев, сначала не поддавался никакому сомнению, вызывал живой интерес зрительских масс. Но бесконечно играть с одним напором одну и ту же роль невозможно, и в спектакле наметились сбои. Одни видели изъян игры в уставшем актёре, другие – в устаревшей декорации, третьи догадывались о причинах изъяна, но, не вполне заинтересованные в сворачивании надоевшего спектакля, молчали и ждали его развязки. Режиссура же оставалась на высоте, и никто на неё не кивал. Тандем актёра и режиссёра (западные державы) настолько сплотился, что явился, как и подобает, одним целым. Тот и другой изначально знали друг о друге всё необходимое, опекая и двигаясь вперед только вместе, чтобы довести спектакль до логического конца.

В круге однокашников Красноярского училища были курсанты, весьма увлечённые изучением исторических личностей страны в различные времена и эпохи. В этом круге Иванов слыл весьма начитанным, чаще с критическим уклоном. Разумеется, самый молодой и умный генсек Горбачев приковал к себе огромное внимание курсантов. Мало кто знал, что яркие актёрские способности у Горбачева стали проявляться задолго до его воцарения на партийно-государственном Олимпе. Начались они с тайных контактов со спецслужбами наших врагов в заграничных поездках. Первая из них, вместе с женой Раисой Максимовной, состоялась во Франции по приглашению французских коммунистов. Горбачева там попросту взяли за кадык, сильно надавили на глазах у Раисы Максимовны, пригрозив выложить органам КГБ в случае несговорчивости некоторые неприглядные эпизоды прошлого. Оказывается, и в то время большим секретом не являлось, что Горбачев, носящий в Ставрополье кличку «Мишка-чемодан», непомерно жаден, склонен к делячеству и одновременно дико внушаем и честолюбив. Ходит под каблуком жены Раисы, не менее честолюбивой и транжирки. На эти-то качества супругов обратили пристальное внимание спецслужбы Запада, заведённая папка на коммуниста, подающего надежды, с каждым годом пухла от различного рода компромата, в частности, связи с наркодельцами. Папку пополнял резидент внешней разведки КГБ СССР в Лондоне и одновременно агент британской разведки МИ–6 (с 1974 года) полковник Олег Антонович Гордиевский. Именно этот Гордиевский был приговорен к расстрелу в СССР, бежал в Лондон, а позже баронесса Маргарет Тэтчер, будучи экс-премьер-министром Великобритании, наградила его орденом Святого Михаила и Святого Георгия в лондонском клубе «Карлтон»…

Появление крупной исторической личности всегда связано с движением народов, с их столкновениями, с потрясениями, унижением и разочарованием одних и триумфом других. То есть происходит пир на костях побежденных – в прямом смысле, как это делали полководцы Чингисхана, и в переносном: правители устраивали пиры во дворцах после побоищ и побед удачливых полководцев. И никого не смущало, что вместе с пролитой кровью врагов не меньше пролито крови своих соотечественников. Павших поминали, склоняли знамена, салютовали и свои преступления победители оправдывали фразой «так было угодно богу» либо «такова воля божья».

Подобного пиршества не было после Великой Победы над Германией. Страна защищалась и слишком много принесла жертв на алтарь Победы. Надо было не пировать, а выживать после столь изнурительной и кровавой борьбы, поднимать из руин народное хозяйство. Мы до сих пор скорбим о погибших воинах и мирных граждан, скромно поднимая фронтовые сто граммов.

Став лейтенантом, Иванов со злобным азартом продолжал изучать новоявленного и свергнутого лидера. Склонный к образному мышлению Федор Иванович для убедительности прибегал к метафоричному изображению своих мыслей. Разразившаяся в пустыне буря засыпала цветущий оазис, погребая не только источник жизни, но и самих людей. Оставшиеся в живых восклицали: «На все воля Аллаха!» Подземные толчки разрушали города и погребали под развалинами десятки тысяч человек, а оставшиеся в живых все так же безропотно списывали несчастья на волю Всевышнего. Стихийные процессы на Земле происходили и происходят вечно. В доисторические времена восклицать было некому, хотя природные катаклизмы сотрясали планету с ужасающей силой. Таковы законы природы, скажет атеист, таково движение времени, таково развитие человечества. Без потрясений нет развития, утверждают философы и историки, объясняют с различных сторон явления природы, двигая тем самым научную мысль вперед или явление народу личности. Своей волей выдающаяся личность диктует своё намерение, подчиняет окружение, и оно бросается выполнять приказание, приводя в действие армии, народы – в движение, беря науку на вооружение, подпитывая финансами для скачка в будущее.

В конце ХХ века людям Страны Советов казалось, что такая личность и есть Горбачев, сумевший убедить 16-миллионную партию-гегемон и почти трехсотмиллионную массу народов, что он якобы видит перспективу развития общества и в старых, и в новых рамках, но для этого необходимо перестроиться общественной системе и обществу. Причём впервые в истории человечества это движение будет без столкновения народов, поскольку личность эта не агрессивна и не кровожадна. Замышляя реформы – переделку общества, он в арсенале не имел силовых планов. Застенки и пуля – не его оружие. Его оружие – актёрская игра в патриота, в убеждение позиции здравого смысла, в разумные компромиссы, в свободу мнений и действий. Однако… игра под диктовку враждебного режиссёра.

Убедить собеседника – значит сделать его своим сторонником. С глазу на глаз выполнить такую задачу крупной личности не составляет большого труда. Но перед ним стояли сотни миллионов человек в своей стране и гораздо больше за рубежом. В его распоряжении имелись все средства для такого убеждения, но у его противников, как внутренних, так и внешних, то же самое. Состязание началось.

Сила личного контакта неимоверно велика. Ярые его противники Рональд Рейган, Маргарет Тэтчер становятся если не сторонниками, то людьми, понимающими его цели и идеи. Так казалось народу. И в самом деле, в дальнейшем мы видим, что по многим международным вопросам они почти единомышленники, поскольку понимают, как важны мирные инициативы советского лидера, при этом никто не отказывается от своих национальных интересов, наоборот, в этих инициативах видят их укрепление, подстраивая личность под свои далеко идущие планы.

В чём же причина понимания недавнего врага и потенциального врага, ставшего теперь другом? В силе ума, интеллекта личности, анализе исторического прошлого, из чего следуют правильные выводы: конфронтации – вред, соглашения и договоренности – польза?! И стороны находят, что мирные инициативы – это хорошо, но надо быть очень осторожным, более хитрым, идя на соглашения, и затем эти соглашения употребить в своих целях. Но Горбачев не был осторожным. Он напрочь забыл коварный план Даллеса и судьбоносную директиву ЦРУ. Его распирало от любви к недругам, он готов был проглотить ежа от зарубежной похвалы, хотя видел, что его обманывают. Особенно это касалось военной силы и разоружения. В этой связи возникает вопрос: а не преувеличивает ли народ способности Горбачева? Запад видел в нём внушаемого простачка и притворно восхищался его демократическим мышлением, стремлением к разоружению и дружбе разноликих социальных систем. Скорее всего, да, чем нет. Подтверждением такого вывода ярко демонстрируют воспоминания А.Н. Яковлева[11].

«Горбачев с Рейганом, – сообщил он в своей книге „Омут памяти“, – при мне договорились о том, что надо и Варшавский блок, и НАТО превращать в политические организации. Это не было зафиксировано в соглашении, и американцы нас обманули. Мы Варшавский договор распустили, а они НАТО стали укреплять. Чистейший обман. Говорят, что не было такого соглашения. Да, соглашения такого не было, но договоренность была. Присутствовали при этом шесть человек: Рейган, Горбачев, Шеварднадзе, я и два переводчика».

В народе, характеризуя слабовольного и покладистого человека, говорят: «Ох и простодырый ты, Иван. Тебе любой лапшу на уши нацепит». Так и Горбачев: поверил ягнёнок волку. Яковлев, Шеварднадзе – члены Политбюро и ЦК партии, набрали в рот воды и не проинформировали народ и партию об обмане, не потребовали восстановить статус-кво. Все – одна шайка-лейка!

Сложившийся мир кажется более привлекательным, нежели прошлый. Выигрывает тот, кто умеет хорошо разглядеть старое в сравнении с новым, и вся история тому подтверждение; новое в конце концов побеждает, а старое отмирает, как старое дерево. Но если молодое дерево стоит не на той почве, питается не теми соками, что предназначались, то отмирание произойдёт быстрее. Высаженное деревце для размножения не в те сроки и вовсе обречено на верную погибель, и тут виновато не движение времени, а только лишь неумелый и спешащий сделать дело садовник.

Иванов перенёс сравнение с деревом на новую формацию – социализм. Его нельзя назвать старым отмирающим деревом в окружении капиталистической флоры. Согласиться нетрудно, но социализм погиб в нашей стране. Тут вина не в самой формации, а скорее в учении и садовнике, усвоившем это учение. Стало быть, учение надо исправлять и высаживать дерево в свои сроки, в хорошо подготовленную почву так, чтобы рядом не было недружественных растений и сорняков, способных заглушить посадку. К такому исправлению, казалось, и стремился Горбачев со своими сторонниками.

«Но увы, – с горечью в который раз констатировал полковник Иванов, – верхушка садовников стала торговать Родиной».

И скрытая от партии, от народа торговля эта началась с первых дней перестройки. Сила и могущество страны таяли на глазах у правительства, у ЦК КПСС и экономистов, но, как под флейту колдуна, кобра только поднимала голову, но не нападала, скорее наслаждалась звуками, а народ – речами перестройщика, надеясь на истинные перемены.

За шесть лет горбачевского руководства внешний долг страны увеличился в 5,5 раза, а золотой запас уменьшился в 11 раз. СССР по инициативе Генсека пошёл на односторонние военно-политические уступки, тем самым Горбачев нанёс максимальный ущерб своему Отечеству в истории страны. Ни в одной стране мира НИКОГДА не было такого руководителя. Поэтому своевременно нужен был Общественный трибунал над Иудой для выявления причин, способствовавших его приходу к власти и разрушительной антигосударственной деятельности. И снова увы!

Международный трибунал, как известно, над Горбачевым состоялся в Киеве. Трибунал постановляет:

1. Признать наличие в действиях Горбачева Михаила Сергеевича, Президента СССР, Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Совета Обороны, Верховного Главнокомандующего, признаков состава преступления – измена Родине.

2. За предумышленное разрушение СССР, предумышленное создание условий для массового физического уничтожения славянских и других народов СССР, за преступления геноцида и против человечности Горбачев Михаил Сергеевич объявляется вне закона…

Материалы трибунала направлены президенту России Медведеву, в ООН для привлечения Иуды к ответственности, в Нобелевский комитет – для того чтобы лишить государственного преступника премии мира. Однако никаких действий никто не совершает. Более того, как бы насмехаясь над вынесенным гражданами России приговором, Д.А. Медведев в год 80-летия Горбачеву-преступнику вручает святой орден Андрея Первозванного. Что это значит? То, что мировая закулиса защищает величайшего преступника не только века, но и всей исторической эпохи русского государства, и что в современной России очень сильны прозападные силы? То бишь пятая колонна, как теперь принято называть антигосударственные силы. К сожалению, они окопались всюду и оказывают сопротивление даже в проведении специальной военной операции: вести её вполсилы! Именно вполсилы, как затягивалось большевиками подписание Брестского мира до той стадии, когда германские войска собрались и обрушили свою мощь на страну, парализованную революциями и хаосом.

Полковник устал от дум, снова вернулся к потерям полка.

«Я военный, обязан руководствоваться не политическими мотивами, а военными задачами. И все же есть ли предпосылки моей вины? Думаю, косвенные». Он смежил отяжелевшие веки и уснул тревожным, но крепким сном под воздействием лекарств, не слыша вновь возникшего шума с размещением второй волны раненых, доставленных санитарными машинами с маршрута следования колонны его полка. Спал он тревожно. В ночи ему слышались знакомые голоса. Один, похожий на голос президента Путина, доносился: «Да мы ещё не начинали!» И Иванову кто-то разъяснил, чего не начинали: воевать, громить армию укропов и уничтожать энергетику.

Потом донесся голос, напоминающий тогда ещё генерала и начальника Генштаба Красной армии Жукова: «Киев придётся сдать!», и последовала ссылка на генерала Суровикина, который доказал, что придётся «принимать тяжёлое решение – сдать Херсон».

Третий голос звучал с кавказским акцентом: «Какую чепуху вы несёте, товарищ Жуков!»

Иванов хорошо знал звучавший и мучивший его диалог, он устал его слушать, но он звучал и звучал, временами превращаясь в гром канонады, рвущиеся тяжелые снаряды над штабной колонной его полка. Он силился проснуться, прервать разгром штаба, но не мог. И все же он проснулся от прикосновения к его руке чего-то мягкого и теплого, послышался грудной нежно-тихий голос:

– Товарищ полковник, Федор Иванович, я ваш лечащий врач, хирург Слада Святославовна Гордиенко. Вам пора принимать уколы и капельницы. – Иванов открыл глаза и увидел перед собой склонившуюся к нему молодую, в чепчике, синеокую красавицу. Она не улыбалась, но глаза излучали добро и заботу. – Как вы себя чувствуете? Вас что-то очень беспокоит?

Иванов собрался с мыслями, через минутную паузу сказал:

– Самочувствие нормальное. – Хотел сказать, что голоса одолели, да передумал, могут подумать невесть что, а ему надо скорее в полк. – Который час?

– Девять утра. Сейчас побеседуем, вы примете сначала укол, а потом – капельницы. Как спалось?

– В принципе, нормально, если не считать ночные волнения. Причина – удар по колонне моего полка. Вы об этом знаете?

– Да, я оказывала первую помощь вашим парням.

– Сколько человек пострадало?

– Точных данных пока нет, раненых 16 человек. Жизнь у всех вне опасности.

– Сколько убитых?

– Ровно вдвое меньше.

– Старший лейтенант Мальцев из роты охраны полка жив?

– Да, у него контузия и ранение. Пока находится в реанимации, но будет жить. Ему удалось остановить основную колонну полка и послать группу бойцов отыскать диверсантов и уничтожить. Они выполнили задание!

– Откуда такие подробности?

– Вместе со «скорой помощью» я была на месте трагедии.

– Спасибо, Слада Святославовна. Вы правильно поступаете, рассказав мне детали. Иначе бы неизвестность прободала мою душу и нервы. Предполагаю, что корректировщики двигались следом за группой охраны, которая прочесывала лесополосу, коль удара больше не последовало.

– Совершенно верно, товарищ полковник, мой муж Егорычев участвовал в ликвидации диверсантов и тоже высказал такую мысль. По основной колонне удара не было, хотя она остановилась не дальше чем километр от пристрелянного квадрата.

– Ваши рассуждения убедительны.

– Это не мои рассуждения, а лейтенанта Гладышева и старшего сержанта Егорычева. Об этом они говорили, когда я оказывала помощь двум раненым бойцам из их группы ликвидаторов.

– Эти гвардейцы заслуживают высокую награду, думаю, встреча с мужем для вас была бы хорошим дополнением?

– Я выполняла свой долг, гвардейцы – тоже.

– Вот за выполнение долга с отвагой положена награда!

– Не буду вам возражать, давайте перейдём к вашему лечению.

– Подчиняюсь! – с улыбкой ответил полковник.

Сначала Сладе показалось, что она зря назвала имя мужа. Вроде это нескромно, чисто женская гордость. Рассказывая о нём, возвышает его в лице других, может быть, не совсем заслуженно. А если не совсем заслуженно, то и нескромно. Но почему нескромно, когда она говорит правду, а правда всегда должна торжествовать? Если больше людей узнают о нём истину, ни ему, ни ей худо не будет, никто не пострадает от её рассказа, зато приятно сознавать, что люди увидят, какой у неё отважный муж. Это очень хорошо. Тем более первый человек, кому сказано, – не посторонний, а его командир и должен знать какие у него служат надёжные ребята. С таким чувством правоты и справедливости она стала заниматься с раненым, осмотрев которого нашла состояние раны без осложнений и на вопрос полковника о времени лечения ответила:

– Вы у нас не залежитесь, сутки полного покоя, перевязка, а там недалек день выписки под опеку полкового фельдшера, если он у вас есть.

– Все же срок неопределенный, Слада Святославовна, – поймал он себя на мысли, что ему приятно произносить её необычное славянское имя. – Меня не покидает чувство собственной вины за поражение полка, не предугадал действия противника. А обязан хотя бы на один ход.

– Федор Иванович, не казните себя. Война – далеко не шахматы на доске.

– И тем не менее я командир! – с горечью ответил Иванов.