Командир полка Иванов и начальник штаба подполковник Санин подъехали к понтонной переправе на заходе солнца не в лучшем расположении духа. Но тот и другой стремились, невзирая ни на что, выполнить поставленную перед ним задачу. Полк обязан в тёмные часы суток форсировать реку и сосредоточиться близ указанного населённого пункта, занять оборону на отведённом участке сооруженной линии. Погода благоприятствовала: небо затянуто низкими грязными облаками, моросит жидкий дождь, знобит колючий ветерок. Тучи прикрывали от американского космического глаза живую силу и технику полка, и офицеры были уверены, что переправа пройдёт без налёта авиации и удара артиллерии, поскольку мост сооружен всего сутки назад, а вездесущая разведка не успела донести о новом понтоне. Час пик приближался. Понтонеры держались уверенно, пропуская вереницу гражданских семей с тележками для ручной клади. Толпа на глазах редела, поскольку основная масса гражданских уже прошла днями раньше, и это были последние, зазевавшиеся.

Берег горбатился песчаником, к реке бойко подступала дубрава. Под её кроной стояли палатки понтонеров. Деревья медленно и неохотно роняли листву, обнажая себя и показывая любопытному глазу, кто, где укрывается между стволами. Офицеры сверили график с капитаном саперов и стали ожидать первую штабную колонну полка. Неожиданно, а это всегда неожиданно, раскаляя воздух от скорости снарядов, создавая характерный страдающий звук, ударили взрывы. Они ложились в шахматном порядке с быстротой молнии. Падая на землю, офицеры видели, как командирский вездеход разлетелся на куски от прямого попадания снаряда. Взрывная волна бросила Иванова оземь, и он вскрикнул от боли в животе. Начальнику штаба повезло больше. Он на какие-то доли секунды раньше упал за землю, и его лишь обдало спрессованным от взрыва воздухом. Водитель командира, находясь возле вездехода, погиб сразу же. Адъютанта Иванова от удара спасло любопытство, поскольку он подался к палаткам, что стояли в дубраве.

Взрывы смолкли так же внезапно, как и начались. К упавшим офицерам от понтона бежал командир, с которым минуту назад начштаба сверял график.

– Федор Иванович, как ты, жив? – раздался голос начальника штаба.

– Жив, ранен в живот, посмотри, Андрей Осипович, не задело ли кишки?

Вместе с капитаном от палаток бежали адъютант и санинструктор. Она помогла начальнику штаба Санину добраться до раны. Распахнув китель, завернув гимнастерку и майку, увидела длинную, но неглубокую, словно нарочно прорезанную скальпелем рану на полном мясистом животе, похожую на кесарево сечение. Кровь обильно сочилась из надреза.

– Слава богу, товарищ полковник, осколок прошёл скользя, ни кишки, ни печень не задеты, и ушёл, вспоров одежду. Вам повезло. Даю обезболивающий укол, перевязываю. Отвезём вас в госпиталь, – говорила медсестра, плотно бинтуя рану. – Там вас быстро поставят на ноги. На носилки его, раненому напрягаться нельзя, чтобы не терять кровь.

– Андрей Осипович, думаю, это работа корректировщика. Прикажи прочесать окрестности на маршруте движения полка и оставайся за командира. Долго не залежусь, коль только царапнуло. Попрошу о моём ранении никому ни слова. Слышите, товарищи офицеры? Это плохо отражается на морально-психологическом состоянии личного состава полка, тем более на марше.

– Не беспокойся, Федор Иванович, о ранении пока никому ни слова. Почему же не били по понтону до нас, если корректировщик? – усомнился начальник штаба.

– Налеты были днём, не прицельные, – пояснил капитан-понтонёр. – Сейчас ударили по квадрату прицельно, поскольку появились вы. Это не пристрелка, а охота за офицерами. Моё отделение охраны держит под постоянным надзором прилегающие к реке лесные массивы.

– Хотите сказать, капитан, что им невыгодно мешать отходу?

– Именно так. Не хотят разрушать город, свой же, как-никак, – уверенно ответил понтонёр. – По снабжению, идущему в город, лупят беспощадно. Вот и носилки подоспели, кладём полковника, так, в машину и на левый берег в подземный госпиталь. Он врылся в землю за «зубами дракона». Знаете о таком?

– Разговоры были, но точного расположения пока не знаем, – ответил подполковник Санин, следя, как командира осторожно кладут в машину. На лице читалась печать недовольства и раздражения.

И было от чего – во время передислокации, в которой, казалось, продуман каждый шаг: снятие с позиций с оставлением боевого заслона, движения, занятие новых позиций, устройства на местах, налаживание боевой работы и всего того, что требует переброска полка. Волнение, напряжение, применение богатого опыта. И тут слышишь едва ли не радостное: «Вам повезло!» Какое некорректное, он хотел сказать, дурацкое выражение, но не сказал, переведя на некорректное. Пример: двое разбились в автомашине на горной дороге. Одна, пассажир, погибла, второй, водитель, лишился ноги, получил страшную травму головы, потерял сознание. Ему после операции говорят: «Тебе, брат, повезло, остался жив, против твоей приятельницы». Без ноги, без жены, без машины. Вот это везение, ничего не скажешь!

Впрочем, повезло, осколок не распорол кишки, а только распорол накопившийся жирок!

Прочесывание дубравы группой охраны понтонёров ничего не дали. Обстрела больше не последовало, и первые колонны полка пошли по понтонному мосту. Егорычев с лейтенантом Гладышевым ехали в замыкающем штабную колонну фургоне, в котором находился запасной передвижной пункт связи. Внутри фургон напоминал пассажирский вагон с полками для отдыха и столами для размещения компьютеров и другой техники с автономным питанием. В каждой двигающейся самостоятельно машине работали фары со светомаскировкой. Сидели тихо, прислушиваясь к характерному шуму при прохождении моста. Ушло всего несколько минут, несмотря на ширину Днепра. Почувствовали, что мост пройден, грузовик, плавно набирая обороты, стал выходить на невысокий левый берег.

– Всё, на твёрдой земле, – сказал Егорычев, – до «зубов дракона» рукой подать. Мы их видели, когда отрабатывали пилотаж дронов, товарищ лейтенант.

– Видели, картинка внушительная. Дальше траншеи в полный профиль. Постарались сапёры. Какие наши – неизвестно. Сколько придётся ехать – тоже вопрос.

– Имея землеройные монстры, в течение дня строители выдают километры траншей, – сказал Егорычев, – мне приходилось сталкиваться, плёвое дело.

– Не скажу, что плёвое, – отозвался с возражением рядовой Бакатов, прикомандированный в расчёт в качестве помощника, так сказать, на подхвате: следить за зарядкой аккумуляторов дронов, подносить средства связи, ремонтировать аппараты, готовить пищу, хотя этим мог заниматься водитель фургона. Бакатов имел средний рост, черты лица грубоватые, но с умными широко расставленными глазами, чернобровый. Он обладал неторопливой рассудительной басистой речью. Егорычева парень быстро заинтересовал тем, что на любой вопрос у него готов нестандартный ответ, чаще всего возражающий, но аргументированный. – Больше времени уходит на обшивку стен солдатскими руками. Это столбы, шифер, профлист или доски. Без облицовки стена быстро обрушится.

– Козе понятно, – согласился Егорычев, – так же, как уколы ставят в мышцу.

– Не всегда, – возразил Бакатов, – в вену, например, для капельницы.

– Тоже верно, – отметил лейтенант. – Хороша сегодня ночь, пасмурно. Налета ночных штурмовиков и арты опасаться не стоит. Американские спутники-шпионы тоже не страшны.

– Спутники-шпионы нас не запеленгуют, но арта не безопасная, – сказал Бакатов.

– Это почему же? – воскликнул Егорычев. – «Птички» не летают, спутники ослепли.

– Всегда можно найти альтернативу. Например, услуга корректировщика. При современной связи указал точные координаты заранее, наблюдай за квадратом с безопасного места. Как только в квадрате появились люди и техника, дай условный пеленг, как тут же прилетит крупный калибр с правого берега, – внушительно изрек свою альтернативу Бакатов.

– Точно! – изумился Егорычев, – вот чего стоит умение возражать, хотя Интернет здесь заблокирован и мобильные телефоны не работают.

– Это не возражение, старший сержант, а анализ. У нашего противника вся Европа – поставщик чего только хочешь, а уж радейками точно завалили, – сказал Бакатов.

– Насчёт обыкновенного анализа согласен. Мир построен на противоречиях, достаточно знать, скажем, белое, а чёрное само вытекает из умозаключений, – начал мудрствовать Егорычев.

– Здесь дело не в противоречиях, а в том, что у врага есть на этот счёт портативные рации высокого европейского качества.

– Ну, хорошо, Бакатов, что ты выставишь против того, что женщина рожает через половой орган? – выдал Егорычев, собираясь расхохотаться, и был изумлён ответом, так же как и лейтенант.

– Не всегда, – невозмутимо ответил Бакатов, – плод достают через живот, применив кесарево сечение.

– Егорычев, один ноль в пользу рядового, – рассмеялся лейтенант.

– Минутку, что он скажет против того, что пищу принимают через рот?

– Кто, люди или животные с насекомыми?

– Неважно, сдаёшься?

– Не спеши, у пчёл рта как такового нет, пищу принимают через железы хоботка.

Внезапный тяжелый удар сотряс машину, и салон завибрировал от взрывной волны как живой, в котором находилась дорогая аппаратура. Машина резко вильнула и остановилась.

– Я же говорил о корректировщиках! – выкрикнул Бакатов.

– Покинуть машину! – приказал лейтенант.

Разрывы тяжёлых снарядов ухали неподалёку там, где шли штабные машины и взвод охраны. В темноте ночи вспышки разрывов были ослепительно яркие. На мгновение просматривалось поле с тёмной лесополосой, тянущейся справа по ходу движения. В проране облаков проскользнула почти полная луна, разнося по окрестностям фосфорический свет.

Выскочив из машины, операторы увидели две горевшие машины пехоты, в которой шла охрана штаба полка, крытый грузовик с имуществом и солдатами хозвзвода и еще какая-то машина с личным составом поодаль.

– Вперёд, оказать раненым помощь, – приказал лейтенант, и группа бросилась к пылающим машинам, из которых вываливались живые и раненые солдаты с криками ругательства и воплями боли. В отблесках пламени, которое вырывалось из-под грузовика со стороны поврежденного бензобака, метались силуэты пострадавших.

Расчёт ближнего БМП был поражён полностью, окровавленный старший лейтенант вытаскивал из горящей машины раненого, но живого солдата. Двое в метре от гусениц лежали навзничь без движения, видимо, извлеченные из чрева командиром. Увидев подбежавших военных, старший лейтенант сказал:

– В машине есть живые, быстро вытаскивайте, подхватили – и подальше от дороги. Может взорваться остаток боекомплекта, – сказал и рухнул на землю.

– Егорычев, выполнять команду! Бакатов, подхватил командира! – скомандовал лейтенант, беря под мышки раненого, что лежал на земле. – Быстро понесли.

Оттащив раненых метров на пятьдесят, вернулись к пожарищу, откуда Егорычев вытаскивал раненого прапорщика.

– Всё, живых там нет, лейтенант, надо помочь второй машине.

– Бакатов, подхватывай прапорщика и тащи туда же, в одну кучу. Егорычев, давай за мной, – распорядился лейтенант, и оба ринулись к горящим машинам.

– Лейтенант, отставить! – раздался голос старшего лейтенанта, который, спотыкаясь, брёл к машинам. – Видишь, вдалеке маскировочные фары, это идут наши подразделения. Возьми своих людей, двух-трех из хозвзвода, и прочеши лесополосу. Там корректировщик. Он сидит тихой крысой где-то недалеко. Найди и уничтожь. – Он вытащил из подсумка портативную рацию и стал связываться с идущей колонной в километре от места происшествия.

– Егорычев, Бакатов, где ваши автоматы? Быстро взяли из машины, и за мной! – резко и властно отдавал команды командир расчёта, что дисциплинировало солдат.

Лейтенант Гладышев ринулся к грузовику. Уцелевшие солдаты снимали убитых. Егорычеву не нравилось, когда мертвых называли двухсотыми, а раненых – трехсотыми, как это пошло из Афганистана в 40-й армии. Здесь не Афган, своя земля, и умирают на ней русские ребята от русских же, ставших подданными Украины – враждебной, завистливой и бескомпромиссной, а потому жестокой. Мертвым всё равно, как их называть, а вот раненых – как-то не по-человечески. Неприятно примерять к себе живому это слово – трехсотый. Оскорбительно даже.

Егорычев первым оказался у грузовика, где увидел двоих солдат с автоматами, которые несли какой-то ящик. Он – к ним:

– Лейтенант, есть двое с оружием. Отставить ящик, рядовые, за мной.

Солдаты, не опуская ящик, остановились в нерешительности.

– Кто вы такие, чтобы приказывать? – сказал один из них, и Егорычев узнал в нём Геру Бурятина. Торопливо подошёл лейтенант.

– По приказу старшего лейтенанта взвода охраны, поступаете в моё распоряжение. Наша задача – группой из пяти человек прочесать лесополосу и ликвидировать корректировщика, который засел в посадке, – командирским голосом, не терпящим возражений, распорядился лейтенант.

– Не имеете права, у нас другая задача, – зло огрызнулся солдат, в котором Егорычев узнал своего соперника.

– Отставить вашу задачу. Срочно выполнять новую.

– Я не могу, у меня другой приказ!

– Вы трусите?

– Я обязан явиться по назначению к ротному. – Солдат дернулся в сторону.

– Я приказываю, за мной! Иначе применю оружие. Старший сержант, вперед, я замыкающий, – приказал лейтенант. – На ходу проверить, заряжено ли оружие. Войдя в лес, двигаться парами.

Группа бегом направилась к лесополосе, и Егорычев не увидел того, как к месту разгрома подошла санитарная машина, из неё выскочил санитар, медсестра и лейтенант медицины Гордиенко, чтобы перевязывать раненых. В отблеске горящей техники доктор увидела уходящую группу бойцов, и фигура одного из них, с высоким шлемом, какой она надевала на своего мужа в последние минуты перед расставанием, показалась ей до боли знакомой.

«Неужели это Славик?» – пронеслось в голове, она же знала, что муж в Херсоне, и вполне вероятно, что мог оказаться здесь. Слада хотела окликнуть Егорычева по фамилии, но расстояние было приличное, а шум, созданный людьми, попавшими под огонь и звуки машин, остановил её. Она лишь проводила взглядом уходящую к лесу группу, успокаивая себя тем, что просто ошиблась и это некоторое сходство парня в камуфляжной форме с мужем не что иное, как мечтательное воображение встречи, неожиданной, а потому вдвойне счастливой, чему она иногда предавалась в час перед сном, улетучилось. Доктор успокоилась и принялась осматривать старшего лейтенанта, который из последних сил хрипел в адрес группы, торопя её взмахами рук.

– Успокойтесь, вам нельзя двигаться, много потеряете крови, – говорила доктор, освещая раненого фонариком, что находился у неё на шлеме. – Туже руку, туже бинтуйте. Бок у вас в крови, введите, сестра, обезболивающее. Бинтуем бок, и раненого в машину.

– Отставить, доктор, в машину! Вы видите огни сзади нас или нет? У меня что-то со зрением, – спросил старший лейтенант хриплым, скрипучим голосом. – Это очень важно.

– Там сплошная темень, ни светлячка.

– Внимательней, доктор, смотрите, очень внимательно!

– Не видно ни зги!

– Слава богу, встали! Спасены! Теперь можете меня нести в машину, – разрешил командир. Рация у него запищала, но он отключившимся сознанием уж не слышал её. Так, с ожившей рацией, его занесли в салон.

Доктор склонилась над вторым раненым. Вдруг в лесу раздалась автоматная стрельба, ухнула граната. Слада вздрогнула, и страх за людей, ушедших в лес, где вспыхнула перестрелка, разрастался. Теперь она была уверена, что знакомая фигура – это Славик.

– Вы знаете номер вашего подразделения? – спросила она солдата.

– Шестьдесят пятый десантно-штурмовой полк.

«Да, это полк Славы».

Перевязав раненого, она торопливо прошла к машине, заглянула в салон, где лежал старший лейтенант, который пришёл в сознание и что-то тихо говорил в рацию, после паузы спросила:

– Вы знаете тех, кто ушёл в лес? Там идёт бой.

– Не знаю. Бой – это хорошо. Бьют корректировщика. Наверняка он там не один. Мы – это его работа.

Доктор Гордиенко, более встревоженная за судьбу группы в лесу, вернулась к раненым, перевязывала раны, а сама прислушивалась к перестрелке и думала о муже, о том, что Славик у неё ловкий, его не так-то просто сразить, поймать на мушку в этой непроглядной темноте. Он выйдет из схватки победителем, в помощь ему будет та выучка, которую обрёл во время прежней службы и теперь на базе переподготовки. Она верила и знала, что вера всегда в выигрыше, а уж её вера, основанная на любви, подавно принесёт хорошие плоды и вести.

Резкие автоматные звуки уходили в сторону севера, к Днепру, откуда порывами дул влажный ветер. Выстрелы яростнее вспыхнули в той стороне, куда указывал старший лейтенант. Видимо, ударили солдаты той колонны, что шла и была остановлена раненым. Стрельба быстро смолкла, и там загудели моторы, засветились маскировочные фары, медленно поползли, освещая перед собой лишь ближайший кусок дороги.

– Что же вы, боец, о себе не беспокоитесь, не перетягиваете руку бинтом, кровь-то хлещет, – услышала Слада сердитый голос медсестры. – А если бы мы задержались, так бы и изошёл кровью?

– Нет у меня пакета, сестрёнка, новых не выдали, а какие были, израсходовали раньше. Сказали: на новом месте получите.

– Вы слышите, Слада Святославовна, что говорит солдат? У них нет индивидуальных пакетов. Я уже сталкивалась с таким безобразием: снабженцы не довозят.

– Не только пакетов нет, боекомплект урезан, – пожаловался словоохотливый раненый солдат. – У меня в запасе один рожок всего. У остальных так же. Воевать нечем. Экономить на патронах – гиблое дело, всё равно что со смертью в прятки играть.

– Что-то он напутал, – отозвалась Гордиенко, – не может такого быть.

– Ничего я не напутал. Как Антоновский мост грохнули, снабжение усохло, как река в пустыне. Спасибо, сестрёнка, за помощь, что-то у меня голова закружилась. Будь у меня пакет, разве бы я не перевязал рану? Перевязал бы. В глазах темнеет. Ладно, руку на перевязь да пойду, сестрёнка. Сам дойду до машины, не беспокойся. Вспоминать буду твои тёплые ручки.

Через несколько минут доктор осмотрела машину, она была полностью загружена ранеными.

– Сержант, езжайте с санитаром в госпиталь, мы остальных досмотрим. Разгрузитесь, и немедленно назад.

Гордиенко отдала приказ и стала всматриваться в сторону лесополосы. Выплывшая на несколько секунд луна тускло моргнула светом, и Слада увидела, как у лесополосы тёмными пятнами замаячили фигуры солдат. Ей показалось, что они несут на себе двух раненых. Сердце у доктора сжалось. Теперь она была уверена, что там её Славик, но нет, с ним ничего не случилось! Группа остановилась, тяжёлая ноша опущена на землю, двое склонились, а третий побежал в её сторону, к фургону, что стоял недалеко от догоравшего грузовика и чадящих БМП, огонь на одной из которых каким-то образом удалось потушить. Доктор больше не могла наблюдать и бросилась к людям у лесополосы. Она подбежала и в темноте по голосу узнала мужа.

– Вот чёрт, ни у кого нет бинта, как же мы воюем! – говорил Егорычев зло.

– В фургоне есть аптечка. Бакатов, попытайся пригнать сюда машину. Вот, кажется, медицина спешит.

– Слава, это я! Кто из вас ранен?

– А говорят, чудес на свете не бывает! Не верю своим глазам! Слада! – Егорычев вскочил и бросился навстречу жене, срывая с головы шлем, сгрёб её в охапку, притиснул к своей груди, закованную в бронежилет, и стал быстро-быстро целовать в губы, в щеки, в глаза, в которые любил смотреть до бесконечности, и почувствовал слезы. Слада плакала от радости. Она, ошеломлённая, стояла и плакала. А он целовал и целовал её мокрое лицо. Она не чувствовала слёз, а только с благодарностью принимала поцелуи и сама стремилась поцеловать мужа, бормоча что-то и плача.

– Доктор, разрешите вашу сумку, – услышала она голос лейтенанта и почувствовала, как чьи-то руки выгребают бинты и вату.

– Слава, милый, довольно, раненые ждут помощи.

– Да-да, один из них Гера Бурятин, он приотстал от нас и напоролся на растяжку с гранатой, весь правый бок в осколках. Его срочно надо доставить на операционный стол. Второй – его напарник, ранен в ноги.

– Гера здесь? – с недоверием сказала Слада и склонилась над раненым, включив на своём шлёме фонарик.

– Слада, это я, спаси меня во имя моей к тебе любви!

– Гера, я сделаю всё что смогу. Сейчас придёт санитарная машина, увезём тебя вместе с другими в госпиталь, прямо на операционный стол.

– Его спас отличный бронежилет, – сказал Егорычев, – у нас таких нет.

– Подарок отца, «шкура дракона», – морщась от боли, сказал Бурятин. – Меня силой заставили идти в лес вот эти люди, хотя не имели права распоряжаться моей жизнью. Кругом не видно ни зги. Я вам что – пушечное мясо?

– Мы туда же шли по приказу, но пушечным мясом себя не считаем. Шли врага ликвидировать, – резко сказал Егорычев.

– Мальчики, не надо спорить и показывать свой характер, – взволнованно сказала Гордиенко. – Как же снять бронежилет, чтобы обработать раны? С такими мне не приходилось сталкиваться. Вот что, даю необходимые уколы, ждём санитарную машину.

Доктор быстро ввела необходимое лекарство с помощью уколов.

– Что там со вторым раненым? Он живой, что-то его не слышно?

– Живой я, терплю. Под выстрелы диверсанта попал после взрыва гранаты под ногами Бурятина, – сказал солдат. – Левую ногу ломит.

– Где теперь диверсанты? – спросила доктор.

– Их зажали с двух сторон, двое погибли от наших пуль, одного с радейкой, раненого, взяли в плен подоспевшие десантники, – сказал Егорычев.

На просёлочной дороге, где недавно попала под обстрел штабная колонна, обтекая разбитые машины и глубокие воронки от крупнокалиберных снарядов, шла основная колонна полка Иванова. Возле раненых, которые остались не подняты госпитальной группой, засуетились батальонные фельдшеры и санитары.

Доктор Гордиенко осмотрела рану солдата на ноге. Она была сквозная, пуля задела кость выше колена. Обработав её и перевязав с помощью Егорычева, Слада спросила:

– Слава, какие у вас дороги?

– Наша машина тоже разбита, будем ждать буксировку, у нас в салоне дорогое оборудование. Ты где теперь будешь находиться?

– Я в госпитале, ты знаешь, уже больше месяца. Нас эвакуировали в подземный, что расположен неподалеку отсюда. Потому, находясь на дежурстве, я по первому сигналу оказалась здесь. Вот и наша санитарка идёт.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло, – усмехнулся Егорычев, – иначе неизвестно, когда бы встретились.

– Жуткий и печальный случай, Слава, а вот для нас с тобой, язык говорить не поворачивается, счастливый.

– Война все законы на дыбы подняла, всё перемешала, как салат. Смерть царствует над чёрным миром фашизма, она всему приказчик.

– Не ожидала от тебя такого мрачного настроения.

– Ничего, пройдёт. Заваруха больно крутая вышла. Укропы перехитрили наше боевое охранение, хотя лесополосу прочесали. Я одного диверсанта срезал почти в упор. Секунда – и он бы меня. Второго лейтенант убил из пистолета почти в упор. Третий – старший, ушёл. Да напоролся на наших парней.

– И все же будь более оптимистичен. Ты же никогда не унывал, – в голосе Слады чувствовалась тревога, и Егорычев ругнул себя за выказанную секунду страха.

– Я буду стараться не унывать, оставаться самим собой и свои мечты о тебе не хоронить под взрывами снарядов. Я рассчитывал вырваться в госпиталь в Херсоне, чтобы проведать своего земляка Бугаева и разыскать тебя. Не удалось из-за нового назначения…

– Бугаев тот, что напал на пленного, наш земляк? – удивляясь, сказала Слада, на полуслове оборвав Егорычева.

– Да, он мой друг из Сухобузимского, наши кровати целый год стояли рядом! Где он сейчас?

– На протезировании в Ростове или в Москве. Слава, милый, тебя зовут, да и мне пора. Мой телефон всегда заряжен, если снимут запрет на мобильную связь, звони. Сообщи, где встанете. Будет оказия, вырвусь к тебе или ты ко мне. Лучше всего пиши на полевую почту.

– Слада, я теперь оператор беспилотников, наша группа охотников-разведчиков – первая в полку. Ты это должна знать. Я очень доволен таким назначением. Ну, я пошёл, зовут, до встречи, родная, – Егорычев жадно поцеловал жену в губы и, оторвавшись от неё, побежал к своей группе, которая стояла у фургона, взятого на буксир. Колонна благополучно прошла через пристреленный участок дороги. Подать сигнал о появлении в квадрате живой силы и техники некому.

Егорычев с ребятами ехал на прицепе. Он не хотел пугать Сладу своим мрачным состоянием души после схватки с врагом, как говорится, один на один, с глазу на глаз. Охотник почти всегда первый видит предмет охоты, ибо он осторожен и в любую секунду готов сгруппироваться, привести в действие своё оружие. Засадный тоже настороже, но он меньше всего ожидает нападение именно в данную секунду, и весь внимание в ту сторону, откуда может прийти опасность. И если охотник не попадает в поле обзора, хотя в лесу в тёмную ночь он весьма ограничен, то и не будет замечен, что и случилось с группой. Не зная местности, леса, парни сначала углубились в чащу, но быстро вышли на окраину лесополосы и повернули влево, снова углубляясь в лес. Так они оказались за спиной у диверсантов, что вели наблюдение за северной стороной посадки, вдоль которой пролегала дорога. Корректировщики ожидали появления следующей части колонны в обозначенном и пристрелянном квадрате, чтобы дать короткий сигнал к артудару, накрыть полк реактивными боеприпасами.

Егорычев шёл чуть впереди Бакатова и держал палец на спусковом крючке. Лейтенант маячил тёмным пятном в нескольких метрах. Бурятин с солдатом из виду были потеряны. Вдруг Егорычеву бросилось в глаза стоящее впереди дерево с необычным утолщением.

«Человек!» – молнией полыхнула мысль, утолщение шевельнулось, и Егорычев с пяти метров рубанул короткой очередью из автомата. Следом слева ухнула граната. И отрывистые пистолетные выстрелы лейтенанта. Старший сержант послал в ту сторону, где ухнула граната, несколько коротких автоматных очередей. Бил наугад, подозревая, что это работа третьего диверсанта.

– Егорычев, вперед, кто-то уходит! – Гладышев несколько раз выстрелил из пистолета по направлению шума бегущего человека, зарядил новую обойму. – У наших ребят были гранаты или нет?

– Не знаю.

– Я видел у них только автоматы, – сказал Бакатов.

– Тогда это граната диверсантов. Крики слышите?

– Похоже, ранены?

– Скорее всего. Будем преследовать, потом вернёмся. Вперёд!

Где-то впереди, метров в сотне, раздались дружные автоматные выстрелы.

– Это наши ребята из основной колонны.

– Как бы на их огонь не напороться. Там целый взвод, бьют густо. Не уйдёт, гадёныш! – мстительно сказал Егорычев. – Надо подавать голос выстрелами в воздух.

Егорычев выпустил в воздух несколько коротких автоматных очередей, в ответ такие же прозвучали от встречных солдат. Минуты через две стрельба стихла. Гладышев и Егорычев вышли из леса, их бодро окликнули:

– Братва, свои! Диверсант взят, ранен. Как вы? – На краю леса стояли трое парней.

– Мы в порядке, наши ребята ранены в перестрелке. Надо спасать.

– Кто ещё пострадал?

– Взвод охраны и машина с людьми, а также из хозчасти подбиты.

– Есть «двухсотые»[7]?

– Есть, – хмуро ответил Егорычев, и группа направилась к раненым.

Возбужденные боем операторы ехали на прицепе в вышедшем из строя фургоне. Молчали. Каждый переживал схватку по-своему. Егорычев эту маленькую баталию уж в который раз прокрутил в уме. Он сознавал, что не успей он первый нажать на спусковой крючок, нажал бы тот, что, стоял у дерева. Тому не повезло. Кому-то из двоих должно было повезти. Из двух спортсменов чемпионом становится только один. Из двух офицеров кто-то один носит погоны генерала. Из двух инженеров кто-то выходит в начальники. Из двух палачей может ли быть добрее кто-то из них? Голову приговоренному узнику всё равно же надо рубить! Из двух правителей кто-то неизбежно будет успешнее и станет диктовать свою волю соседу, как спортсмен диктует свои условия скорости или силу кулака. Кто-то должен быть выше, подчинять своей воле другого, тут важны методы, выбранные лидером. И горе, если лидер в душе палач.

Да-да, всё зиждется на противоречиях. Добро и зло, день и ночь, счастье и горе, любовь и разлука, жизнь и смерть. И так во всём. Идеала нет. Человек обязан находить компромиссы. Поскольку всюду противоречия, потому на Земле вечно существуют мир и война. Такова карма человечества, от неё не уйти. Или можно уйти? В этом и есть суть человечества? Прогресс, скачок прогресса достигается через войны. Совершенствование оружия, как ни прискорбно, связано с прогрессом, оно и поставленная задача совершенствования ускоряют прогресс. Тут спорить не приходится. Мы этому все свидетели. Создание ракет без науки не могло произойти. Специальная военная операция всколыхнула общество, сплотила его, и военная промышленность резко стала расти, ожили после развала десятки заводов, люди получили работу… через смерти своих соотечественников.

– Рецепт один, старший сержант, – совершенствование самого человека, формирование его высокой нравственности – дело тысячелетий. Технический прогресс не проблема. Он в последние века идет семимильными шагами. Совершенствование и полёты вверх освоены, а нравственность топчется почти на месте. Доказательство – эта необъявленная война! – сказал Бакатов, словно подслушивая монолог Егорычева, поскольку и сам раздумывал о подобном.

– Человечество давно научилось летать вверх, – вставил своё слово молчавший Гладышев, – Бакатов прав – воз нравственности и ныне там. Антагонизм тенденций стал яростнее, а конфликты – более кровавыми.

– Такой крови, как во Второй мировой, слава богу, больше нет. Американского президента Трумена, сбросившего две атомные бомбы на Японию, остановили. – Егорычев горько усмехнулся. – Совершенствование через просвещение, так, что ли, Бакатов? Наивная формула. Император Александр Первый робко шёл на реформы, хотя жаждал их. Но его пугливая натура не смогла противостоять напору дворян-крепостников. Тогда он возложил освобождение крестьян на просвещение, мол, чем просвещённее будет барин, тем гнёт его уменьшится. Не вышло. Гнёт не ослаб. Его преемник – брат Николай Павлович, мог воспользоваться силой декабристов. Их было немало: и в армии, и при дворе, и среди помещиков, жаждущих отменить крепостное право, принять самую передовую Конституцию, какие существовали в Европе. Царь на диалог с декабристами пойти не захотел, может, струсил или не хватило ума? Ленин с большевиками этакие мечтали, залив кровью страну, усыпав трупами города и деревни, собирались построить социализм и коммунизм едва ли не в бытность одного поколения. Смешно и горько! Просвещение в Советском Союзе было на мировом уровне, однако что мы получили – реставрацию капитализма и войну, в которой принимаем самое активное участие, убивая себе подобных. Чего не хватает народам – просвещения, этого совершенствования? Увы! Чего-то большего, а чего – никто не знает.

Совсем недавно Егорычев наивно умилялся своей свободой на гражданке, мечтой о будущей любви к прекрасной девушке, но в поисках таковой уверовал в слова цыганки. Как оказалось, мечта сбылась: он встретил Сладу для будущего счастья, но очутился в неволе, захлестнутый сетью военной операции, из которой так просто не выпутаешься. Пришло понимание, что образ прошлого, характер страшной борьбы страны за своё существование, возвращается, и он вместе со своими боевыми товарищами должен повторить подвиг прошлых поколений. Иначе чёрные силы фашизма устроят на земле славян концлагерь с пыточными застенками, в которых, по их задумке, навсегда сгинет русское общество, превратившись в карлика на коленях. Тот рай, что был в промежутке между двумя войнами, российский солдат отстоит, в числе которых и он, Егорычев, которому ещё надо родить своё продолжение – сына или дочь, обессмертить имя этим продолжением. Но если оно не состоится, то страна и Земля в целом обеднеют. Потомки гуманного отца не могут быть агрессивными, но миролюбивыми, несущие свет в будущее, не забывая о грозном прошлом.

Машина вдруг остановилась, послышались крики, прерывая мысленный монолог Егорычева:

– Выгружайся, прибыли на место!