Случайно встретив Ферапонта на Ваганьковском, Алёна влюбилась с первого взгляда. В буквальном смысле, о чём при случае весело извещала окружающих, – да, звучит банально, однако было именно так, и плевать на чужие ухмылки. И когда вдруг – потом выяснилось, что вовсе не вдруг, он караулил её в Батурино, – увидела Ферапонта в доме Ульяны, приняла мгновенное решение: «Не отпущу!». Потому и бросилась к деду с просьбой позвать его за семейный стол. А потом, опять-таки с первой встречи наедине, поняла, что внешность не обманчива и что угадала она его не только по внешности: Фера оказался тем мужчиной, о каком мечтала её задорная восторженная натура. Замуж за него она выскочила пулей и не ошиблась.

Однако после первых радостей счастливого замужества начала её одолевать душевная смута, всё чаще вспоминала она Маяковского – «любовная лодка разбилась о быт». Хотя мысли вертелись не вокруг быта, а хозяйские хлопоты доставляли радость, образ разбитой лодки не давал покоя. Личность творческая по складу ума и профессии, она осознала, что семейная жизнь требует жертвовать душевным влечением, которое проснулось в ней после знакомства с Трофимычем. Самоотверженно – иначе она не умела – отдавшись обустройству домашнего счастья, включая рождение ребёнка и держа в мыслях второго, а возможно, и третьего, Алёна отодвинула в сторону общения в писательской тусовке. На праздные поездки в Москву и времени-то не было.

Но сердцу не прикажешь. Ни в любви, ни в порыве к тому, что венчает знаменитую пирамиду потребностей Маслоу, – к самовыражению. Между тем малаховское бытие ограничило и возможности добывать заказы от модельных агентств. Креативные мозги Алёны пребывали в простое, и чуткий на душевные переливы Ферапонт уловил её смятение. В какой-то погожий день вытащил в сад небольшой, наверное, столетней давности круглый столик на одной разлапистой ножке, вкусно накрыл его и позвал:

– А ну-ка, моя дорогая, иди на расправу. Будем думать, чем сердце твоё успокоить. Докладай.

Фера умеет создать настроение. Они очень славно посидели под яблоней, не спеша уговорив бутылку какого-то греческого сухого красного. Алёна исповедалась искренне. Легко на душе, когда не в тоскливом одиночестве, а вместе с понимающим тебя мужем ищешь отдушину для своей неуёмной натуры. Правда, сколько не рядили, ничего путного не сообразили. Однако поддержка Феры раскрепостила, позволила всерьёз думать, как «скрестить ужа и ежа». А уж если Алёна за что берётся, жди удачи! Взялась за Ферапонта, и результат вот он, налицо, в буквальном смысле.

И через пару недель в интернете появился блог с интригующим названием – «Девки, ау!». В устах мужчины слово «девка» звучит пренебрежительно, даже оскорбительно. И совсем иное дело, когда к девкам по-свойски обращается женщина, сама себя панибратски, вернее сказать, по-сестрински тоже называющая девкой. Тут собирательное женское «девки» начинает звучать столь же призывно, как «мужики» у мужчин.

Но название гроша ломаного не стоит, ежели сразу не задать тон, не каркнуть, ради чего ты подруг скликаешь. Объяснить не нудными рассуждениями, а примером в лоб. Несколько дней мучилась Алёна «первой строчкой», пока не отстучала на клаве «Инструкцию для тех, кто ищет мужа»:

«Девки! 100-процентная удача! Записывайте, что делать, чтобы мужик стал вашим.

1. Заинтересованно молчать, когда он говорит, упаси Господи делать замечания, ни в коем случае не перебивать, часто кивать в знак полного согласия с любой его чушью. Улыбаться обязательно! Скептические полуулыбки противопоказаны.

2. Ваш взгляд должен выражать восхищение, вы должны выразительно играть бровями, демонстрируя преклонение перед его выдающимися знаниями и незаурядным умом; если позволяет тема – вплоть до щенячьего восторга.

3. Никогда, ни в каких ситуациях не задавать ему неудобных вопросов.

4. Вы обязаны с видом знатока поддержать любую его идею, независимо от того, о чём он вещает, – о бозоне Хиггса из квантовой физики, о женской моде или о грядках с огурцами.

5. Надо каждую минуту демонстрировать ощущение его нужности вам, делать вид, что вы не можете решить без его совета ни одной проблемы, будь то покупка продуктов в магазине, выбор причёски или подбор телепрограммы для вечернего просмотра.

6. И последнее – что касается внешности. Ему не надо знать, что коса толщиной в руку, украшающая вас, на самом деле сплетена из жалкого пучка волос, оставшихся от пережога сушуаром или климазоном в салоне.

Девки! Русским по белому пишу: сто процентов, при соблюдении этих правил, мужик будет ваш! Даже если это задрот с засаленной гривой.

Ждите дальнейших указаний».

Алёна угадала: от скуки в инете полно женщин, которым в «кайф» весёлый заигрыш по мужскому поводу, и её инструкция из шести пунктов мигом разрослась в сто раз – повод и стиль для шуток были куда как удачны. А дальше – больше. По складу ума выдумщица, затейница, Алёна вбросила в инет другую забаву: по этикету за столом мужчина уделяет внимание даме справа, а вы, вот уж беда, сидите слева – что делать? Новый простор для шутейных фантазий вызвал уйму откликов. Потом учила девок убеждать мужика в своей незаурядности, доказывая, что через три перины могут почувствовать горошину. А серия «Девки, ау!» и вовсе отозвалась горячими спорами. Алёна написала:

«Какое вино пьют женщины? Даю наводку: известно, белое вино предпочитают расчётливые светские львицы, которые не пьянеют. А что любят те, у кого ураган внутри? А кокетки? А женщины, уверенные в себе? Ну-ка, девки, саморазоблачайтесь».

Этот пост дня три сходил с ума.

Она нащупала потешный стиль и в своей манере подкидывала нелепые вопросы. Расцветка ткани «леопард» и «горошек» – на все времена, вы в чём ходите? Почему бодипозитивные дамы обожают леопардовые лосины? Брошь в стиле бохо – покупаете или ваша фантазия? У каких мужчин синяя обувь? У вас накачанные утиные губища или брови-ниточки? Почему у футболистов жёны на одно лицо, будто с конвейера? А дальше – про букли, блонды, кружева, про бабетту с бантом. И вдруг вопрос, который девок напряг: какие мужики носят брюки с низкой посадкой и чтоб сзади обязательно торчали дорогие трусы?

Среди моря комментов попадались суперсмешные, Алёна поражалась остроумию женщин и вечерами забавляла Ферапонта экспромтами френдесс. Но оба знали, что блогерская забава – не самоцель, а разминка, настройка творческого мышления. Алёна, давно освоившаяся в писательской тусовке, слышала от кого-то байку об Ахмадулиной, которая писала, обложившись томами Цветаевой, Ахматовой, Блока. Ни о каком плагиате речи не шло – гении прошлого были для неё первой скрипкой, по которой дирижёр настраивает оркестр.

О той байке Алёна вспоминала неспроста – втихую она слегка баловалась рифмой. Но пожиная блогерские лавры, решила: а чего таиться-то? Почему бы не публиковать в интернете свои поэтические опыты? С незыблемой верой в свой талант, какая отличает истинных графоманов, она считала, что её стихи по тусовочной шкале тянут на оценку «очень даже». В отличие от стишат, которыми что ни день метят инет иные дамочки, доросшие на убогих виршах аж до секретарей Союза писателей. Впрочем, карьерных планов Алёна не строила, стансы, сонеты, оды и прочие кантаты её сочинения были литературным фастфудом. Ферапонт добродушно посмеивался:

– Охота пуще неволи!

И вдруг Ульяна предложила перебраться в Москву, на Люсиновскую! Алёна, истосковавшаяся по столичным общениям, загорелась, и Ферапонт без колебаний поддержал. Во-первых, с его профессией подыскать дело в столице не так уж трудно, а во-вторых, торопиться-то некуда. Философски, но со знанием жизни изрёк:

– Ездить на работу из Москвы в Малаховку гораздо удобнее, чем из Малаховки в Москву.

Прощаясь с Малаховкой, Алёна подарила свою идею «Девки, ау!» одной из рьяных френдесс, но весёлое интернетное происшествие осталось в воспоминаниях.

Переезд в Москву, в квартиру, где Алёна родилась, они отметили обедом в Доме литераторов.

После замужества она пропала, но её помнили, были ей рады, официантки пришли в восторг от того, что она пожаловала с мужем. И Алёна прежде всего просветила Феру относительно ресторанных подробностей ЦДЛ. Арт-кафе, в котором они обедали, некогда было большим фойе с пуфами и креслами для бесед, столы здесь накрывали лишь по случаю Нового и старого Нового года, когда в ЦДЛ крутили ночную эстрадную программу с иностранным фильмом, и жаждущих встретить праздник в злачном месте было с избытком. Сама Алёна, правда, не застала те клёвые времена, однако ей подробно о них рассказывали. Не бывала она и в старом писательском ресторане со знаменитыми дубовыми стенами и огромными цветными витражами – вход с Поварской. В этот роскошный, со вторым ярусом зал, где Горбачёв принимал Рейгана, её водили на экскурсию, но сейчас там очень дорогой кабак, для супербогачей, писатели туда не ходят. Впрочем, и здесь, в Арт-кафе, писатели – не частые гости, как говорил деда, у них купила притупила. Сюда чаще заглядывает эстрадный бомонд, ресторан клубный, спокойный, никто не просит у знаменитостей автограф.

А писатели… Здесь есть знаменитый нижний буфет, где дешевле и можно пропустить по рюмочке. Там своё сообщество. Во всяком случае, так было… Как сейчас, неведомо, из-за Малаховки от них оторвалась…

Уже во время обеда вспомнила, что к Арт-кафе примыкает Пёстрый зал, стены которого расписаны четверостишиями и рисунками литературных корифеев прошлых лет, – после каждого ремонта настенную живопись скрупулёзно восстанавливают. И перед десертом показала Ферапонту историческую достопримечательность ЦДЛ.

Расплатившись по карточке с 30-процентной скидкой, – член клуба! – Алёна в экскурсионных целях повела мужа в полуподвал, в уютный нижний буфет, где за столиками гудели небольшие компашки. По рассказам ветеранов, именно так гудел когда-то от нескончаемых посиделок величественный Дубовый зал, где «взирал на мир из-под столика» гениальный Николай Глазков. И уже давно подмечено, что передислокация гудящего писательского сообщества из парадного, в старинном особняке, Дубового зала в полуподвал ЦДЛовского новодела образно напоминает, что литература свалилась в крутое пике и неизвестно, выйдет ли из него. Острословы всё чаще шутят, что слово «нижний» надо бы писать с заглавной буквы, ибо Нижний буфет ЦДЛ стал символом писательского отрицательного престижа – любят у нас идиотские мемы вроде «отрицательного роста».

Пообедали они на славу и решили, что иногда, по финансовым возможностям, будут заглядывать в Арт-кафе с его отличным меню и знатной, подчас узнаваемой публикой. Но события повернулись так, что в скором времени Алёну пригласили в Нижний буфет, где собиралась рядовая писательская тусовка.

Трофимычу стукнуло сорок, и, согласно теории о смене поколений, он встал в очередь на признание его сочинительских заслуг. Но двери в зал писательской славы были глухо заперты на три засова, в них бессмысленно стучаться или ломиться, по мнению друзей Трофимыча, их предстояло взламывать. Впрочем, возможно, этим займутся следующие сорокалетние, а нынешним суждено справлять юбилеи в Нижнем буфете. Хотя и на такой денежный подвиг был способен не каждый. Накрыть стол в Нижнем писатель, живущий литературным трудом, мог лишь при наличии горячо любимой жены с профессией, дающей сносный семейный доход. Правда, кое-кто умудрялся жениться так удачно, и даже по нескольку раз, что его сразу назначали гением, с сопутствующим финансовым содержанием. Но Трофимыч считал, что тоже преуспел в личной жизни, – его жена была провизором, и её заработок позволял писателю, лишённому социальной халявы, включая отказ в больничных, отметить юбилей в Нижнем буфете не только дежурными бутерами со стопкой.

С этого и начал взявшийся томадить Карагач:

– Отрадно, что юбиляр помнит заповедь Аль Капоне: словом и пловом можно добиться большего, чем одним лишь словом. Господа пловожоры, здоровеньки шалом. Велком дринк! Начнём по маленькой напитком молодости нашей. Мы так избалованы ресторанным обжорством, что для поднятия аппетита нужен аперитив.

– Фейхтвангер делил людей на сытых, пресыщенных и ненасытных, – с ходу откликнулся всезнающий Буцдарин. – Прошу уточнить наш статус.

– А я прошу без свиста с галёрки. Сперва пригубим. Первый тост за… за… Кто зачинщик?..

Народу Трофимыч созвал не так, чтобы много, – уместились за тремя сдвинутыми столами, – однако по меркам маломерного Нижнего буфета солидно, как и подобает писателю, широко известному в узких приятельских кругах.

Вообще говоря, насельники Нижнего буфета являли собой пёструю шатию-братию. Большинство из них объединяла приязнь к русскому слову и ладу, зудящая фантомная боль от ампутированного величия русской литературы, а также страстное чаяние, словно напалмом, жечь сердца людей своей нетленкой. Здесь кучковались литмастера на все руки, путёвые пацаны – разумеется, по писательским понятиям, – подручные с закулисной литкухни, находчивые штукари и напыщенные пустоплёты, младописы и писательская баламуть, живущая литературными скандалами. Спускался сюда и некий уникальный понторез, для которого ложный престиж был важнее заработка. Клиенты Нижнего буфета годами варились в литературной среде, умели отличать живые ростки словесности от генно-модифицированных, выращенных на питательных растворах Минцифры, и не погрязали в глубокой толерантности, позволяя себе костерить не только либералов, но также турбопатриотов.

Но тусовка, в которой Трофимыч считался одним из мэтров, выделялась на общем фоне более высокой долей глубокоумных смысловиков, актуальщиков и умельцев воспарять духом. Кроме того, за ними водился серьёзный писательский грех: они не только писали своё, но и читали чужое, опускаясь даже до чтения книг, написанных теми, кто не числился в их тусовке.

На счету Трофимыча не было крупных фолиантов, но в творчестве он обращался к реальной жизни и понимал происходящее лучше многих. Его мнение звучало весомо, к его оценкам прислушивались. В итоге личностный авторитет успешно компенсировал скромные литературные успехи в виде сборников рассказов и публицистических статеек. Поэтому Карагач, не нашедший зачинщика для первого тоста, ударился в общие суждения:

– Сто лет назад историю делал человек с ружьём, а сегодня… человек с рублём. Недоброй памяти Ходор даже навалял книжонку с таким лейблом. Стыдное время! Истинные подвижники отечественной словесности, к коим принадлежит наш юбиляр, не в поле зрения новой литературной номенклатуры, захватившей власть и провозгласившей, что в России поэт больше не больше, чем поэт. Трофимыч! И словом и делом ты вдохновляешь нас противостоять корпорации литдельцов, нагло назначающих в классики прихлебателей и родственников. Наше дело правое, и мы выпьем за то, чтобы твой 50-летний юбилей отмечали в Дубовом зале!

– Ну, Валентин, ты и дерзнул! – воскликнул Коля Лучинский, опрокинув рюмку и наскоро закусив ломтиком селёдки. – В Дубовом зале! Фабрика грёз… Туда без миллионных гонораров не сунешься.

Карагач отмахнулся:

– Дубовый зал – это рекламный слоган, понимать надо. Тебе что, не зашло под кипу? Символ и стимул процветания! В Дубовом зале любая пешка ферзует.

Сидевший рядом с Алёной Томулец подал голос:

– Мужики, у меня шок от вашего шоу. Да-а, два дебила – это сила. Вас пучит от пафоса. Вы не осознаёте наше время. Читатель уже по рублю берёт за каждую прочитанную страницу – что дальше-то будет? А вы всё пыжитесь.

– Достоевский вообще писал в долг, – влез Буцдарин.

Все позабыли о Трофимыче, и он, обратившись к тамаде, напомнил о своём существовании:

– Ты тоже хорош со своим тостом. Неужто не знаешь, что в Дубовый зал попадают только через постель с властью?

Карагач развёл руками.

– Стратеги из моей рюмочной, рядом с домом, считают, что суета дней указует в сторону самобытников и заединщиков.

Томулец без тоста громко обратился к юбиляру:

– Трофимыч, главное, чтобы ты не захлебнулся в таланте! Такое, увы, бывает со стяжателями громкой славы.

– Прикрути фитиль… Твоей самолётной литературой только время убивать. А за выпивкой у тебя, как обычно, приступ логореи.

Алёна хорошо знала регламент дружеских застольных тусовок. После первой рюмки они упражняются в колком остроумии, после второй разговор становится серьёзным, а после третьей начинается самое забавное – стирка грязного писательского белья. Само собой, под первой рюмкой, как под второй и третьей, подразумевается не одиночный залп, а салют из тостов, сопровождаемых бурными словоизлияниями.

И верно, минут через двадцать Карагач постучал вилкой по бутылке.

– Друзья, мой орлиный взор видит, что Гриша Пылаев изготовился к тосту. А Гриша, как вам известно, ни слова в простоте не скажет. Гриша, давай…

Пылаев, среднего роста, широкий лицом и в плечах, медленно, без рюмки поднялся; нагнетая внимание, разгладил усы, кашлянул.

– Вы здесь бражничаете, а за окном настоящая война. Недавно был в Донецке… – Повысил голос. – Мужики, в Донецке жуть что творится. На фронтовую линию меня не пустили, но и в городе снаряды рвутся, кровь, раненые, убитые… Вроде бы об этом говорят, пишут. Но мало показывают страшную донбасскую беду. Пока сам не увидел, не понимал, что там происходит и куда катится жизнь. – Почти криком: – А она к войне катится, мужики, к войне! Как вы не понимаете?

Пылаев оглядел молчащий стол, обратился к Трофимычу:

– Извини, я твой юбилей порчу, но Донбасс, он нас всех касается, тебя тоже.

– Да ты что! Наоборот! Гришка, вот те крест, я тебе благодарен. Донбасс, и верно, всех касается. На Комсомольском, 13 он в теме, а в Доме Ростовых его чураются. И я, чудак на букву «м», упустил из виду, слова не молвил. Гриша, кабы не ты, потом меня угрызения…

Табулец поднялся с рюмкой.

– Гриша, думаю, не ошибусь, если скажу спасибо от всех митингующих за этим столом. Выпьем за геройский Донбасс, а потом у меня будет вопрос. За Донбасс! – Не крякнув, мастерски влил в себя водку без глотка. – Теперь вопрос. А почему либерально-премиальная элита из Дома Ростовых про Донбасс ни гу-гу?

– Самозваная элита, – поправил Лучина.

– Читайте Языкова «К не нашим», полтора века назад всё предрёк, – подсказал Буцдарин.

– Да и мы ни гу-гу, если бы не Пылаев, – самокритично отозвался Трофимыч.

– Мужики, да ведь я в Донбасс, считай, случайно закатился. По личному интересу, никто меня туда не слал, никому до Донбасса дела нет.

Тут уж Алёна смолчать не смогла:

– Почему же никому? Оттуда Прилепин не вылезает, книгу написал.

От неожиданности все молча уставились на неё. Наконец Карагач сказал:

– Устами женщины глаголет истина, она права, а мы, словно гопота литературная, тащим одеяло на себя. – Хитро поиграл бровями. – Так что, за Прилепина?

– А ты с ним родня? – прорезался Костя Непша, и все заулыбались.

– Ладно, – примирительно сказал Карагач, – за Прилепина пить не будем, у него своя родня, кроме неё он никого знать не знает. Его лилипуты самые крупные. Какое дело ему до нас, а нам до него?

Трофимыч перегнулся через стол:

– Гриша, надо бы отдельно перекинуться по Донбассу. Созвонимся. – Кивнул Томульцу. – С тобой тоже. А то и втроём пересечёмся.

Алёна давненько не бывала на таких заседаниях. И слушая застольный трёп слегка подвыпившей тусовки, ловила себя на мысли, что за десять лет эта среда заметно изменилась. Когда-то младописы жили беззаботно и весело, ибо на пивной загул им хватало, а ни в чём другом они не нуждались, ибо верили, что впереди их ждёт великая писательская слава. И забавлялись развлечениями вроде конкурса рассказов о походе за грибами. Сегодня это были другие люди. Прежний задор сохранился, но стал злым, порой ядовитым; на лицах даже в минуты веселья тень озабоченности, которая, в понимании Алёны, отражала тревогу за творческое будущее. Избрав писательскую стезю, к сорока они осознали, сколь много на ней рытвин, провалов, капканов, волчьих ям и прочих препятствий. Поняли, что эпоха, на которую выпала их творческая судьба, им не благоприятствует. Алёна помнила назидание деда о сорокалетних и, вглядываясь в знакомые лица, гадала, кому суждено стать литературным перегноем, мульчей для следующих поколений, а кто сумеет возвыситься над каверзами правящих бал литературных второстепенностей.

Томулец тихо спросил:

– Как тебе вообще-то живёцца? Муж кормит? На жизнь хватает?

– Нормально. А если что, и я могу подрабатывать.

– Ты-ы? Как это?

– Да просто. Ещё студенткой сдала экзамен на московского гида, а по новым правилам получила лицензию, скликаю по инету группы экскурсантов. Тоже копеечка… Кстати, удивляюсь, что никто из писателей таким макаром не подрабатывает…

Томулец почесал в затылке.

– Интерессссно…

Пылаев, удерживая внимание к своей персоне, продолжил донецкую тему:

– Донбасс, он ещё во многом советский. Мне там байку рассказали, с подтекстом. При Советах сколько хошь крыли начальство на заводах, а на Красной площади – не смей. Теперь наоборот: на Красной площади власть ругать можно, а на заводах – боже упаси, выгонят, и не пикнешь. Разница, однако.

Сидевшая напротив Алёны большегрудая Нина Бусецкая хмыкнула:

– О Советах столько ложных мифов… У моей бабули книга есть 1955 года выпуска, «Кулинария», 30 тысяч рецептов. За ней жуть как гонялись, по ресторанам в ту пору не шастали, дома готовили, зато вкусно. Вот как жили… А сейчас дороговизна, не подступишься.

– Когда женщина говорит о высоких ценах, – флегматично вкинул Непша, – это значит, она неудачно вышла замуж… Да, кстати, мадам Кедрова, мы тебя сто лет не видели, как ты?

Ну, за Алёной не заржавеет:

– В отличие от тебя, не глохну от «Эха» и не мокну под «Дождём». Смотрю, ты бороду-то сбрил, а куда умище деть, не знаешь.

– Он сейчас философский роман пишет, – сердито пояснила Бусецкая. – О том, что должно дорожать раньше, яйца или курица? Лавры вялотекущего Водолазкина покоя не дают.

– Водолазкина не трожь, – вмешался бдящий Буцдарин. – Водолазкин живёт по Вяземскому, который прав во все времена: у нас мыслящие не пишут, а пишущие не мыслят.

– Об этом расскажи в доме Нирзнее, они тебя с крыши скинут, – предостерёг Трофимыч.

Пылаев снова повернул в свою сторону:

– В Донецке мне литератор из ветеранов, который много в Москве отирался, тоже байку рассказал. При Советах, говорит, литературные бонзы боялись писателя, который приходил в Дом Ростовых в стоптанных башмаках. Такому плевать, что о нём думает начальство, и он может врезать. А сейчас сами в кедах ходят, маскируются.

– Не-е, который шумит про эпоху коротких текстов, а сам под Золя романы кропает, он не в кедах, – махнул рукой Лучина.

Буцдарин, стоявший на стрёме, поспешил пояснить:

– Пушкин писал, что проза требует мысли и мысли. А карликам с длинной тенью это зачем? Серая тля…

Карагач, утерявший бразды правления, шумно вздохнул в пространство:

– Шифером шурша, едет крыша не спеша…

– Свара своры варваров! – Подхватил Лучина. – Кстати, Серёга, помнишь, ты рассказывал про Мурманск? И что дальше?

Томулец пожал плечами.

– А ничего… Вот-вот полтинник стукнет, а он по-прежнему как дрессированный пудель. Своего за душой ничего, все статьи – дженерики, цех холодной штамповки. Всего-то и заслуг, что не пьёт, не колется и бороду отрастил. Чуть кто заденет его покровителей, бросается на выручку… За выручкой. А мы для него территория пустоты, так и пишет.

– Ты о ком? – тихо спросила Алёна.

– Ты его не знаешь, мой приятель из Мурманска.

– Из Мурманска?.. А фамилия?

– Сергейцев.

– Тот, который когда-то в «Му-му» был? Который на Дальний Восток летал?

– Ишь, запомнила. Он теперь во все дыры лезет, да без толку. Я говорю: чего суетишься, ты в своём Мурманске перезрел и перегнил, надо было свою идею разрабатывать, не на подхвате жить. А он твердит, что пиар костей не ломит, и своего патрона с Шолоховым равняет. Не понимает, что вагон для курящих фимиам вот-вот отцепят. Тот ещё зоил.

Трофимыч, про которого совсем забыли, поднялся с рюмкой в руке.

– Дамы и господа, мы знаем, что те, кто там, на верхах, – сделал неопределённый жест, – грозят нам анафемой за литературное непослушание…

– Великого Лескова либералы десять лет травили, – перебил Буцдарин.

– И не пора ли напомнить им, что такое настоящая канонада? Помните, Хрущёв называл писателей артиллерией крупного калибра?

– Ой, да ладно пылить-то! – воскликнула Бусецкая. – Сегодня мы даже не газовый пистолет, а духовое ружьё, да и на нём мушка спилена. Начнёшь шуметь, до тебя сразу доищутся, без порток останешься. Мне Татьяна Полонская рассказывала, как это у них делается.

– А-а, это та лесбушка-хохотушка с будуарно-тротуарными глазами, которая в Переделкине делами ворочает?.. – влез Непша. – А вообще-то нам пора создать какую-никакую кассу взаимопомощи.

Буцдарин, у которого в тусовке была своя роль – к каждой странице он давал сноски петитом, – глубокомысленно изрёк:

– Куприн жаловался на свирепое мрачное безденежье, и Бунин дал ему из Нобелевки пять тыщ. Куприн весь мир об этом оповестил, писал про «наредкость кстати братскую помощь», чтобы и другим повадно было поддерживать русских писак, – Пушкин, Пушкин так нас называл!

Трофимыч громко вернулся к своей мысли:

– Так вот, чем настоящий писатель может ответить на угрозу замалчивания? А я отвечу: писать, писать и писать! Они – менеджеры с организаторским талантом, ничегошеньки не читающие, понятия не имеющие о процессах внутри словесности. А мы-ы двигаем литературу вперёд и отодвинем менеджеров в сторону. Писать-то они не умеют.

– Трофимыч, ты так ничего и не понял! – закричал Лучина. – Они же борются за право писать плохо! Словарный мусор – их стихия, дудки ты отправишь их в утиль. А они тебя как пить дать сольют!

Нашта поднялся.

– Ладно, мужики, мне пора сматываться. Домашние обстоятельства… Трофимыч, ещё раз мысленно обнимаю и желаю.

– Пошёл нести добро в массы, – комментировал Лучинский. – Первый раз фиксирую преждевременное уползновение из-за накрытого стола. Ты у нас еретик, Костя. А еретик опаснее безбожника, это известно.

Карагач, понимавший, что не справился с ролью тамады, начал жаловаться, что жестоко просчитался, добавив в пиво рюмку водки. Бусецкая громко объясняла сидевшему рядом Буцдарину, что в алгебре минус, помноженный на минус, даёт плюс, а тот твердил, что песня совсем о другом – о том, войдёт или уйдёт в историю повитый славой мастер громыхающих фраз. Лучина внушал Трофимычу, как важен для литературы исторический факт: на похоронах урну с прахом Горького нёс Сталин; а ещё Сталин назвал Демьяна Бедного литературным хламом, и всё это громче громкого вопиёт о внимании вождя к литературе. А что сейчас? Трофимыч эти соображения считал слишком вычурными, упрекал Лучину в том, что тот режет рыбу ножом, и ругал прозу, витающую в абстракциях, далёкую от реальной жизни и полную смысловых пустот. Миша Пылаев возмущался в пространство по адресу некой похотливой потомственной писателки, которая беременела от писателей, излагая свои мерзкие похождения в особо извращённой, а вдобавок русофобской форме. Томулец жаловался Алёне на творческую засуху и, миль пардон, снова интересовался её семейной жизнью, ибо ждал запоздалого первенца. Алёна отвечала, что мама рада, счастлив папа… Карагач, опомнившись, объявил народ, который начал расходиться по-английски, источником зла и, вспомнив Маяковского, утверждал, что среди идиотов, оставляющих на столе недопитые бутылки, он впервые…